Бабушка и внук рассказ

Много раз я восхищалась книгой К.И. Чуковского «От двух до пяти». Знаю её с раннего детства: мама нам читала, когда у неё было время. Самое замечательное в этом произведении то, что придумывать ничего не надо, здесь «устами младенца глаголет истина». А ведь сколько всевозможных подобных историй происходило и в нашей жизни! Что-то живёт в воспоминаниях из собственного детства. Какие-то смешные и невероятные истории из жизни моих детей, детей моих сестёр и братьев, а теперь уже и наших внуков.
Почему бы и мне не собрать их воедино, тем более, что почти все эти воспоминания и случаи связаны с нашей мамой, ныне покойной, но незабываемой, живущей в нашей памяти. Нам, её детям, может быть, не так много досталось её любви: семья была большой, хозяйство, работа. Но уж на внуках бабушка, как говорится «оторвалась».
Она умела быть с ними на равных: могла поиграть в футбол, в карты, домино, в шашки. Азартно спорила, если проигрывала, и радовалась по-детски, если победа была за ней. Но, конечно, и подыгрывала им, делая простодушное лицо, чтоб внук или внучка сильно не огорчались. Она могла запросто побегать за внуками вокруг большого стола, который стоял посреди комнаты. А смеялась она так заразительно, что чуть не падала от смеха со стула!
Понянчить ей удалось всех внуков, кроме моих детей. Всё время она мне пеняла, что я больно далеко живу, редко бываю дома и детей привожу к ней по очереди. С Дальнего Востока на Вологодчину часто не наездишься. Ну, да ближе к теме.
АЛЁША И КОЛЯ
Я училась тогда в пятом классе. Старшая сестра привезла к маме на зиму сына Алёшку, которому исполнилось тогда года полтора-два. Это был хорошенький, большеглазый, очень подвижный малыш, только начинавший разговаривать. Нянчиться с нашим племянником приходили и мои подружки. Особенно любила Алёшку моя подруга Надя. Он отвечал ей взаимностью, ждал её, выглядывал в окошко, стучал кулачком по стеклу и кричал: «Надя, ди удя! Не пидёшь – бю!». Что в переводе означало: «Надя, иди сюда! Не придёшь – убью!». Страх, да и только. Скорее всего, это мы с младшей сестрой и научили его так говорить, чтобы время от времени сбывать племянника с рук, пользуясь Надиной благорасположенностью к нему.
Алёша, пробыв у бабушки какое-то время, возвратился к матери, а взамен через некоторое время у нас появился его братик. Коля был заморышем. Маленький, с кожей синюшного оттенка, худой. Даже голос его напоминал комариный писк. Бабушка поохала над внуком и взялась его выхаживать. За зиму малыш окреп, научился ходить по дому, чувствуя себя полновластным хозяином. Щёчки его порозовели, тусклые когда-то глазки засияли небесным цветом, а волосики на макушке приобрели яркий медный оттенок.
За это время сестра привела в порядок свои личные дела и приехала за сыном. С ней прибыл и старший Колин братец. Вместе с нами проживала ещё наша старенькая бабушка, папина мать. У неё в комнате стоял сундучок, в котором бабуля хранила «гостинцы»: задубевшие от времени пряники или что-то в этом роде. Таким пряником она и угостила приехавшего правнука.
Старший брат не отходил от младшего ни на шаг. Вместе с ним он обследовал дом, который успел подзабыть. Вдруг в одной из комнат, куда братья удалились вдвоём, раздался душераздирающий крик младшего. Все взрослые, перепугавшись, бросились на этот рёв. За три месяца, что Коленька прожил у нас, мы даже не подозревали, что он может так реветь.
— Ох, изуродовал парня, наверное! – закричала перепуганная насмерть наша мама.
Оба братца стояли в дальней комнате возле комода.
— Что ты сделал ему? – в один голос воскликнули взрослые, обращаясь к Алёшке.
— Я ударил его пряником! – гордо ответил маленький разбойник.
— Зачем ты это сделал?
— Он там что-то хотел украсть, — сказал Лёшка, показывая на комод. Оказалось, Коля крутил ручки у комода, это было его любимое занятие, а старший брат, решив, что младший хочет совершить противоправное действие, пресёк его попытки. Потом, когда уже успокоили плачущего «воришку» и объяснили «блюстителю порядка» его неправомочные действия в отношении годовалого братца, все вдоволь посмеялись над этим происшествием. Но каков был пряник!
СЕРЁЖА И ОЛЯ
Больше всего смешных воспоминаний связаны с внуками, которые жили в одном селе с мамой. Ими были дети брата Володи: Серёжа и Оля. Они были очень самостоятельными детьми и, хотя жили в четырёх километрах от бабушки, могли запросто прийти к ней, не спросясь у родителей. А ведь нужно было, чтобы попасть к бабушке, переправиться через канал на паромной переправе. Серёжка частенько и ночевал у бабушки, а потом какое-то время жил у неё вместе с отцом. Вот, буквально несколько историй, связанных с ним.
В очередной раз Серёжка остался у бабушки ночевать и лёг спать вместе с ней. Ему тогда исполнилось лет пять. В соседней комнате, за фанерной перегородкой спала дочь Ольга, приехавшая в отпуск. Бабушка с внуком тихонько переговаривались, о чём-то секретничали, и вдруг в их комнате раздался громкий заливистый бабушкин смех. Ольга встала и пошла в соседнюю комнату, узнать причину позднего веселья.
— Вы чего тут развеселились?
— Да ты только послушай! – отвечала мама, смеясь, — я говорю внуку: Серёжка, какой ты у нас парень-то красивый: глаза большие голубые, ресницы длинные. Вырастешь – девки за тобой табунами гоняться будут». А он в ответ: «Не, бабушка, я так быстро побегу, что они меня не догонят!»
Тут уже и Ольга смеётся вместе с мамой. В другой раз дело происходит накануне первого сентября. Серёжка собирается в первый класс, но пришёл к бабушке и в этот день. Так как он большой озорник, то и в этот день он не изменяет себе. Бабушка сначала ворчит на него, затем уже хватается за ремешок, желая наказать шалуна. Но не тут-то было! Серёжка, поддразнивая бабушку, убегает от неё в палисадник и залезает на берёзу. Бабушка пытается стянуть его оттуда с помощью деревянных граблей, но внук залезает всё выше. Тогда бабушка идёт на хитрость: бросает грабли и уходит в дом, делая вид, что потеряла к внуку всякий интерес.
Выждав ещё немного, мальчик спускается с дерева и идёт в дом. Бабушка молча встаёт, берёт внука за руку, выводит за калитку и говорит: «Отправляйся домой и больше ко мне не приходи!» А утром её начинают мучить угрызения совести: «Обиделся парень-то, наверное, на меня, не придёт ведь больше, — обращается она к дочери. – Пойдём в школу».
Они вдвоём собирают в палисаднике большой букет цветов для Серёжки и идут к школе. Серёжка сидит за первой партой, нарядный в новом костюмчике и белой рубашке. Большущие голубые глаза его сияют, рот растянут в улыбке. Бабушка робко подходит к внуку, наклоняется к нему и тихонько спрашивает: «Серёжа, обиделся на бабушку-то?» Серёжка, всё так же широко улыбаясь, отрицательно качает головой:
— Не-а, баушка! Сёдня опять приду!
Инцидент исчерпан. Мир, дружба, морковка!
Затем Серёжины и Олины родители развелись и стали жить отдельно. Ольга – младшая – осталась с матерью, а Серёжа пошёл жить к бабушке с отцом. Он оставался таким же озорником. Бабушка тоже была, как большой ребёнок. Они, то жили с внуком мирно, то ссорились. Как-то раз зимой Серёжка пришёл домой из школы. Недавно приобретённый бабушкой портфель, кстати, второй раз за один учебный год, был в неприглядном виде: ремни были размочалены в клочья. Как потом оказалось, внук катался на портфеле с горы. Покупать новый портфель бабушка отказалась, и Серёжка, сопя, пытался починить старый.
— Бабушка, дай мне кусок верёвки.
— Нет у меня никакой верёвки для тебя! – отрезала бабуля.
— Есть, я видел в кладовке! – настаивал внук.
— Есть, да не про твою честь! – отпарировала бабушка.
Она позанималась домашними делами, покормила Серёжку и ушла к своей старинной подруге на именины. Вернулась она домой уже тогда, когда внук мирно спал. На обеденном столе лежала записка: » Пропала твоя верёвочка».
— Какая ещё верёвочка? – подумала бабушка, затем махнула рукой и пошла спать. Прошло какое-то время, и маме зачем-то понадобилась верёвка. Она полезла в кладовку и вместо большой новой бельевой верёвки обнаружила маленький кусочек, который не мог теперь сгодиться никуда. Тут бабушка и вспомнила о записке внука, но, как говорится: поезд уже тю-тю…
Серёжина сестра Оля тоже была на редкость самостоятельной девицей. Самой отличительной чертой её было то, что она беззаветно любила животных, особенно кошек и собак. Вот только один случай из её детства.
Мама наша в то время уже была на пенсии, но всё время где-нибудь подрабатывала. В летние месяцы она, например, дежурила в лесхозе на телефоне, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств известить об этом начальство для принятия срочных мер. В один из дней раздался звонок. Звонила бывшая невестка, Ольгина мать. Она была почти в панике, так как нигде не могла найти дочь. Мама успокоила невестку, как смогла, и пошла к себе домой.
Малолетняя беглянка сидела на бабушкином крыльце в тоненьком платьице и резиновых сапогах на босу ногу, а день был не жаркий.
— Что же это ты вытворяешь? Мать с ног сбилась, тебя разыскивая, — сердито проговорила бабушка, схватила внучку за руку и повела к матери. Олька, по-видимому, своим детским умишком поняла, что совершила оплошность и решила подлизаться к бабушке.
— Бабушка, а я всех кошек и собак на селе знаю по именам. Бабушка идёт молча, не глядя на внучку.
— Вот иду я сегодня по вашей улице, а на заборе кошка сидит, — как ни в чём не бывало продолжает Олька. – Я ей: Мурка, Мурка! — Не идёт. – Машка, Машка! – Не идёт. Вспомнила: Филька, Филька!.. Пришла!!
Странное имя Филька действительно было у соседской кошки, которую сначала принимали за кота. Бабушке уже смешно, но она изо всех сил напускает на себя сердитый вид. Это потом, рассказывая нам, она смеётся от души.
Сейчас у самой Ольги три дочери. Расскажу небольшой эпизод о самой младшей – Насте, или Асе, как все её зовут. Это прелестное создание, белокурое, голубоглазое и улыбчивое. Ангел во плоти. Этот ангел живёт летом у своей бабушки.
— Ася, вы с бабушкой дружно живёте?
— Дружно, только бабушка Галя меня вицей нахлястала (она именно так и сказала).
-За что, что ты такого натворила?!
— Да не за что. Я просто чайник сожгла.
Конечно, не за что.
ВИТАЛИК
Виталик, коренной питерец, сын брата Сергея приехал к бабушке в деревню зимой. Было ему в ту пору года четыре. Он редко улыбался, отвергал напрочь бабушкины попытки попичкать его или поцеловать. В деревне ему понравилось. Везде горы снега, не то что в городе: слякоть, да морось. Очень полюбил Виталик кататься на санках. А ещё он впервые увидал валенки – больщие, растоптанные, подшитые дедом – они лежали на русской печке. Сергей ходил в них за дровами в сарай, расчищал дорожки. Виталик тоже пытался их померить. Они ему были до пахов. Ногам внутри было тепло и уютно.
— Поедешь домой — подарю их тебе, — пошутила как-то бабушка.
Три недели отпуска пролетели. Виталик, уже собранный отцом в дорогу, вдруг подбежал к печке, быстро влез на неё по приставной лесенке и один за другим сбросил старые валенки. Деловито взяв их под мышки, направился к выходу — он забирал в город бабушкин подарок. Смех и грех! С большим трудом отговорили мальчишку от этой затеи, пообещав отдать ему валенки в следующий его приезд.
К автобусу Виталика везла бабушка на полюбившихся ему саночках. Она решила пошутить с серьёзным и совершенно не сентиментальным внуком.
— Виталик, как мы без тебя будем жить? Скучно нам будет. Может мне с тобой в город поехать?
— Не надо! — внук решительно отсекает попытки бабушки внедриться в его городскую жизнь.
— Тогда я не повезу тебя на санках, — идёт бабушка в атаку. Внук слезает с санок и больше не садится на них, как его ни уговаривают.
В автобус он заходит молча, огорчённый тем, что не удалось увезти в город полюбившиеся валенки.
— Виталичек, поцелуй бабушку на прощанье! – просит мама. Виталик сидит на своём месте, не реагируя на её просьбы.
— Ой, поеду я всё-таки в Ленинград, буду жить у вас! Бабушка делает вид, что хочет влезть в автобус. Внук стремглав срывается с места, чмокает бабушку. Все пассажиры смеются. Развела бабушка внука.
САША СТАРШИЙ
Саша старший, сын брата Игоря. Несколько лет подряд родители привозили его в деревню из Питера на лето. Он был довольно-таки послушный мальчик, но и с ним происходили забавные истории.
Я уже говорила, что мама подрабатывала на пенсии, дежуря летом в лесхозе. Сашу она брала с собой. Он сидел с ней в конторе, пока не кончалось её рабочее время. Наверное, она читала ему и рассказывала что-то. Отпускала погулять с деревенскими мальчишками, наказывая, чтобы он был где-то поблизости. Время от времени она выходила на крыльцо,
В один из дней Саша ушёл гулять и не приходил в течение длительного времени. Бабушка, забеспокоившись, вышла и стала звать внука, он не откликался. Она обошла вокруг здание лесхоза, вышла на дорогу, и тут-то пропавший внук обнаружился. Посреди дороги красовалась огромная лужа, а в самом центре её плескался Саша. Бабушка сначала обомлела от увиденного, а потом сердито приказала внуку, чтобы он тотчас же вылезал.
Но Сашок не торопился к бабушке, подозревая, что ему не поздоровится. Бабушка бегала вокруг лужи, пытаясь дотянуться до внука, но лужа была не только большой, но и глубокой. И только когда она сделала вид, что собирается разуться и залезть в лужу, непокорный внук вылез «на берег». Видок у него был ещё тот! Пришлось бабушке греть большое количество воды, чтобы отмыть купальщика.
Про этого же внука ещё одна история. Он тоже, как и его двоюродная сестра Оля, любил кошек. Но любил он их по-особенному. Он выпрашивал у бабушки какую- нибудь тряпку и пеленал, словно куклу, попавшую ему в руки кошку. Понятно, что кошкам этого совершенно не хотелось. Они царапались, кусались, вырывались от Сашки, но его «любовь» преодолевала их сопротивление. Идут, например Саша с бабушкой из лесхоза, на заборе сидит Муська — бабушкина кошка.
— Мусенька, моя любимая! Соскучилась! Иди ко мне, моя хорошая!
Кошка срывается с забора, стрелой, словно белка взлетает на самую вершину кедра, растущего во дворе, и сидит там до тех пор, пока Саша не уходит. И только через порядочный промежуток времени, осторожно, поглядывая на входную дверь, она спускается на землю. Сразу видно: любовь у них «взаимная».
САША МЛАДШИЙ
Саша младший, сын сестры Ольги. Сейчас он вырос в хорошего симпатичного паренька, а в детстве был почти неуправляем. Обладая феноменальной памятью, он слыл всезнайкой, поэтому влезал со своим мнением во все взрослые разговоры, за что частенько и получал нагоняи. Но я не стану утомлять моих читателей перечислением всевозможных Сашкиных шалостей, а расскажу всего два эпизода из его детских дней, проведённых у бабушки.
Про память. Это было лет восемнадцать тому назад. Тогда по телевидению только-только начинали идти всевозможные американские сериалы. Самый знаменитый из них, конечно же, «Санта Барбара» смотрели все женщины Советского Союза. Мы с сестрой не были исключением, да к тому же и выбора-то особенного у нас не было, так как у мамы по телевизору было всего два канала. В один из дней нас пригласила к себе в гости двоюродная сестра, живущая в этом же селе. Саша просился с нами, но мы уговорили его не ходить, дав задание, посмотреть сериал без нас, чтобы потом пересказать нам содержание пропущенной серии.
Вернулись мы не рано. В доме стоит тишина. Осторожно прокравшись в комнату, раздеваемся, собираясь спокойно заснуть. В это время Сашка бодрым голоском произносит: «Ну, слушайте!» И начинает рассказывать подробнейшим образом содержание сериала. Сиси, Джулия, Том Круз и всякие разные Кэмпфолы, злодеи и порядочные люди выстраиваются у него в стройное повествование. Времени два часа ночи, глаза слипаются, сознание само по себе отключается…
— Вы, слушаете или нет?! – Спрашивает Саша время от времени. По-видимому, одна из нас, а может и обе сразу, начинаем посапывать.
— Слушаем, слушаем, — сонными голосами бормочем мы, опять засыпая.
— Так, вот. В это время Джина готовит очередную подлость Софии…
— Саша, мы ведь с тобой завтра на рыбалку идём, ты не встанешь рано, — пытаюсь я уговорить его спать.
— Я ещё не рассказал до конца! – непреклонен племянник. – Сами просили! А завтра я первый проснусь, вот увидите.
Наконец рассказ закончен. Ура! Даже не верится.
Утром я открываю глаза и вижу устремлённый на меня взгляд Сашки.
— Я говорил вчера, что первый проснусь – вот вам и лезуртат!
Ничего не попишешь: лезуртат и есть. До сих пор мы с сестрой слово результат произносим в Сашиной транскрипции.
Мама наша любила иногда похулиганить. Саша это обожал. Они частенко играли в игру, которая называлась «Часовенка». Суть игры была такова. Бабушка собирается идти в часовню, внук просится с ней. Но старушка не хочет, якобы, брать его с собой. Внук упрашивает бабушку, даже «плачет». Наконец старушка соглашается, но с одним условием: «Иди, да не перди!» — приказывает она внуку. ( Видимо, Саше это выражение больше всего и нравилось.)
— Хорошо! – отвечает внучек.
Бабушка берёт в руку батожок и идёт впереди внука, согнувшись. Внук идёт следом. Ходят они кругами вокруг обеденного стола. Нужно было видеть Санькино лицо: хитрющее, глаза, как у бесёнка! В какой- то момент он громко делает губами непристойный звук. Старушка разворачивается, делая сердитое лицо, и пытается ударить внука палкой. Не тут-то было! Он отбегает от неё на безопасное расстояние и снова упрашивает бабушку взять его с собой. Так повторяется неоднократно, пока бабушка не уморится. Внук готов играть до бесконечности. Вот и вся игра. Надо заметить, что с нами в подобные игры в детстве не играли. И откуда взялась эта странная игра, может из маминого детства? Ведь её дедушки и бабушки были простыми людьми, и всё естественное не считали безобразным.
АНДРЕЙ, ПАШКА, ОЛЕГ И СЕРЁЖА
Мои дети тоже время от времени появлялись в родных палестинах. Они, как и их родственники, оставили след в семейной хронике. Старшего своего сына Андрея я привезла в гости к маме, когда ему было два с половиной года. Говорил он уже совершенно чисто. Любовь его ко мне была полной, он ни хотел расставаться со мной ни на час. Звал меня по имени: Танюша, да ещё добавлял слово куколка. Свекровь научила.
Так вот. Как-то раз я договорилась с братом сходить по грибы. Ушли мы рано, Андрей ещё спал. Остальное я знаю из рассказа мамы. Проснувшись и не обнаружив объект своего обожания, сын загрустил и стал стучать кулачком в окно, повторяя: «Где моя мама-куколка?» Побоявшись, что ребёнок разобьёт стекло и поранится, бабушка уговорила его пойти меня встречать. Но, пожалуй, это была её ошибка, так как больше, чем меня, он любил всевозможную технику.
У соседского дома стоял трактор «Беларусь». Хозяин трактора то ли обедал, то ли просто куда-то ушёл. Кабина была открыта, никому раньше и в голову не приходило, что-то своровать или испортить. Андрюшка подбежал к трактору и попытался по огромному колесу взобраться в кабину. Это ему не удалось. Побегав вокруг, он стал уговаривать бабушку подсадить его. Бабушка отказывалась, мотивируя отказ тем, что внук может что-либо испортить внутри.
— Баба Валя, пожалуйста! Я ничего там не буду трогать, просто посижу! – ныл внук, умоляюще заглядывая бабушке в глаза. Наконец, уговорил. Бабушка подсаживает внука на колесо, тот мышкой ныряет в кабину и сразу начинает крутить баранку и всевозможные рычаги.
— Ой, Андрюшенька, внучек, не трогай ничего! Не дай Бог, вдруг он заведётся и поедет!
А внук в ответ:
— А ну, старая бабка, уходи с дороги, а то я тебя сейчас задавлю!
Вот теперь уж бабушке приходится бегать вокруг трактора. Это тебе не в часовенку играть. Кое-как сняла внучонка-хулигана с трактора. А мне сказала, что больше не останется нянчиться с внуком: уж больно шустёр.
Второго сына Пашку я привезла к маме осенью. Шёл парнишке в ту пору третий годок. У него был один недостаток: накормить его было почти невозможно. Мама всё время возмущалась по этому поводу: «Что он у тебя так плохо ест?» Ну, а что я сделаю, если у ребёнка нет аппетита. Прожили мы с ним у мамы почти месяц. Ноябрь, прохладно. Особенно не погуляешь, да и к нам что-то не особенно приходили гости.
— Мама, что-то мы с тобой ни разу за месяц даже винца не выпили. Давай-ка устроим праздничный обед.
— А, давай! Сходи в леспромхозовский магазин, там есть болгарские и венгерские вина. Купи на своё усмотрение.
Я купила бутылку «Тамянки», каких-то консервированных фруктов. Мама приготовила что-то вкусное. Уселись, посадили Пашку за стол, налили себе вина, чокнулись, выпили.
— Какое винцо-то вкусное, сладенькое! Давай Паше нальём немножко для аппетита, смотри: опять ничего не ест!
— Ну, мама, ты придумала – он ведь ещё совсем малыш!
— Ой, подумаешь: выпьет напёрсток! Смотри, какая у меня рюмка есть.
Мама достала из кухонного шкафа гранёную рюмочку, в которой она принимала лекарство. Та действительно была не больше напёрстка. Но едва бабушка протянула внуку рюмку, тот, с неимоверной быстротой, запрокинув голову, опростал её и, пристукнув пустой посудиной по столу, приказал:
— Наливай!
Бабушка сначала обомлела, а потом принялась хохотать без удержу. А насмеявшись вволю, произнесла:
— Настоящий мужик. Ничего не поделаешь – придётся налить.
Но на аппетит Пашки это никак не повлияло, закусывать он отказался.
Олег, третий мой сын, отсутствием аппетита не страдал. А ещё он очень любил целоваться. Надоедал этим страшно. Я и уговаривала его, и ругала. Всё было бесполезно. Бабушка тоже решила повоспитывать внука:
— Если будешь маму мучить, то я возьму палку и набью тебя! – Пригрозила она, шутя, конечно. Но он, как оказалось впоследствии, запомнил бабушкино обещание.
Пошли мы как-то вместе с сестрой, тоже гостившей у мамы, в гости к брату. Взяли с собой и Олега. Брат жил с семьёй в четырёх километрах. Возвращались обратно уже поздно вечером. Олежке в ту пору было около трёх лет. Ему уже хотелось спать, и он хлюздил, идти сам не хотел. Пришлось нам с сестрой по очереди тащить этого кабанчика на закорках.
— Куда мы идём, я спать хочу! – ныл мальчишка.
— К бабушке, конечно. Потерпи немножко, сейчас придём, и ты ляжешь спать.
И тут наш ребёнок зарыдал в голос:
— Не пойду я этой бабке! Она меня палкой будет бить!
Никакие убеждения в его неправоте не действовали. Олег ничего не хотел слушать, твердя своё. А бабушка-то расстроилась и не передать:
— Да, что ты, миленький, я ведь пошутила! Ты ведь мой внучек, как же я тебя палкой бить стану!
Во всякой шутке есть доля шутки. Так, видимо, Олежка наш и подумал.
Самый мой младшенький Серёжа. С ним не происходило ни каких смешных историй. Был он от рождения умён, вдумчив и интеллигентен. А произошёл с ним небольшой казус, когда он был в гостях у бабушки. Приехали мы с ним к маме не по своей воле, а по воле рока: погиб мой старший брат. Пробыв в Питере до девятого дня, мы затем вместе с мамой приехали к ней. Время было осеннее, прохладное. Дом к тому времени уже быстро остывал, если печки не топились. Я почему-то мёрзла всё время, по-видимому из-за нервного состояния после похорон. Так вот. Я уже говорила, что мои дети были сильно привязаны в детстве ко мне. Серёжа не был исключением из их числа.
Мама протопила столбянку — так у нас называется круглая печка, обитая железными листами. Она управлялась по хозяйству, то выходя из дома, то заходя.
— Что-то у нас палёным пахнет! Серёжа, ты ничего не бросил в печку? – громко и требовательно спросила она у внука.
Тот отрицательно покачал головой, как-то странно, с испугом в глазах глядя на бабушку. Он старался не поворачиваться к ней спиной.
— Что ты там прячешь, а ну покажи мне! – прикрикнула бабушка на внука. У того на глаза навернулись слёзы.
Мама выхватила из Серёжкиных рук маленькую подушку-думочку. Та дымилась, от неё и исходил запах гари.
— Ты что, пожар решил устроить? – гневно допрашивала бабушка внука, — разве можно так делать.
Тут я догадалась, что ребёнок заботился обо мне.
— Мама, не ругай его. Это он меня хотел согреть! Правда, Серёжа?
Серёжка кивнул, всхлипывая и глотая слёзы. Бабушка, сразу сменив гнев на милость, стала уговаривать внука:
— Да я тебя не ругаю, хорошо, что о маме заботишься. Только не делай так больше, а то дом сгорит, и мы вместе с ним.
А Серёжа долго ещё вздрагивал от обиды и страха. Тут уж не до смеха.
Вот такие забавные и не очень истории происходили с нашими детьми в детстве, когда они гостили у бабушки. С тех пор они все выросли. Самому младшему из них двадцать лет. А нашей мамы и бабушки нет с нами. Живёт она теперь только в нашей памяти.

<Предисловие>

Бабушка моя, матушкина мать, Елизавета Петровна Янькова, родилась 29 марта 1768 года. Она была дочь Петра Михайловича Римского-Корсакова, женатого на княжне Пелагее Николаевне Щербатовой. Мать Петра Михайловича, Евпраксия Васильевна, была дочь историка Василия Никитича Татищева.

Бабушка скончалась 3 марта 1861 года, сохранив почти до самой своей кончины твердую память, в особенности когда речь касалась прошлого. Все члены рода Корсаковых жили весьма долго, но бабушка Елизавета Петровна всех превзошла своим долгоденствием. Она живо помнила все предания семейства, восходившие до времен Петра I, и рассказывала с удивительною подробностью, помня иногда года и числа: кто был на ком женат, у кого было сколько детей, словом сказать, она была живою летописью всего XVIII столетия и половины XIX.

Я начал помнить мою бабушку с 1830 года, со времени первой холеры: ей было тогда 62 года. Она жила постоянно в Москве, в собственном доме, в приходе у Троицы в Зубове, в Штатном переулке, между Пречистенкой и Остоженкой. Мне было тогда три года: мы жили в деревне в сорока верстах от Москвы; это было осенью, в конце августа или в сентябре. Помню, что раз вечером в гостиной я заснул у матушки на диване, за ее спиной. Просыпаюсь — поданы свечи; пред матушкой стоит жена управителя Настасья Платоновна, и матушка читает ей вслух письмо, полученное от бабушки. Она писала: «Милый друг мой, Грушенька, приезжай скорее в Москву: нас посетил гнев Божий, смертоносное поветрие, которое называют холерой. Смертность ужасная: люди мрут как мухи. Приезжай, моя голубушка, я одна: Клеопатра еще не возвращалась; она и Авдотья Федоровна у Анночки {Клеопатра Дмитриевна, младшая сестра матушки, девица, которая жила с бабушкой. Анночка, то есть Анна Дмитриевна Посникова, вторая дочь бабушки, находившаяся тогда в костромской деревне Гремячеве. Авдотья Федоровна Барыкова, дочь одного тульского дворянина, которую по выходе из института бабушка взяла к себе погостить, очень полюбила ее и не пустила к отцу, и прожила она у бабушки до своего замужества, с 1816 до 1834 года.} в Гремячеве. Что тебе делать одной с ребенком в деревне: ежели Господь определил нам умереть, так уж лучше приезжай умирать со мною, умрем вместе; на людях, говорят, и смерть красна. Жду тебя, моя милая, Господь с тобою». {Это письмо уцелело; списываю его слово в слово.}

На следующий день мы поехали в Москву. Как мы ехали, не помню; памятно мне только, что, когда мы приехали к Бутырской заставе, было уже совершенно темно и вдруг нас озарил яркий свет: были разложены большие костры по обеим сторонам дороги у самой заставы.

Я спал во время дороги, но когда карета вдруг остановилась, я проснулся.

Слышу, матушка спрашивает у кого-то:

— Что это такое? Отчего разложены костры?

— Велено окуривать тех, которые въезжают в город, — отвечал чей-то голос в темноте.

Человек наш пошел в караульную при заставе расписываться в книге: кто и откуда едет (как это тогда водилось, покуда с устройством железных дорог в 1852 году на заставах не были сняты шлагбаумы и въезд в города не сделался совершенно свободным).

Матушка говорит моей няне старушке:

— Няня, спусти стекло и спроси, отчего это казак стоит у огня? Няня спустила стекло, высунула голову и с кем-то говорила; я, верно, или не понял, или не слыхал ее слов, но только слышу, она передает матушке шепотом, чтобы меня не разбудить: «Это, вишь, пикет, казаки поставлены, город оцеплен; и мертвое тело лежит…»

— Ах, Боже мой! — воскликнула матушка.

Мне стало почему-то вдруг страшно, и я громко заплакал.

Матушка взяла меня на колени, крепко поцеловала и стала мне что-то говорить. Между тем человек расписался, подняли шлагбаум, и мы въехали в город.

Я совершенно разгулялся ото сна и стал внимательно смотреть в окно: вижу фонари, лавки освещенные, по улицам ездят в каретах. Все это меня занимало, и всё мы ехали, ехали — мне показалось, очень долго и далеко. Наконец матушка говорит мне: «Сними шляпу и перекрестись, мой хороший; вот церковь, это наш приход, сейчас приедем…»

И точно, вскоре мы въехали на двор. Меня вынули из кареты и понесли в дом.

Бабушка вышла встретить нас в залу и обняла матушку, а ко мне нагнулась и меня расцеловала. Это свидание матушки и бабушки живо врезалось в мою память и представляется мне как самое давнее, первое мое воспоминание. С этого дня я начинаю помнить бабушку, ее зубовский дом, приход наш, сад и все то, чем я был постоянно окружен до 1838 года, когда мы от бабушки переехали на житье в собственный дом.

Мы вошли в гостиную: большая желтая комната; налево три больших окна; в простенках зеркала с подстольями темно-красного дерева, как и вся мебель в гостиной. Направо от входной двери решетка с плющом и за нею диван, стол и несколько кресел.

Напротив окон, у средней стены, диван огромного размера, обитый красным шелоном; пред диваном стол овальный, тоже очень большой, а на столе большая зеленая жестяная лампа тускло горит под матовым стеклянным круглым колпаком. У стены, противоположной входной двери, небольшой диван с шитыми подушками и на нем по вечерам всегда сидит бабушка и работает: вяжет филе или шнурочек или что-нибудь на толстых спицах из разных шерстей. Пред нею четвероугольный продолговатый стол, покрытый пестрою клеенкой с изображением скачущей тройки; на столе две восковые свечи в высоких хрустальных с бронзой подсвечниках и бронзовый колокольчик с петухом. Напротив бабушки у стола кресло, в которое села матушка и стала слушать, что говорит бабушка; а я, довольный, что после неподвижного сидения в карете могу расправить ноги, отправился по всем комнатам все осматривать с любопытством, как будто видимое мною видел в первый раз.

Надобно думать, что я до тех пор был еще слишком мал и ничего еще не понимал, потому что все, что представлялось моим взглядам, мне казалось совершенно новым.

Поутру бабушка кушала свой кофе у себя в кабинете, и пока не откушает, дверь в гостиную не отворялась; в 10 часов замок у двери щелкнет со звоном, бабушка выходит в гостиную и направо от кабинетной двери садится у окна в мягкое глубокое кресло и работает у маленького столика до обеда, то есть до трех часов, а если работает в пяльцах — вышивает ковер, то остается в своем кабинете и сидит на диване против входной двери из гостиной и видит тотчас, кто входит из залы. Когда она бывала дома, то принимали прямо без доклада.

Опишу наружность бабушки, каковою я начал ее помнить с детства и каковою, с едва заметною для меня переменой, она осталась до самой ее кончины в 1861 году, когда ей было 93 года.

Бабушка была маленькая худенькая старушка с весьма приятным бледным лицом; на ней тюлевый чепец с широким рюшем надвинут на самый лоб, так что волос совсем не видать; тафтяное платье с очень высоким воротом и около шеи тюлевый рюшевый барок; сверху накинут на плечи большой темный платок из легкой шерстяной ткани или черный шелковый палатин. Как многие старушки ее времени, она остановилась на известной моде, ей приличествовавшей (1820-х годов), и с тех пор до самой кончины своей продолжала носить и чепец, и платье однажды усвоенного ею покроя. Это несовременное одеяние не казалось на ней странным, напротив того: невольное внушало каждому уважение к старушке, которая, чуждаясь непостоянства и крайностей моды, с чувством собственного достоинства оставила за собой право одеваться, как ей было удобно, как бы считая одежду не поводом к излишнему щегольству, но только средством, изобретенным необходимостью, приличным образом удобно и покойно себя чем-нибудь прикрыть.

Десять лет моего детства провел я в доме бабушки и с детства слышал ее рассказы, но немногое от слышанного тогда осталось в моей памяти; я был еще так мал, что не придавал настоящего значения слышанному мною и то, что слышал сегодня, — забывал завтра. Десять лет спустя, когда, лишившись своей незамужней дочери, с которою она жила, бабушка переехала на житье к нам в дом и жила с нами до своей кончины, в эти двенадцать лет слышанное мною живо врезалось в мою память, потому что многое было мною тогда же подробно записано. В числе этих двенадцати лет мы провели безвыездно три года — 53, 54 и 55 — в деревне, и тут в длинные зимние вечера бабушка любила вспоминать о своей прошлой жизни и нередко повторяла одно и то же.

То, что я тогда записал, могу передать со всею полнотой подробностей, которые доказывают, что говорит очевидец, припоминающий когда-то виденное, а то, что я позабывал или иногда и ленился записывать подробно, слишком доверяя своей памяти, я передаю только в очертаниях и кратких словах, не желая вымышлять и опасаясь исказить точность мне переданного.

Все те мелочные подробности ежедневной нашей жизни, которыми мы пренебрегаем в настоящее время, считая их излишними и утомительными, становятся драгоценными по прошествии столетия, потому что живо рисуют пред нами нравы, обычаи, привычки давно исчезнувшего поколения и жизнь, имевшую совершенно другой склад, чем наша.

Я несколько раз пытался предлагать бабушке диктовать мне ее воспоминания, но она всегда отвергала мои попытки при ней писать ее записки и обыкновенно говаривала мне: «Статочное ли это дело, чтоб я тебе диктовала? Да я и сказать-то ничего тебе не сумею; я давным-давно все перезабыла, а ежели что я рассказываю и тебе покажется интересным, так ты и запиши, а большего от меня не жди, мой милый».

Так мне и приходилось делать: записывать украдкой и потом приводить в порядок и один рассказ присоединять к другому. Будучи в настоящее время единственным хранителем этих преданий и рассказов, я счел своим долгом поделиться этими словесными памятниками прошедшего со всеми любителями старины и рассудил, что мне как москвичу всего лучше и приличнее напечатать их в Москве, тем более, что в московском обществе найдутся люди, по преданию имеющие понятие о лицах, упоминаемых в рассказах старушки, прожившей всю свою жизнь в Москве.

1877 года, ноября 1 дня.

Примечания

Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово

Впервые опубликовано в журнале «Русский вестник»: <Предисловие> и Глава первая — 1878, No 3, с. 326–373; Главы вторая—четвертая — 1878, No 4, с. 709–750; Главы пятая—седьмая {Глава седьмая названа в оглавлении журнала, но в тексте ее нет: очевидно, это простой сбой в счете глав: за шестой следует восьмая.} — 1878, No 5, с. 386–419; Глава восьмая — 1878, No 7, с. 186–201; Глава девятая — 1878, No 8, с. 716–759; Главы десятая и одиннадцатая — 1878, No 9, с. 153–205; Главы двенадцатая и тринадцатая — 1879, No 7, с. 211–265; Главы четырнадцатая и пятнадцатая — 1879, No 10, с. 603–643; Главы шестнадцатая и семнадцатая — 1880, No 4, с. 727–768; Главы восемнадцатая и девятнадцатая — 1880, No 7, с. 285–360.

Отдельным изданием книга вышла в 1885 г. в издании А. С. Суворина. Печатается по этому изданию со сверкой и исправлениями по журнальной публикации (корректуры отдельного издания Д. Д. Благово, очевидно, не держал, чем и объясняется, что в него перешел сбой нумерации глав книги, а также остался незамеченным пропуск в последней строке главки V Главы тринадцатой, в журнальной публикации — четырнадцатой).

В настоящем издании орфография и пунктуация текстов приближены к современным. Сохранены лишь некоторые языковые особенности, характерные для речевой манеры рассказчицы («миновет» вм. «менуэт», «омеблировка», «палатин», «шкатуночка», «окны», «дён» вм. «дней», «яблоков», «старообраз» вм. «старообразен» и т. п.); сохранена также прописная буква в названиях христианских праздников. Неточности и ошибки, попавшие в текст книги, исправляются и в необходимых случаях оговариваются в примечаниях. Угловые скобки означают редакторскую конъектуру. Объяснительные примечания к тексту даются по главам с отдельной нумерацией внутри каждой главы. Все даты в тексте книги и в примечаниях относятся к старому стилю. Географические названия, в том числе названия улиц, дворцов, различного назначения зданий, поясняются в специальном указателе, также в указателе (именном) даются краткие пояснения к именам, не прокомментированным в примечаниях. Устаревшие и малоупотребительные слова поясняются в Словаре.

Переводы французских текстов, выполненные П. Р. Заборовым, даются в сносках с обозначением: Ред. Остальные подстрочные примечания принадлежат Д. Д. Благово.

Иллюстрации подобраны Н. В. Благово; им же составлена и родословная таблица Благово—Яньковых.

Редакция выражает благодарность потомкам Е. П. Яньковой и Д. Д. Благово — Никите Владимировичу Благово и Вере Константиновне Журавлевой (Корсаковой) за деятельную помощь в подготовке настоящего издания. В. К. Журавлева любезно предоставила в распоряжение составителя материалы своего семейного архива и экземпляр книги «Рассказы бабушки…», содержащий ценные рукописные примечания библиографического и краеведческого характера.

…матушкина мать… — Матушка — мать Д. Д. Благово Аграфена Дмитриевна.

…со времени первой холеры.— Эта эпидемия холеры была не первой. Болезнь появлялась в России и раньше: в 1817–1823, 1826 гг. На этот раз она длилась в Москве с 1830 по 1831 г.: «…город был оцеплен, по улицам тянулись возы с умирающими и умершими, на дворах курился навоз и можжевельник» (Пыляев, Старая Москва, с. 416).

…в собственном доме, в приходе у Троицы… — Этот дом не сохранился, так же как и церковь Троицы (на ее месте сейчас дом с магазином «Березка» по Кропоткинской ул.).

…с устройством железных дорог в 1852 году… — Первая железная дорога в России, соединившая Петербург с Павловском и Царским Селом, была введена в действие в 1837 г., а к 1851 г. было закончено строительство двухпутной магистрали Петербург—Москва.

…незамужней дочери… — Речь идет о К. Д. Яньковой.

…напечатать их в Москве… — Журнал «Русский вестник», в котором впервые печатались «Рассказы бабушки…», издавался в Москве.

– Я ещё хочу погулять! – сказал Володя. Но бабушка уже снимала своё пальто.
– Нет, дорогой, погуляли, и хватит. Папа и мама скоро с работы придут, а у меня не готов обед.
– Ну ещё хоть немножко! Я не нагулялся!. Бабушка!
– Некогда мне. Не могу. Раздевайся, поиграй дома.
Но Володя раздеваться не хотел, рвался к двери. Бабушка взяла у него лопатку и потянула шапку за белый помпон. Володя обеими руками схватился за голову, хотел удержать шапку. Не удержал. Хотел, чтобы пальто не расстёгивалось, а оно будто само расстегнулось – и вот уже качается на вешалке, рядом с бабушкиным.
– Не хочу играть дома! Гулять хочу!
– Вот что, дорогой, – сказала бабушка, – если ты меня не будешь слушаться, я к себе домой от вас уеду, вот и всё. Тогда Володя крикнул злым голосом:
– Ну и уезжай! У меня мама есть!
Бабушка ничего не ответила и ушла на кухню.
За широким окном – широкая улица. Молодые деревья заботливо подвязаны к колышкам. Обрадовались солнцу и зазеленели как-то все вдруг. За ними – автобусы и троллейбусы, под ними – яркая весенняя трава.
И в бабушкин сад, под окна маленького загородного деревянного дома тоже, наверное, пришла весна. Проклюнулись нарциссы и тюльпаны на клумбах… Или, может быть, ещё нет? В город весна всегда немножко раньше приходит.
Бабушка приехала осенью, помочь Володиной маме, – мама стала работать в этом году. Володю покормить, с Володей погулять, Володю спать уложить… Да ещё завтрак, да обед, да ужин… Бабушке было грустно. И не потому грустно, что вспомнила о своём саде с тюльпанами и нарциссами, где могла бы греться на солнышке и ничего не делать – просто отдыхать… Для себя самой, для себя одной много ли найдётся дел? Грустно стало бабушке потому, что Володя сказал: «Уезжай!»
А Володя сидел на полу, посередине комнаты. Кругом – машины разных марок: заводная маленькая «Победа», большой деревянный самосвал, грузовик с кирпичиками, поверх кирпичиков – рыжий Мишка и белый заяц с длинными ушами. Покатать Мишку и зайца? Дом построить? Завести голубую «Победу»?
Завёл ключиком. Ну и что? Протрещала «Победа» через всю комнату, уткнулась в дверь. Ещё раз завёл. Теперь кругами пошла. Остановилась. Пусть стоит.
Начал Володя мост из кирпичиков строить. Не достроил. Приоткрыл дверь, вышел в коридор. Осторожно заглянул в кухню. Бабушка сидела у стола и быстро-быстро чистила картошку. Тонкие завитки кожуры падали на поднос. Володя сделал шаг… два шага… Бабушка не обернулась. Володя подошёл к ней тихонько и стал рядом. Картошины неровные, большие и маленькие. Некоторые совсем гладкие, а на одной…
– Бабушка, это что? Будто птички в гнёздышке сидят?
– Какие птички?
А ведь правда, немножко похоже на птенчиков с длинными, белыми, чуть желтоватыми шейками. Сидят в картофельной ямке, как в гнезде.
– Это у картошки глазки, – сказала бабушка.
Володя просунул голову под бабушкин правый локоть:
– Зачем ей глазки?
Не очень удобно было бабушке чистить картошку с Володиной головой под правым локтем, но бабушка на неудобство не жаловалась.
– Сейчас весна, картошка начинает прорастать. Это росток. Если картошку посадить в землю, вырастет новая картошка.
– Бабушка, а как?
Володя вскарабкался к бабушке на колени, чтобы лучше разглядеть странные ростки с белыми шейками. Теперь чистить картошку стало ещё неудобнее. Бабушка отложила нож.
– А вот так. Смотри сюда. Видишь, совсем крошечный росточек, а этот уже побольше. Если картошку посадить в землю, ростки потянутся к свету, к солнцу, позеленеют, листики на них вырастут.
– Бабушка, а это у них что? Ножки?
– Нет, это не ножки, это начали расти корешки. Корешки тянутся вниз, в землю, из земли будут воду пить.
– А ростки к солнцу тянутся?
– К солнцу.
– А корешки тянутся в землю?
– Корешки – в землю.
– Бабушка, а куда люди тянутся?
– Люди?
Бабушка положила на стол недочищенную картофелину и прижалась щекой к Володиному затылку:
– А люди тянутся друг к другу.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Бабушка моя, матушкина мать, Елизавета Петровна Янькова, родилась 29 марта 1768 года. Она была дочь Петра Михайловича Римского-Корсакова, женатого на княжне Пелагее Николаевне Щербатовой. Мать Петра Михайловича, Евпраксия Васильевна, была дочь историка Василия Никитича Татищева.

Бабушка скончалась 3 марта 1861 года, сохранив почти до самой своей кончины твердую память, в особенности когда речь касалась прошлого. Все члены рода Корсаковых жили весьма долго, но бабушка Елизавета Петровна всех превзошла своим долгоденствием. Она живо помнила все предания семейства, восходившие до времен Петра I, и рассказывала с удивительною подробностью, помня иногда года и числа: кто был на ком женат, у кого было сколько детей, словом сказать, она была живою летописью всего XVIII столетия и половины XIX.

Я начал помнить мою бабушку с 1830 года, со времени первой холеры:2 ей было тогда 62 года. Она жила постоянно в Москве, в собственном доме, в приходе у Троицы 3 в Зубове, в Штатном переулке, между Пречистенкой и Остоженкой. Мне было тогда три года: мы жили в деревне в сорока верстах от Москвы; это было осенью, в конце августа или в сентябре. Помню, что раз вечером в гостиной я заснул у матушки на диване, за ее спиной. Просыпаюсь — поданы свечи; пред матушкой стоит жена управителя Настасья Платоновна, и матушка читает ей вслух письмо, полученное от бабушки. Она писала: «Милый друг мой, Грушенька, приезжай скорее в Москву: нас посетил гнев Божий, смертоносное поветрие, которое называют холерой. Смертность ужасная: люди мрут как мухи. Приезжай, моя голубушка, я одна: Клеопатра еще не возвращалась; она и Авдотья Федоровна у Анночки в Гремячеве. Что тебе делать одной с ребенком в деревне: ежели Господь определил нам умереть, так уж лучше приезжай умирать со мною, умрем вместе; на людях, говорят, и смерть красна. Жду тебя, моя милая. Господь с тобою».

На следующий день мы поехали в Москву. Как мы ехали, не помню; памятно мне только, что, когда мы приехали к Бутырской заставе, было уже совершенно темно и вдруг нас озарил яркий свет: были разложены большие костры по обеим сторонам дороги у самой заставы.

Я спал во время дороги, но когда карета вдруг остановилась, я проснулся.

Слышу, матушка спрашивает у кого-то:

— Что это такое? Отчего разложены костры?

— Велено окуривать тех, которые въезжают в город, — отвечал чей-то голос в темноте.

Человек наш пошел в караульную при заставе расписываться в книге: кто и откуда едет (как это тогда водилось, покуда с устройством железных дорог в 1852 году на заставах не были сняты шлагбаумы и въезд в города не сделался совершенно свободным).

Матушка говорит моей няне старушке:

— Няня, спусти стекло и спроси, отчего это казак стоит у огня?

Няня спустила стекло, высунула голову и с кем-то говорила; я, верно, или не понял, или не слыхал ее слов, но только слышу, она передает матушке шепотом, чтобы меня не разбудить: «Это, вишь, пикет, казаки поставлены, город оцеплен; и мертвое тело лежит…»

— Ах, Боже мой! — воскликнула матушка.

Мне стало почему-то вдруг страшно, и я громко заплакал.

Матушка взяла меня на колени, крепко поцеловала и стала мне что-то говорить. Между тем человек расписался, подняли шлагбаум, и мы въехали в город.

Я совершенно разгулялся ото сна и стал внимательно смотреть в окно: вижу фонари, лавки освещенные, по улицам ездят в каретах. Все это меня занимало, и всё мы ехали, ехали — мне показалось, очень долго и далеко. Наконец матушка говорит мне: «Сними шляпу и перекрестись, мой хороший; вот церковь, это наш приход, сейчас приедем..»

И точно, вскоре мы въехали на двор. Меня вынули из кареты и понесли в дом.

Бабушка вышла встретить нас в залу и обняла матушку, а ко мне нагнулась и меня расцеловала. Это свидание матушки и бабушки живо врезалось в мою память и представляется мне как самое давнее, первое мое воспоминание. С этого дня я начинаю помнить бабушку, ее зубовский дом, приход наш, сад и все то, чем я был постоянно окружен до 1838 года, когда мы от бабушки переехали на житье в собственный дом.

Мы вошли в гостиную: большая желтая комната; налево три больших окна; в простенках зеркала с подстольями темно-красного дерева, как и вся мебель в гостиной. Направо от входной двери решетка с плющом и за нею диван, стол и несколько кресел.

Напротив окон, у средней стены, диван огромного размера, обитый красным шелоном; пред диваном стол овальный, то>йе очень большой, а на столе большая зеленая жестяная лампа тускло горит под матовым стеклянным круглым колпаком. У стены, противоположной входной двери, небольшой диван с шитыми подушками и на нем по вечерам всегда сидит бабушка и работает: вяжет филе или шнурочек или что-нибудь на толстых спицах из разных шерстей. Пред нею четвероугольный продолговатый стол, покрытый пестрою клеенкой с изображением скачущей тройки; на столе две восковые свечи в высоких хрустальных с бронзой подсвечниках и бронзовый колокольчик с петухом. Напротив бабушки у стола кресло, в которое села матушка и стала слушать, что говорит бабушка; а я, довольный, что после неподвижного сидения в карете могу расправить ноги, отправился по всем комнатам все осматривать с любопытством, как будто видимое мною видел в первый раз.

Надобно думать, что я до тех пор был еще слишком мал и ничего еще не понимал, потому что все, что представлялось моим взглядам, мне казалось совершенно новым.

Поутру бабушка кушала свой кофе у себя в кабинете, и пока не откушает, дверь в гостиную не отворялась; в 10 часов замок у двери щелкнет со звоном, бабушка выходит в гостиную и направо от кабинетной двери садится у окна в мягкое глубокое кресло и работает у маленького столика до обеда, то есть до трех часов, а если работает в пяльцах — вышивает ковер, то остается в своем кабинете и сидит на диване против входной двери из гостиной и видит тотчас, кто входит из залы. Когда она бывала дома, то принимали прямо без доклада.

Опишу наружность бабушки, каковою я начал ее помнить с детства и каковою, с едва заметною для меня переменой, она осталась до самой ее кончины в 1861 году, когда ей было 93 года.

Бабушка была маленькая худенькая старушка с весьма приятным бледным лицом; на ней тюлевый чепец с широким рюшем надвинут на самый лоб, так что волос совсем не видать; тафтяное платье с очень высоким воротом и около шеи тюлевый рюшевый барок; сверху накинут на плечи большой темный платок из легкой шерстяной ткани или черный шелковый палатин. Как многие старушки ее времени, она остановилась на известной моде, ей приличествовавшей (1820-х годов), и с тех пор до самой кончины своей продолжала носить и чепец, и платье однажды усвоенного ею покроя. Это несовременное одеяние не казалось на ней странным, напротив того: невольное внушало каждому уважение к старушке, которая, чуждаясь непостоянства и крайностей моды, с чувством собственного достоинства оставила за собой право одеваться, как ей было удобно, как бы считая одежду не поводом к излишнему щегольству, но только средством, изобретенным необходимостью, приличным образом удобно и покойно себя чем-нибудь прикрыть.

Десять лет моего детства провел я в доме бабушки и с детства слышал ее рассказы, но немногое от слышанного тогда осталось в моей памяти; я был еще так мал, что не придавал настоящего значения слышанному мною и то, что слышал сегодня, — забывал завтра. Десять лет спустя, когда, лишившись своей незамужней дочери,5 с которою она жила, бабушка переехала на житье к нам в дом и жила с нами до своей кончины, в эти двенадцать лет слышанное мною живо врезалось в мою память, потому что многое было мною тогда же подробно записано. В числе этих двенадцати лет мы провели безвыездно три года — 53,54 и 55 — в деревне. и тут в длинные зимние вечера бабушка любила вспоминать о своей прошлой жизни и нередко повторяла одно и то же.

изображение https://yandex.ru/images/, идея автора канала «Библейские истории» Пред лицем седого вставай и почитай лице старца, и бойся Бога твоего. Я Господь Лев.19:32

В этих словах изложено божественное предписание о почтении, уважении и высоконравственном отношении к старцам и старицам.

Один избалованный мальчик постоянно насмехался над горбатой старушкой, которая жила недалеко от школы. «Вы только посмотрите на нее, — говорил он, — она со своим чепчиком похожа на вопросительный знак».

Другие мальчики и девочки помогали больной, приносили ей воду, служили делами любви и милосердия и просили своего товарища, чтобы он перестал насмехаться над больной старушкой.

Но вот однажды случилось большое несчастье. Рабочие ремонтировали колодец, по неосторожности забыли закрыть его и ушли за материалом. Злой насмешник, бегая и размахивая руками, оступился и упал в колодец.

Упавшего мальчика вытащили из колодца и занесли в домик к горбатой старушке, которая вымыла его, перевязала ему раны и вознесла молитву к Богу за маленького страдальца.

Мальчика отвезли домой, пригласили врача, который привел его в чувство. После нескольких месяцев тяжелой болезни мальчик встал из постели с поврежденным позвоночником и большим шрамом на лице.

Сердце его изменилось, он стал добрым, нежным, почтительным и любвеобильным. Но из-за повреждения позвоночника он стал горбатым.

Дорогие дети, будьте почтительны, вежливы (учтивы и обходительны), великодушны (доброжелательны и дружелюбны), снисходительны (благосклонны и милостивы), добры (отзывчивы, сочувственны и всегда готовы сделать доброе старцам и старицам); любите ваших дедушек и бабушек, оказывайте им посильную помощь.

Библия говорит:

Делая добро, да не унываем; ибо в свое время пожнем, если не ослабеем. Итак, доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере (Гал.6:9-10).

Христианские чтение на каждый день. П. Шатров.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *