Интервью с Атморави 28 ноября 2014 года (часть 1/4)

28 ноября 2014 года Тамбов в очередной раз посетил хэдлайнер «Лесной Акустики-2014» Атморави. Перед концертом он нашел время для интервью, организованного свободным объединением Rising Sun и блог-шоу «Рефлекс» на радиостанции XRadio. Вашему вниманию предлагается расшифровка беседы, в которой принимали участие:

  • Атморави – музыкант, автор и исполнитель;
  • Людмила Тетушкина – журналист, корреспондент портала ВТамбове;
  • Павел Терехов – фотограф, ведущий XRadio, организатор фестиваля «Лесная Акустика» и первых концертов Атморави в Тамбове;
  • Любовь Баздырева – организатор семинара Атморави «Голос сердца, тела, безмолвия»;
  • Галина Романова – фотограф.

DSC_5677

Первая часть интервью повествует о тренинге «Голос сердца, тела, безмолвия», эзотерическом развитии Атморави, Индии, развитии музыкальной культуры России и Запада, онлайн-продажах музыки, различии записей и концертов, творчестве Тори Эймос.

 

Павел Терехов:  У нас, на самом деле, планировалось сегодня более официальное мероприятие, но, как выяснилось, Тамбов по пятницам не спит, и всех журналистов направили на еще более официальные мероприятия — кого в больницу, кого в молодёжный театр. 

Людмила Тетушкина: А что будет завтра? Какой-то мастер-класс, связанный с голосом? 

Атморави: Да. Это не столько связано с голосом для тех, кто хочет на сцене выступать, сколько с голосом для тех, кто не может даже в дýше петь. То есть для людей, которых запугали в детстве, задавили. Ну и в принципе, таких большинство в нашей ситуации, к сожалению. И через какие-то упражнения, через какие-то простые техники медитации и наблюдения я буду пытаться дать людям поддержку в том, чтобы свой голос как-то признать, полюбить.

ЛТ: А зачем это нужно, признавать и любить свой голос?

А: Иначе ты живешь в стрессе, ты не можешь себя выражать. Всё время себя осуждаешь и сравниваешь с другими людьми, не позволяешь себе цвести тем цветком, которым тебя замыслила Вселенная.

ЛТ: То есть, основная задача не просто голос раскрыть, а раскрыть самого человека?

А: Ну естественно. Как один аспект, ведь всё раскрыть очень сложно. Нужно поступательно двигаться. У каждого человека есть своя линия, и разные люди предлагают разные методы раскрытия себя, своего творческого потенциала. Но голос это очень важная вещь, это то, чем мы общаемся, как мы связываемся с внешним миром. То есть голос — это такая важная история.

ЛТ: А вы в первый раз, или уже вели когда-нибудь мастер-классы? 

А: Я проводил такие группы, но они больше были на движение ориентированы, на танец.

ЛТ: Контактная импровизация? В этой области? 

А: Ну не совсем, у меня свои методики. (смеется)

ЛТ: Вы, наверное, этим увлекаетесь, я в блоге у вас читала про расстановки… 

А: Точно. 20 лет уже этой эзотерическо-медитативной теме.

ЛТ: Это так интересно, расскажите мне, пожалуйста. 

Шри Ауробиндо

Шри Ауробиндо

А: Так получилось, что я еще в школе заинтересовался различными книгами. Мне даже сложно вспомнить, что послужило отправной точкой, может, песни Бориса Гребенщикова. Там было намешано что-то из индийской философии, и я стал ей интересоваться. И потом, как бывает с некоторыми, наталкиваешься на других людей, которые дают тебе книжки, статьи какие-то, вещи.

Я познакомился с одним парнем, который книжки продавал, а я очень книжки любил читать, с пяти лет. И он мне посоветовал книжку Сатпрема про индийского мистика Шри Ауробиндо, который был из богатой семьи, получил образование в Англии, потом вернулся в Индию в XX веке, и стал одним из тех, кто активно участвовал в освобождении Индии от Британской империи. И он, по совместительству, был еще такой серьёзный философ. В этой книжке Сатпрем, его ученик, француз, описал взгляды Ауробиндо, и так я узнал о медитации впервые.

У Ауробиндо есть такая идея, что каждый из нас — такой приёмный аппарат, который воспринимает мысли, производимые вселенским разумом. То есть мы не являемся теми, кто производит мысли. Эта идея показалась мне невероятной, и медитация в понимании меня, читавшего книгу, была в том, чтобы попасть в состояние безмыслия, то есть избежать, или как-то уклониться от влияния этого потока мысли.

ЛТ: И получается? 

А: Ну получается, да. В принципе, медитация не просто для того, чтобы уклониться, это процесс наблюдения, когда ты, используя различные методики, в том числе голос, движение, или випассана, то, что Будда разработал — это наблюдение дыхания. Наблюдаешь, что происходит внутри, или что ничего не происходит, как мысли приходят, уходят… Сложность в том, чтобы не отождествляться, не говорить, что я — вот эта мысль, не бежать за нею дальше.

Ошо

Ошо

Я встречал и других людей, одно за другое цеплялось, а потом мне попалась в руки книжка Ошо, «Совершенный мастер» называлась. Для меня это стало переворотом, я понял, что это моя тема. А после этого была группа, приехал какой-то ведущий, который объявил, что может поделиться своим опытом с желающими, и мой друг, который мне книжки давал, говорит, вот, пошли — хороший мужик! И я пошел. Это была пятидневная группа. Как есть групповая психотерапия, так и вот это — смесь элементов психотерапии и коллективной энергии — клёво! Больше всего происходит, более красочно, сочно. Это было достаточно крышесрывательски, и с этого момента жизнь стала сильно меняться, точнее, я стал ее менять. В дальнейшем я стал просто двигаться, двигаться, меньше стало компромиссов, больше Ошо читал, и в какой-то момент понял, что он является для меня Мастером.

ЛТ: И вы поехали в Индию, да?

А: Это был 1992-93 год, в Индию поехать было сложно, потому что мне было 18 лет. Где взять денег? Денег не было даже на то, чтобы покушать. Помню, я работал, продавал матрешек на улице… А в Индию билет стоил 500-600 долларов, как скоро у нас здесь будет опять с подорожанием доллара, так что туда я попал только через полтора года. Тоже, в общем, достаточно быстро. Индия очень полезна для человека, который пытается освободиться не только от мыслей, прилетающих извне (ведь мысли помогают нам создать иллюзорный образ себя), но и от того, что называется «культура», «духовные скрепы». Вся эта история – она в своем основании извне приходит, она вся привнесенная. Феминистская теория идет еще глубже, она уже говорит о том, что идея, кто такой мужчина и кто такая женщина, тоже приносится извне, что это не естественное проявление человека, рождающегося в мужском или женском теле, и это доказывают примеры разных культур, где женщины или мужчины проявляют себя совершенно иначе, чем в нашей, или в какой-то другой, арабской, например, культуре. Тот, кому ценна истина, кому интересно найти точку отсчета, где есть абсолютный ноль, движется не только в наблюдении мыслей извне, но также пытается найти начало, где был этот я нулевой, без примесей.

Как-то раз я был на ток-шоу в Минске, про веру там разговаривали, и там мне пришло, что есть «железо» и есть «софт». Мне хочется понять, где во мне железо, а где софт, хочется софт как-то отстранить. Вот и роешься, используешь разные методики. Понятно, что это интересно далеко не всем, но и не должно быть всем интересно. А я уже 20 лет этим занимаюсь.

ЛТ: Мне кажется, это должно быть с полным погружением. А тут разъезды, постоянные концерты. И как? 

А: Вот я говорил про Индию. Индия крута тем, что там отключаешься вообще от всей этой европейской истории, то есть оказываешься совершенно в другом мире, наверное, как если в арабской, например, стране оказаться. В Индии плюс еще, тепло, не надо париться про морозы, шапки, одежду, эта нагрузка отпадает, то есть стресс куда-то уходит. И ты видишь свою «советскость», в моём случае так было — насколько я советский человек. В Индии очень отчетливо это [видно]. Отношение к вещам, деньгам, западникам, потихоньку это начинает отпадать, отпадать… Если хочешь.

На каком-то этапе важно попасть с полным погружением, и мне повезло. Я мечтал, и это у меня реализовалось, то есть я в Индии один раз жил год целиком. Первые два раза я на четыре месяца туда заезжал, а потом на год уехал. И это получилось полное погружение. Но идея не в том, чтобы уйти куда-то в монастырь и там сидеть, а в том, чтобы обрести какие-то инструменты и помещать себя туда, где тебя пытаются «перемешать», и наблюдать: «Вот, это не я, и это не я». Быть в центре событий, в центре этих потоков множественных, но оставлять своё стремление и внимание на своём «корне», на своей точке отсчета.

ЛТ: И получается не упускать из виду?

А: Мне кажется, что да. Иногда, конечно, уносит, но не часто.

ЛТ: Насчет Ошо. Я вчера целый день читала ваш нтервью, и вы там говорили про то, что музыка, как индустрия, не развита у нас совсем, музыкант не может зарабатывать. Говорили, что цветы несут, а мерч не покупают. 

А: Я бы даже сказал, что здесь индустрия иная. То есть в России индустрия, конечно, есть, но механизмы ее совершенно иные, и задачи другие, чем механизмы той индустрии, которая породила Beatles, Rolling Stones, Мадонну, Бьорк, Pink Floyd… То есть индустрия есть, только в нашей индустрии получается, что… Ну там же есть в интервью все эти идеи…

ЛТ: Нет, я хотела немножечко переформулировать, насчет Ошо. Он же жил в этом поселении, его последователи Роллс-Ройсы ему дарили, мол, спасибо тебе большое. А он говорил, мне этого не надо и сбрасывал с обрыва, лишь бы церкви не отдавать, которая выпрашивала… А вы очень часто говорите, о том, что деньги в музыке – это важно. Как это состыкуется вообще? 

А: Ну, во-первых, нету у меня стремления подражать Ошо, то есть он не является для меня примером для подражания. По многим причинам. Каждый из нас уникален, у каждого своя траектория движения. Это раз. Два — Ошо сам говорит, что он не музыкант, не певец — он философ. Ему не нужны деньги для того, чтобы производить какие-то вещи. То есть он создает идеи, смыслы. Он говорит, что даже в дýше не поёт, говорит, мне не надо, я сам песня есть, у меня и так всё хорошо. А что касается Роллс-Ройсов, то Ошо не сбрасывал их с обрыва. Он как раз их коллекционировал и каждый день ездил на другом Роллс-Ройсе. Их было 98 штук в целом, в какой-то момент. И это было одно из обвинений христианской культуры, которая считает, что нищенство это величайшая благодетель, при этом сами все ходят, наши-то… В католичестве всё по-другому, а в православии все напыщенные…

ЛТ: Очень золотые люди! 

А: Да, золотые, и церкви тоже золотые. В принципе, у католиков и вообще в христианской истории есть идеология — блаженны  нищие духом. Но Ошо как раз с этим-то и боролся, и его называли «гуру для богатых», потому что он толкал такие идеи, которые бедным людям непонятны. Бедные люди хотят надеяться на то, что после смерти, если они будут себя хорошо вести, они станут богатыми. А богатым не надо после смерти, им уже не интересно. Они хотят понять, какой смысл ждать богатств после смерти, если сейчас богатства уже есть, а что-то всё равно не весело. Получается, что у них больше мотивация понять, в чем суть, истина. Их уже эта иллюзия не волнует, не привлекает. Поэтому богатый человек имеет больше возможностей как-то развиваться духовно, у него уже нету надежды на то, что какие-то материальные блага – это то, к чему стоит стремиться. Человек уже закрыл свои потребности. Это очень важный аспект, когда материальные потребности закрыты. Пирамида Маслоу – это совершенно логичная история, и она оправдана.

ЛТ: А как вам удается зарабатывать? Я вчера была на Apple Store, и там альбом стоит 79 рублей. Неужели на этом удаётся зарабатывать как-то? 

А: В iTunes сейчас интересная история, Юрий Антонов подал в суд на людей, которые в iTunes засунули какое-то количество песен, что-то около ста, по-моему. И он страшно недоволен, какие-то триллионы с них требует. Но прикол в том, что хоть они и правда нелегально поступили, этих песен пока напродавали на три доллара (смеётся).

ЛТ: Надеемся, он выиграет в суде. 

А: Да, пусть хотя бы какие-то деньги получит. Просто в России вся эта продажа музыки… Ну я же говорю, тут совсем другие ценности. Скрепы другие. Люди ходят посмотреть на целителя, на Кашпировского. Что на сцене происходит, им всё равно. Кашпировский сидит за столом, не сияет, не летает, как Копперфильд, например. Просто сидит, с прической традиционной кобзоновской, и что-то уверенно вещает. И народ просто опухает от счастья, заряжает кремы, мази. В принципе, то, что называется музыкальной индустрией в России, очень близко к Кашпировскому, насколько я вижу.

ЛТ: Странное такое сравнение. Но верное. 

А: Ну а что? Люди ходят, потому что они хотят посмотреть на кого-то из телевизора. Кто им кажется жителем какого-то божественного мира. И артисты эту иллюзию подогревают, потому что они торгуют идеей о чем-то. Не реальной музыкой, не реальными переживаниями. То есть тут психосоматика, наверное, срабатывает, кому-то становится легче и от Кашпировского наверняка. Будильник работает проще.

ЛТ: Про реальные переживания: неужели всё, о чем вы поёте, вы переживали? 

А: Нет, дело не в содержании песен. Реальные переживания – это как Майкл Джексон говорит: на концерте люди должны в груди чувствовать низкие частоты. Музыка должна переживаться физически. А у нас, поскольку людям страшно быть живыми, что-то чувствовать, национальная культура сводится к максимально большому употреблению алкоголя, чтобы умертвить все свои нервные клетки. Чтобы как можно меньше ощущать мороз, нищету, оскорбления, унижения. Вдруг ты на концерт пришел, а тебя там начнет низкими частотами в разные стороны растаскивать? Нельзя! Поэтому звук тихий, всё ровненько, все сидят сдержанно.

ПТ: Нет, ну почему, кровь-то из ушей идет иногда от какой-нибудь особо злостной попсы.

А: Ну не знаю. Тут просто всё совсем по-другому. А что в песнях… Содержание песен совсем вторично, на мой взгляд. Главное, переживания, происходящие в момент восприятия.

ЛТ: Насчет восприятия. Я познакомилась с вашим творчеством очень давно, через знакомую. И она жаловалась тогда, еще давно, что вот, я слушаю на записи его песни, прихожу на концерт, а там другое. И мне очень грустно. 

ПТ: Да, я тоже хотел спросить.

Любовь Баздырева: У меня тоже такой вопрос. 

ПТ: У всех, как выясняется. 

ЛТ: И вы где-то отвечали уже на этот вопрос, что каждый раз по-разному переживаете, поэтому и поёте по-разному. 

А: Не то что переживаю, я ставлю другие цели. У меня нету задачи показать то, что было на записи. Мне кажется, это безумие. Запись – это для записи.

ПТ: Вопрос, наоборот, такой: почему на записи нет того, что на концертах происходит? 

А: В моей жизни, сколько я ходил на концерты, на концертах никогда не происходит то, что на записи. А если происходит, я на такой концерт  не пойду больше. Это живое переживание, живое происходящее, реагируешь на публику в зале. У меня есть такой образ, что концерт — это как баян или аккордеон: есть два меха, один — это артист на сцене, а второй — люди в зале. И оба меха создают то, что происходит на концерте. А в студии второй части нету.

ЛТ: Так тяжелее работать? 

А: Нет, не тяжелее. Просто процесс другой. Подразумевается участие. Если люди больше участвуют, включаются, происходит один концерт, если меньше участвуют, то совсем другой.

ПТ: А всякие аранжировки, электронное звучание инструментов, прочие эффекты, которые на записи есть, а на концертах нет? Их нет, потому что ты не многорук, как Шива, и не можешь одновременно всё делать (хотя ты успеваешь делать очень многое на сцене!), либо это как раз попытка компенсировать недостачу второй части, то есть аудитории? 

А: Нет, мне просто хочется, чтобы не было скучно. То есть, когда концерт идет, подразумевается, что это сейчас происходит, и восприятие людей направлено в настоящий момент. Вряд ли они будут, а даже если и будут переслушивать, то главное, чтобы сейчас, вот в это мгновение, было клёво. А записанную музыку делаешь из расчета, что люди будут ее слушать вновь и вновь. Поэтому там закладываешь максимальное количество каких-то нюансов, ну как я это вижу. Это не все делают, и не для всех это адекватно, хорошо и разумно, но мне нравится, я люблю разные аспекты туда вплетать.

ПТ: То есть, ты думаешь, что если ты запишешь акустический альбом, максимально приближенный к тому, как ты на концерте выступаешь, или даже на квартирнике, когда у тебя нету эффектов, педалей и т.д., то его будет скучно слушать? 

А: Да. Мне будет скучно его слушать (смеётся). Я плохо играю. То есть не плохо, но недостаточно хорошо, чтобы это было всё органично и клёво.

ПТ: Понятно. Я знаком с тобой уже четыре года, всегда мучился этим вопросом, но не представлялось случая задать.

А: Нет, есть конечно артисты, например, Pat Metheny, джазовый гитарист, или Steve Vai, и они стараются добиться такого звука, как на диске, и играют полностью все партии. Как симфонический оркестр: ноты написаны — и колбасят. Но это другой совершенно жанр. Те артисты, которых я люблю, например, Тори (Tori Amos, прим. ред.), у нее каждый день другой список песен. Каждый концерт — это абсолютно уникальная ситуация.

Tori Amos

Тори Эймос

ПТ: И ни разу не повторилась?

А: Никогда. Она за последний тур сыграла больше 200 разных песен. Это такой человек. Есть люди, которые в глубину идут. Вот есть Depeche Mode, у них есть шесть сет-листов, они играют 250 концертов и шесть вариаций. Начинают вот так вот, а потом всё глубже и глубже. Наверное.

ПТ: А есть люди, которые вообще играют один и тот же сет-лист, какие-нибудь рок-группы классические. После первого концерта тура фанаты публикуют сет-лист, потом приходят именно на эти песни и ждут.

ЛТ: Но вот когда приходят на Атморави, ждут того же, вот в чем дело. 

А: Ну это вот культура слушания, что называется. Она направлена на то, что нужно услышать любимую песню, иначе зачем я пришел на концерт?

ЛТ: 200 рублей отдал! 

А: Как-то тоже странно. Наоборот, в случае с Тори — у нее такая культура, она создала такой мир, в котором перед каждым концертом она старается встречаться с поклонниками, теми, кто знает об этом. И часа полтора тратит на разговоры, автографы. И можно попросить ее что-нибудь сыграть. Раньше она прямо на руке писала фломастером, сейчас ей жалко кожу, ей всё-таки 50 лет (смеётся). Пару раз я ее просил, и она играла ту вещь, которую я попросил. И прямо потрясающе. Сейчас уже и просить не хочу, у меня интрига, что же она сыграет. Мне интереснее прямо узнавать песни и думать: «О-о-о!»

ПТ: Сколько раз ты был на ее концертах? 

А: Мало. Ну, 15 раз. Вчера в Москве у меня подружка спросила: «Тори, наверное, тебя уже узнаёт?» Я ей говорю, слушай, она меня узнаёт, но есть такой концертный фильм тура 2001 года, и там спрашивают у фэнов, в начале интервью берут, и у тех, кто ждет концерта, спрашивают, какой это твой Тори, и парниша говорит: «Сто тридцать восьмой!» (все смеются) «Я уже не помню. В этом туре? В этом — пятидесятый».

ЛТ: Это же интересно, если она каждый раз играет всё по-разному, есть смысл ходить на нее снова и снова.  

А: Да, ездить в разные города.

ЛТ: Я бы, наверное, тоже ее преследовала. 

А: У меня есть знакомый датский гей, живет в Копенгагене. У него очень маленькая работа, и он два года копит бабки, потом Тори объявляет тур, и он сразу 15 билетов покупает, в Европе, где он может охватить, и едет. У Тори очень плотная фэнская среда, люди друг друга знают, и я с 2000-го года [в ней]. Я, правда, всего по два концерта за тур охватываю, потому что денег мало, и то каких-то людей узнаю. Общаешься, приходишь к 12 часам дня, концерт только в восемь.

ЛТ: А почему она общается со зрителями, слушателями до концерта? Она так заряжается, настраивается? 

А: Я думаю, наоборот. Это она нас заряжает. Ей интересно, важно. Она выкупает первые два ряда, и, хоть у меня был билет в десятом ряду, за 5000 я купил билет на последний концерт в Питере, я сидел в первом ряду. Апгрейд называется. Первые два ряда — только поклонники, такие, которые совсем уже. Причем она сидит, на пианино играет, а парень с ярко-рыжими волосами вот так делает (машет головой, все смеются). А в этом году один был парень, который три года уговаривал ее спеть песню Depeche Mode «In Your Room», и она ее сыграла.

ПТ: И он умер. ЛТ: О-о-о, счастье!

А: Он сидел рядом со мной вот так вот: «А-а-а!» (выдыхает). А одни ребята приехали из Обнинска, подарили Тори диск с песней «Тату» «Нас не догонят», говоря, что это самая известная в мире российская группа, и если сыграть, будет прикольно. В Питере она не сыграла, но в Москве, на следующий день, сыграла. Это было очень классно. Прямо на ходу они какой-то бит придумали (отвлекается на телефонный звонок).

ПТ: Я пока хочу представить Любу, организатора завтрашнего мероприятия, можно тоже какие-то вопросы задавать. 

ЛТ: На сколько человек вообще рассчитано мероприятие? 

ЛБ: Зарегистрировавшихся и внесших предоплату, то есть тех, кто уже точно пойдет, где-то примерно 14 человек.

ЛТ: А удастся ли каждому уделить внимание?  

ЛБ: Да. К тому же, это группа, так что там общие вибрации идут.

ЛТ: А место проведения где? 

ЛБ: Место проведения — фитнес-центр «Калипсо». Я смотрю, у вас такое помещение большое, можно было и у вас провести.

А: Да, вполне.

ПТ: На будущее можно иметь в виду.

А: Да, сложно менять эту ситуацию с восприятием, когда в этом жанре только один артист работает. Те, кто более живые люди, типа Башакова или Вдовина, кто в нашем кругу, ездит, но по телевизору не появляется, вынуждены как-то на публику ориентироваться, это неизбежно. И соответственно, ценности у них такие, более человечные, так скажем. Чтобы что-то происходило в момент концерта. Не создание иллюзий, когда накачиваешь какой-то образ, эгрегор, и его продаешь.

ПТ: Кстати, те люди, которые раньше ходили только на какие-нибудь знаковые имена, кого по телевизору показывают, а потом попали сюда, все говорят, о, какая атмосфера, и с артистом получается общаться, он отвечает на вопросы. А до этого они видели пробегающего где-то артиста, тянули к нему руку с листком бумаги, на котором надо автограф оставить, но… нет. ОМОН оттеснил. 

А: ОМОН оттеснил, да. Так что мне интересно вот это. Чтобы происходила какая-то жизнь в процессе. То есть музыка — это повод, инструмент, а не самоцель.

ЛТ: Инструмент для чего?

А: Замешать что-то, чтобы трансформация какая-то пошла, очищение, катарсис.

 

(перейти ко второй части интервью)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *