Брисеида из трои

Несмотря на проблемы, встающие перед нами при упоминании слова «эпопеи», мы вряд ли можем обойти вниманием Гомера — этот первоисточник и главное свидетельство. Всего-то двадцать семь тысяч стихов. Однако, отправившись на поиски первых греческих женщин, мы найдем там нескольких героинь и множество молчаливых теней. Лишь несколько женских фигур оказались в центре внимания.

Говоря обо всех женщинах, аэды представляли их только в двух ипостасях: дочь и супруга. В осажденной Трое беспокойство за судьбу мужчин толкает женщин к Скейским воротам:

Окрест героя бежали троянские жены (alochoi) и девы

(thygatres),

Те вопрошая о детях, о милых друзьях и о братьях, Те о супругах…

(VI, 238—40). Пер. Н. Гнедича.

Поэт имеет здесь в виду весь женский пол, представлявший в Трое хоть какое-то значение (дочерей, сестер, матерей, жен). Дочерей и жен, потому что брак разделяет женщин на две части. Греческие женщины, как мы неоднократно убедимся в этом, почти так же озабочены возрастом, как и сексом, и именно это меняет их отношение к мужчине. Но вне этого простого противопоставления между женщиной замужней и незамужней, если внимательно вслушаться в язык аэдов, можно обнаружить другие, незнакомые нам ипостаси женщин. Попробуем поймать их на словах — тех, что они используют, описывая дочерей, родственниц, девственниц, детей, юных жен, матерей, вдов… — всех женщин. Это не те слова, что употребляются в современном греческом языке. При переводе этих слов довольно трудно описать статус женщины в наших категориях. Но мы постараемся не отрываться от реальности и, чтобы добраться до сути, воспользуемся гидами — героинями «Илиады» и «Одиссеи», мы последуем за Брисеидой и Хрисеидой, потом за Навсикаей и, наконец, за Пенелопой.

«Илиада» начинается со ссоры. Мы следим за ее нарастанием и видим гнев Ахилла, вызванный очевидной, на его взгляд, несправедливостью царя Агамемнона. Ссора произошла из-за обладания женщинами: Брисеидой и Хрисеидой.

Вслушаемся в их имена…

Итак, есть два брата, жрецы Аполлона: Брис из Лирнесса в Троаде, городе, взятом и ограбленном Ахиллом, и Хрис из Хриса в Троаде, городе, захваченном Агамемноном. У каждого есть дочь. Одна, Гипподамия, которую в «Илиаде» зовут Брисеидой, она была замужем за Минесом, убитым Ахиллом в Лирнессе Троадском; вторая, Астинома, которую в «Илиаде» зовут Хрисеидой, она замужем за Эпистрофом, убитым Ахиллом в Фивах. Дочери двух царей-жрецов-братьев, отданные в жены двум троадским царям и, следовательно, сменившие «дом», были захвачены и уведены двумя ахейскими царями-победителями в качестве военной добычи. Мы раскрываем «Илиаду», эта история, «дела минувших дней», разворачивается на наших глазах. Хрис требует от Агамемнона вернуть ему дочь (угрожая страшным бедствием, которое нашлет на него Аполлон). Агамемнон отказывается. Тогда на греческое войско, расположившееся лагерем возле Трои, обрушивается мор (Хрис ведь предупреждал). Этот мор вынуждает Агамемнона согласиться вернуть Хрисеиду; он согласен, но угрожает Ахиллу:

Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду,

Я возвращу

но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду

Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял,

Сколько я властию выше тебя…

(I,183—87).

Это оскорбление и есть та искра, что разжигает гнев Ахилла и побуждает его оставить борьбу (войну с троянцами), в которой будет сильно недоставать его храбрости.

В этой истории женщины ценятся, как воинская награда. У них немало общего: одинаково положение, которое они занимали, их красота («прекрасноланитые»), место, где они жили (шатры, «кущи» ахейских вождей) и роль утехи вождя, которую они исполняли в минуты отдыха. Двоюродные сестры были столь похожие, что следующая после Гомера традиция разделила их, сделав Хрисеиду белокурой, тоненькой и невысокого роста, а Брисеиду статной, высокой, белокожей, черноволосой, со сверкающим взором.

Как же сочинитель их называет? Эти девушки носили сперва обычные и банальные, «настоящие» греческие имена, имена, заключающие в себе смысл: первую звали Астинома, «Закон города», вторую Гипподамия, «Укрощенная кобылица». Но в «Илиаде» их имена, очевидно, меняются. Нам объясняют почему. Их ни разу не называют настоящими именами. Но мы знаем, что обычно имя женщины изменяется при вступлении в брак. Эта странная утрата имени поможет нам лучше понять природу перехода дочери в ипостась жены (и наоборот). Эти новые имена датируются моментом, когда были убиты их мужья, когда их телами насильно овладели другие мужчины, до того, как гнев охватил Ахилла. Воины никогда не называют их Астиномой и Гипподамией, вдовами неких убитых мужей, но Брисеидой и Хрисеидой. Фонетически и семантически эти имена так похожи, что трудно усмотреть в этом лишь случайность.

Их имена связаны с местом их происхождения; мы видим прямую связь между Хрисой (городом, где Хрис является жрецом Аполлона), Хрисом и Хрисеидой, «Той, что из Хрисы»; что касается Брисеиды, ее имя можно понять, как «Та, что из Брисы», расположенной на острове Лесбос. Эти имена можно перевести как этнические: брисанка, хрисанка. Очевидна и связь с отцами: Брисеида — производное от Бриса, это дочь Бриса; Хрисеида — дочь Хриса; Брисеида и Хрисеида звучат как существительные женского рода, образованные от имен их отцов. Вот ради кого звучат эти имена дочерей-жен, в них заложена идея о происхождении, принадлежности, владении; таким образом, одновременно обозначается женский род, потомство и происхождение. В конце концов, существует корень слова и его смысл. Хриса, Хрис, Хрисеида — это значит «золото»; Хрисеида значит «Золотая», что можно считать физическим качеством: Хрисеида блондинка, однако, как и в традиционном определении Афродиты — «многозлатная Афродита», определение это многозначно: с одной стороны, белокурые волосы, с другой — золото вместе с исполнением эротических обязанностей, к которым ее приобщили греки, а также идея богатства. Брис, Брисеида происходит от britho, глагола, используемого для определения веса, того, что ценится за свой вес, а особенно того, что отягощено плодами, богатствами. Обе они сокровища.

В поисках определений: женские имена

Для идентификации Брисеиды и Хрисеиды рассказчик и воины пользуются не только их именами, они имеют в своем распоряжении неустойчивые категории греческого женского рода. Этот словарь достаточно богат и двусмыслен. Чтобы попытаться его понять, следует вновь вернуться к их судьбам, которые рассказчик, занятый сюжетом, ссорой военачальников, описывает до крайности скупо. Обе они были: 1) девственницами с собственными именами; 2) после замужества они утратили отцовское имя и обрели имя мужа; 3) через неопределенное время (возможно, они были матерями) они одновременно овдовели и не по своей воле попали к мужчинам, которые отныне стали располагать ими по своему желанию. Несмотря на сходство их судеб, автор по-разному описывает их состояние. Именно эти различия нас и интересуют.

Греческие мысль и язык обладают, достаточным количеством средств, чтобы описывать, квалифицировать женщину через связь с мужчиной, через связь с женским полом в целом. Аэд, желающий их описать, погружается в богатейший резервуар образов. Но не стоит удивляться, если это описание не соответствует тому выводу, который я сделал из истории этих женщин. Лексика аэда не проясняет нам ситуацию. Не стоит удивляться тому, что Хрисеида называется столь же часто pais — «дитя», как и thygater — «дочь» (как «дочь такого-то) или koure. А Брисеида два раза оказывается alochos, «супругой», два раза gyne, «женщиной», но в то же время семнадцать раз koure. Koure? Но в классическом греческом языке слово koure переводится как «молодая девушка, то есть девственница». Выходит, Брисеида, выйдя замуж, став вдовой, а потом пленницей, является женщиной, ублажающей мужчин, и одновременно девушкой, koure. Что же тогда такое гомеровская девушка?

Видя, как женщины достались героям, Ахиллу и Агамемнону, и те поселили их в своих шатрах, воины, спутники своих предводителей, могут рассматривать сестер только как прекрасно сложенных красавиц, призванных согревать ложе. И речь идет не только об этих двух женщинах!

Кущи твои преисполнены меди, и множество пленниц

В кущах твоих, которых тебе аргивяне, избранных

Первому в рати даем, когда города разоряем.

(II 225—29)

Именно в данном контексте божественный Калхас называет Хрисеиду koure, «черноокой девой». Но ведь ни Брисеида, ни Хрисеида не являются девственницами. Они были ими, когда отцы отдавали их замуж, но в данном случае ни та, ни другая не играют роль девственницы; насилие позволило мужчинам обладать этими девушками, и это обладание подобно тому, как если бы речь шла о покупке; обладание, повиновение, наслаждение, вот о чем говорит Агамемнон: Хрисеида обязана являться, когда бы он ее ни позвал («ложе со мной разделяя» (I, 31)). Не следует принимать, в гомеровском языке koure за koure классическую, которая означает незамужнюю девушку или девственницу. Тогда мы упускаем важную часть смысла слова и его сложность. Kourai Хрисеида и Брисеида сексуальны, прелестны и привлекательны.

Хрисеида, дитя и дочь-своего-отца

«Брисеида» означает не только брисанка, ее очень часто называют koure Briseos, «дочь Бриса» — это словосочетание выражает одновременно и половую принадлежность, и возраст, и родственную связь. О Хрисеиде же можно сказать, что она только дочь. Именно так обозначает ее прорицатель Калхас, когда предупреждает греков, что бог нашлет на них мор: пока «к отцу не отпустят koure его черноокой» (I, 98—99). Именно для нее наиболее велик разрыв между ее «социальным» положением, сексуальной ролью пленницы-сожительницы, и столь нежными словами, которыми пользуются для ее описания воины и рассказчик.

Но если ничего подобного нельзя сказать о Брисеиде, разве не странно, что в трех случаях ее, сожительницу военачальника, описывают словом pais, «дитя, дочь»? Именно pais означает близость к отцу (но не к матери!). Однако это слово в меньшей степени определяет родство, скорее эмоциональную связь. «О! — говорит Хрис ахейцам, — да помогут вам боги, имущие домы в Олимпе, / Град Приамов разрушить и счастливо в дом возвратиться; / Вы ж освободите мне милую дочь (pais)» (I, 20). В сцене возвращения Хрисеиды ее отцу Агамемноном мы не удивляемся, видя, как Хрис с радостью получает свою»милую дочь», а стороннее лицо, Одиссей, описывает ее в точно таких же словах: эта «дочерь» все-таки ушла с ложа Агамемнона (I, 443—5). Pais здесь, следовательно, используется скорее для описания чувств, чем возраста. Мало таких отцов, продолжающих называть свою дочь (даже вдову!) прозвищем, говорящим об их близости или по крайней мере о воспоминаниях об этой близости в ее раннем детстве.

Другое название Хрисеиды — thygater, то есть «дочь такого-то». Если Хрисеида является одним из редких примеров «любимых детей» в «Илиаде», «дочери»-thygatres, напротив, представлены в поэме в достаточном количестве. Гомеровский герой колеблется между двумя полюсами: неистовым, параноидальным индивидуализмом и своими привязанностями: своим классом и своим «домом». Именно в родственных связях наиболее сильно проявляются привязанности. И именно там единый мир. Вместе с родственными связями мы проникаем в настоящую систему символов, в язык первоначальных значений. Герои описываются как рожденные от мужчины; Главк, объясняя свое противостояние с Диомедом, так подводит черту своему происхождению: «Жил Гипполох, от него я рожден и горжуся сим родом» (VI, 206). Но Д. Редфилд прав, когда напоминает: «Герой также рожден и женщиной», и подчеркивает, что даже у Гомера можно обнаружить, что «врожденные качества какого-то индивидуума наследованы от матери». Таким образом, весьма многочисленные thygatres «Илиады» объясняются необходимостью упоминать также женщин при упоминании родственных связей. И все-таки все эти «генеалогические» дочери являются дочерями-своих-отцов. Даже самые незначительные из богинь: Фетида часто называется «thygater морского старца Нерея», как Афродита, Афина, музы — thygatres Зевса; Гера — thygater Крона. Этот перечень показывает, что быть божественной thygater не означает принадлежность к одному сексуальному статусу. Ни Афина, ни музы, ни Гера — девственница, нимфы и супруга — с этой точки зрения не представляют одно и то же. Для смертных тем более качество thygater не означает принадлежность к определенному сексуальному статусу. Следовательно, можно быть thygater какого-то мужчины и после свадьбы.

Описывая женщину в добрачный период, «Илиада» использует слово thygater чаще во множественном числе; thygatres «Илиады» образуют некую общность. Все троянские женщины, как мы видим, являются «дочерями и супругами»: thygatres и alochoi, иными словами, дочерьми, матерями. Когда становятся thygatres? Возможно, в пубертатный период. Но это неопределенно. Употребление слова во множественном числе прекращается с момента свадьбы. С этого времени thygater индивидуализируется и становится единичной nymphe. Этот путь, который мы пройдем вместе с Навсикаей, подтверждает тот «тайный дар», который девушка передает во владение мужу. На этом жизненное поприще thygater должно бы закончиться, но ее необходимое присуствие на генеалогическом древе дает ей возможность «продолжить себя» благодаря родам и после них; вот почему герои упоминают thygatres среди своих предков!

От девушки к женщине, от свадьбы к смерти

Два слова употребляются исключительно в связи с Брисеидой: супруга и женщина. Первый раз, чтобы описать будущее: Патрокл обещает, что она станет супругой Ахилла. Второй раз, когда Ахилл говорит, что, прежде чем ее взял к себе Агамемнон, она разделяла ложе с ним, Ахиллом, и он ее любил, как «Добродетельный муж и разумный / Каждый свою бережет и любит, как я Брисеиду: / Я Брисеиду любил, несмотря, что оружьем добыл!» (IX, 341—43). Не будем придавать значения утверждению, что насилие дает мужчине право обладать женщиной, а также факту матримониального соглашения, обозначающему здесь зарождение любви. Следовательно, можно любить (а возможно, особенно любят…) другую женщину, а не ту, что была вам передана ее отцом во время бракосочетания. Почему же, несмотря на их псевдоидентичность, Хрисеида гораздо больше Брисеиды остается koure-своего-отца? Почему в отличие от Хрисеиды мужчины называют Брисеиду терминами, связанными словами, предназначенными для взрослой женщины?

С самого начала нашего изучения гомеровской женской лексики мы слышим только мужские слова. Ни одна ни другая сестра не говорят сами. Только один-единственный раз мы слышим голос koure-Бриса, когда рассказчик один раз из двух употребляет слово «женщина», gyne. Патрокл убит, его тело лежит в шатре Ахилла. Вожди ахейцев помирились, и Агамемнон совершает публичное покаяние и приносит Ахиллу несметный выкуп. Единственное, с чем можно было бы сравнить этот выкуп, это с приданым thygater, богатствами, с которыми отец отдает ее в другой «дом». Итак, из шатра Агамемнона

Семь Ахиллесу обещанных в сени треножников взяли;

Двадцать блестящих лаханей, двенадцать коней пышногривых;

Вывели вместе и жен непорочных, работниц искусных

Семь, и осьмую румяноланитую Брисову дочерь.

С златом же сам Одиссей, отвесивши десять талантов,

Шел впереди.

(XIX, 243—48)

Агамемнон добавляет клятву о сделке:

«Я здесь клянусь, что на Брисову дочь руки я не поднял,

К ложу неволя ее иль к чему бы то ни было нудя;

Нет, безмятежной она под моим оставалася кровом!»

(XIX, 261—63)

Богатство и девственность (непорочность или, скорее, воздержание, поскольку о какой девственности можно говорить, когда речь идет о вдове) — Брисеида играет здесь роль nimphe, «обычной» новобрачной. «Златой Афродите подобная ликом» Брисеида прибывает в шатер Ахиллеса, видит тело Патрокла и падает на него,

Вкруг мертвеца обвилась, возрыдала и с воплями стала

Перси терзать, и нежную выю, и лик свой прелестный

стенали и прочие жены.

(XIX, 284—856; 301)

Почему Брисеида внезапно перестает быть koure-своего-отца, о котором больше не упоминается, почему она обретает в это мгновение зрелость, превращается в женщину? Именно она имеет отношение к произошедшему событию: смерти самого дорогого для нее человека — господина и любовника. Значит, на нее возлагается задача, характерная для взрослой женщины. Она слишком молода, чтобы выполнить погребальный обряд, возлагаемый обычно на женщину в возрасте и заключающийся в очищении тела, она должна просто оплакать его. Вместо молчания, которого от нее всегда требовали, она выплескивает свою боль. Этот поступок имеет ритуальное значение: «Стенали и прочие жены». Ясно, что женщины кричат ради мужчин, которые могут плакать только молча.

О мой Патрокл, о друг, для меня, злополучной, бесценный!

Горе, живого тебя я оставила, сень покидая;

В сень возвратясь, обретаю мертвого, пастырь народа!

Так постигают меня беспрерывные бедство за бедством!

Мужа, с которым меня сочетали родитель и матерь,

Видела я перед градом пронзенного медью жестокой;

Видела братьев троих (родила нас единая матерь),

Всех одинако мне милых, погибельным днем поглощенных.

Брисеида объясняет свою особую привязанность к Патроклу:

Ты же меня и в слезах, когда Ахиллес градоборец

Мужа сразил моего и обитель Минеса разрушил,

Ты утешал, говорил, что меня Ахиллесу герою

Сделаешь милой супругой, что скоро во фтийскую землю

Сам отвезешь и наш брак с мирмидонцами праздновать будешь.

(XIX, 287—299)

Как быстро эти женщины переходят от одного мужчины к другому! Она в неоплатном долгу перед Патроклом. Эта свежеиспеченная вдовушка готовится стать законной супругой божественного Ахилла — убийцы ее близких, да еще и испытывает радость от этой божественной войны. Вот каким образом из Гипподамии, супруги, потом вдовы, она становится, если не супругой, то по крайней мере подругой Ахилла и даже в более поздних источниках матерью сына Ахилла, Неоптолема… все еще оставаясь koure-Бриса.

От koure -своего-отца до божественной девственницы

Хотя позднейшие источники наделяют Хрисеиду судьбой, подобной судьбе Брисеиды, рассказывая, как отец добровольно вернул ее Агамемнону и как она родила от него детей Ифигению и Хриса, именно в «Илиаде» содержится ответ на вопрос: почему в отличие от Брисеиды Хрисеида остается только koure-своего-отца? Все дело в том, что, если Брис мертв, Хрис жив. В этом все отличие: с одной стороны, между отцом и дочерью устанавливается действенная связь, несмотря на факт насилия, Хрис — после божественного вмешательства — получает свою дочь; тогда как, с другой стороны, смерть отца дает Брисеиде нечто вроде свободного выбора, и используется только имя отца, но не принадлежность ему.

Именно в этом ключе мы можем рассматривать разные слова, используемые воинами относительно этих девушек. Брисеида больше koure, чем женщина или супруга, в то время как Хрисеида меньше koure, больше thygater и pais, но никогда gyne. Именно присутствие отца отличает Хрисеиду от Брисеиды: оно делает ее pais — он любит ее; делает ее thygater — отец занимается ее будущим, потому что его влияние на нее остается незыблемым, несмотря на ложе Агамемнона. Брисеида остается без отца, и после военных действий ее имя продолжает напоминать всем о ее происхождении, сообщает, откуда она пришла, — из Брисы, от Бриса. Говоря о девушках, аэды говорят скорее о том, откуда они, чем кто они. Самая прямая параллель, которую можно обнаружить в такой потере «индивидуального» имени в пользу имени родственного, — это имя человека, которого насилие или покупка превратили в раба: рабы одновременно теряли и свободу, и свое имя.

Афинское право классической эпохи сохранило черты незыблемой связи между отцом и его дочерью. Даже вступив в брак и уплатив супругу приданое, когда дочь жила в «доме» своего мужа под его опекой, если по какой-то причине дочь и/или отец разочаровывался/разочаровывались в супруге, отец мог забрать ее домой — вместе с приданым! Это право, называемое аферезисом, переставало действовать с рождением первого ребенка (первого мальчика?), рождением, окончательно соединяющим супругу с новым «домом». Это означает, что влияние отца на дочь сохранялось, его авторитет был сильнее авторитета мужа или, отличаясь от авторитета мужа, он продолжал действовать по инерции.

Другие гомеровские kourai являются богинями. Нам достаточно одной — Афины. В «Илиаде» описывающие ее слова связаны с ее отцом, она thygater и tekos, то есть «дитя», «отпрыск», но особенно она koure-Зевса. История ее рождения, объясняющая ее особенную связь с отцом, стоит того, чтобы быть здесь рассказанной. По Гесиоду, у Зевса была жена, Метида-Премудрость, от которой он ожидал ребенка: Афину. В то же время Зевса убедили остерегаться потомства Метиды, потому что после рождения Афины у нее родится сын, угрожающий его господству. Чтобы избежать риска, Зевс «себе ее в чрево отправил», но, переварив мать, он смог уберечь Афину. В конце концов она появилась из головы своего божественного отца, уже взрослая, в полном вооружении. И никогда дочь, koure-Зевса, не будет принадлежать к другому кругу женщин, кроме «девственниц», не будет иметь другого отношения к миру, оставаясь исключительно дочерью-своего-отца. От других отпрысков Зевса Афину отличает то, что она перворожденная от его первой супруги. В какой другой культуре существует подобный образ дочери, родившейся только от отца? Оставим в стороне историю об угрозе господству Зевса — избитая тема. Разве не проявляется в этом мифе мечта греческих мужчин производить детей в одиночку!

Тремя веками позже в «Эвменидах» Эсхил заостряет внимание на вопросе связи между родителями и их потомством. Чей это сын, дочь? Клитемнестра убила своего мужа Агамемнона после его возвращения из Трои. Ее сын Орест мстит за отца, совершая еще более ужасное убийство: он убивает свою мать и предстает перед афинским ареопагом. Начинается обсуждение: насколько убийцы являются друг другу родственниками? Таким образом, Клитемнестра оказывается невиновной: она не пролила свою кровь. А Орест? Убив свою мать, разве не убил он ту, что его породила? В нем течет кровь его матери или его отца? Перед трибуналом выступают Аполлон и Афина. Первый: «Дитя родит отнюдь не та, что матерью / Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано. / Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод / Хранит». В качестве доказательства он приводит своего отца Зевса и свою сестру Афину, рожденную с помощью одного лишь отца. После чего берет слово Афина: «Ведь родила не мать меня. Мужское все / Мне ближе и дороже… / Отцова дочь я, и отцу я преданна». Слова Афины прозрачны, она «жалеть не станет женщину, / Убившую супруга» и вместе с Аполлоном проявляет великодушие к Оресту-матереубийце.

Известно, что французское слово «fille» одновременно означает и «девушка», и «дочь». В этом случае невозможно отделить «женский род» и родственную связь, тогда как в Англии и Германии (среди прочих) существуют girls и daughters, Madchen и Tochter. (Прим. авт.)

Исключая, например, замужних женщин, «в работе искусных». (Прим. авт.)

Тема бедствия, насланного оскорбленным божеством за человеческий грех, является довольно распространенной в греческих мифах.(Прим. авт.)

Хотя в браке меняется только вторая часть имени, делая из дочери такого-то жену такого-то.(Прим. авт.)

В греческой ономастике «этническим» называют существительное, служащее для обозначения места происхождения индивидуума и его племенной принадлежности: это может быть город, народ.(Прим. авт.)

Из десяти случаев pais используется только в шести для описания девушек (все остальные случаи используются для обозначения обоих полов или только мужского пола).(Прим. авт.)

Поражение делает любое тело телом, принадлежащим победителю, то есть рабом. (Прим. авт.)

Об этом можно прочесть у Ивонн Вердье (Yvonne Verdier «Facons de dire et facons de faire», 1979); это история женщины-которая-помогает, то есть обмывает покойников как детей. В средневековой Бургундии этот ритуал был аналогичен тому, который существовал в античной Греции.(Прим. авт.)

Существуют другие свидетельства пассивной роли женщин в греческой концепции размножения. Но им противопоставляется другая концепция, приписывающая сперму женщине. (Прим. авт.)

В тексте говорится «самцу», то есть главному мужчине, то есть она имеет в виду, что в ней нет ничего от женщины.(Прим. авт.)

Пер. С. Апта.(Прим. ред.)

Ренессанс

Главная => Анталогия (Гомеровский Эпос)

Д. Флаксман. Агамемнон уводит Брисеиду

В пространстве гомеровской «Илиады», наполненном грохотом оружия и стонами умирающих, женщине нет места. Хотя война началась из-за Елены, слабому полу теперь остается только стоять на стенах или сидеть в шатрах и с ужасом ждать смерти мужей и возлюбленных. В случае поражения жен и дев поволокут в плен и будут делить по жребию.

Жребий определяет их судьбу, женщина греков обречена с рождения.

Д. Флаксман. Фетида и Брисеида

Сильнее всего обреченность женщины видна в судьбе Брисеиды. Она послужила предметом спора между Ахиллом и Агамемноном, ее бросали из шатра в шатер с жестоким безразличием. Не в результате усилий любви досталась она Ахиллу, а как часть добычи греков. Не из-за любви потребовал ее к себе Агамемнон, а как компенсацию за обиду. Он был настолько к ней равнодушен, что даже оставил нетронутой вплоть до возвращения Ахиллу. После возвращения, когда все амбиции Ахилла оказались удовлетворены, Брисеида стала безразлична и Гомеру, о ее дальнейшей судьбе мы ничего не знаем. Позднее толкование было сострадательней к Брисеиде и приписало Ахиллу любовь к прекрасной пленнице, хотя в тексте «Илиады» это ясно прочесть невозможно. На вилле Вальмарана в XVIII веке Джованни Баттиста Тьеполо создает фреску «Увод Брисеиды из шатра Ахилла», проникнутую этим состраданием.

За руку вывел из сени прекрасноланитую деву,
Отдал послам; и они удаляются к сеням ахейским;
С ними отходит печальная дева…

Ни стона, ни крика, просто «отходит печальная дева». Будешь тут печальной, когда только что пришлось расстаться с отчим домом, а теперь уводят к другому повелителю. Тьеполо великолепно передает настроение гомеровского стиха: в память врезается обреченно склоненное лицо «печальной девы», медленно удаляющейся к неведомым новым страданиям. Брисеида и ее печаль — главные персонажи фрески Тьеполо. Это результат нового прочтения «Илиады» — античный греческий художник изобразил бы Брисеиду в виде безликой, закутанной в покрывало фигуры, теряющейся среди мощных героев.

А что Ахилл?

…Тогда, прослезяся,
Бросил друзей Ахиллес, и далеко от всех, одинокий,
Сел у пучины седой, и, взирая на понт темноводный,
Руки в слезах простирал, умоляя любезную матерь…

Но плач Ахилла связан не с Брисеидой — возлюбленной, а с Брисеидой — наградой:

Гордый могуществом царь, Агамемнон, меня обесчестил:
Подвигов бранных награду похитил и властвует ею!

Мать услышала Ахилла, и из волн океана появилась богиня Фетида, родившая смертного героя от смертного царя Пелея. Фетида относилась к божествам более древним, чем Зевс и олимпийцы.

А. Аппиани. Фетида и Зевс

Ее красота соблазнила Зевса, но ему было предсказано, что сын Фетиды от бессмертного станет самым сильным богом. Испугавшись, Зевс выдал Фетиду замуж за смертного, чтобы ее дети тоже стали смертными. Испытав унижение этого брака, Фетида, совершенно безразличная к мужу, находит утешение в страстной любви к сыну, обреченному богами на смерть. Она ни в чем не может отказать отпрыску, соглашаясь на этот раз, когда разобиженный, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку, Ахилл просит почти невозможного: не дать победы коварным грекам, то есть изменить предрешенный богами исход войны.

Ж. О. Д. Энгр. Юпитер и Фетида

Фетида поднимается на небо и припадает к коленям Зевса. Гениальная картина Энгра рисует перед нами именно этот момент сюжета. Используя свою красоту, не оставившую равнодушным громовержца, и свои услуги (Фетида спасла ему трон, когда во время заговора Афины, Геры и Посейдона привела на Олимп сторукого Бриарея, устрашившего заговорщиков), она пытается умолить Зевса изменить волю богов. В жесте Фетиды, ласкающей Зевса, сладострастная мольба. Слева с мрачным недоброжелательством подслушивает разговор Афина Паллада, переживающая за судьбу греков. Энгр необычайно тонко передал и божественность гомеровских персонажей, несоизмеримых с человеческим пространством, и их вполне человеческую одержимость страстями. Как ни привлекательна женственность Фетиды, французскому живописцу удается сохранить дистанцию мифа, не превращая разговор богов в гаремную сцену, как это происходит у Андреа Аппиани, итальянского современника Энгра.

Дж. Б. Тьеполо. Увод Брисеиды

Но миф Энгра — миф красоты, а не веры. Энгр все же создает иллюстрацию к «Илиаде», как Флаксман или Аппиани, не более. После моды, введенной на Гомера этими художниками, сюжеты из поэмы переходят в декоративно-прикладное искусство, на крышки часов и табакерок. Картина Энгра — последнее великое произведение на этот сюжет. И одновременно первое — в котором миф уже не переживается как откровение, становясь, по существу, декоративным и прикладным. В этом смысле табакерка от самой монументальной фрески отныне будет отличаться только размерами.

(Аркадий Ипполитов)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *