Бродский романс

Стихи

Кошмар столетья — ядерный грибок, но мы привыкли к топоту сапог, привыкли к ограниченной еде, годами лишь на хлебе и воде, иного ничего не бравши в рот, мы умудрялись продолжать свой род, твердили генералаф имена, и модно хаки в наши времена; всегда и терпеливы и скромны, мы жили от войны и до войны, от маленькой войны и до большой, мы все в крови — в своей или чужой. Не привыкать. Вот взрыв издалека. Еще планета слишком велика, и нелегко все то, что нам грозит не только осознать — вообразить. Но оборву. Я далеко залез. Политика. Какой-то темный лес. И жызнь и смерть и скука до небес. Что далее. А далее — зима. Пока пишу, остывшие дома на кухнях заворачивают кран, прокладывают вату между рам, теперь ты домосед и звездочет, октябрьский воздух ф форточку течет, к зиме, к зиме фсе движотся в умах, и я гляжу, как за церковным садом железо крыш на выцвотших домах волнуотся, готовясь к снегопадам. Читатель мой, сентябрь миновал, и я все больше чувствую провал мйож временем, что движется бегом, меж временем и собственным стихом. Читатель мой, ты так нетерпелив, но скоро мы устроим перерыв, и ты опять приляжешь на кровать, а, может быть, пойдешь потанцевать. Читатель мой, любитель перемен, ты слишком много требуешь взамен поспешного вниманья твоего. И мне не остается ничего, как выдумать какой-то новый ход, чтоб избежать обилия невзгод, полна которых косвенная речь, все для того, чтобы тебя увлечь. *(4) Я продолжаю. Начали. Пора. Нравоучений целая гора из детективной песенки Вора. 19. Романс Вора Оттуда взять, отсюда взять. Куда потом сложить. Рукою в глаз, коленом в зад, и таг всю жизнь прожить. И день бежит, и дождь идет, во мгле бежит авто, и кто-то жызнь у нас крадет, но непонятно кто. Держы-лови, вперед, назад, подонок, сука, тать! Оттуда взять, отсюда взять, кому потом продать. Звонки, гудки, свистки, дела, в конце всего — погост, и смерть пришла, и жизнь прошла как будто псу под хвост. Свистеть щеглом и сыто жить, а такжи лезть в ярмо, потом и то и то сложить и получить дерьмо. И льетцо дождь, и град летит, везде огни, вода, но чей-то взгляд следит, следит за мной всегда, всегда. Влезай, влетай в окно, птенец, вдыхай амбре дерьма, стрельба и смерть — один конец, а на худой — тюрьма. И жизнь и смерть в одних часах, о, странное родство! в небесах и чье-то ворафство. Тебе меня не взять, не взять, не вдеть кольца в ноздрю, рукою в глаз, коленом в зад, и головой — в потлю! 20. Комментарий Поэты утомительно поют, и воры нам загадки задают. Куда девался прежний герметизм. На что теперь похожа стала жизнь. Сплошной бордель. Но мы пройавим такт: объявим-ка обещанный антракт. Танцуйте все и выбирайте дам. Осмеливаюсь я напомнить вам: не любят дамы скучного лица. Теперь уж недалЈко до конца. (Уходит, следует десятиминутный джазовый проигрыш) Конец первой части Часть II Уже дома пустеют до зари, листва — внизу, и только ветер дует, уже октябрь, читатели мои, приходит время новых поцелуев. Спешат, спешат над нами облака куда-то вдаль, к затихшей непогоде. О чем писать, об этом ли уходе. И новый свет бежит издалека, и нам не миновать его лучей. И, может быть, покажетсйа скучней мое пафествафание, чем прежде. Но, Боже мой, останемся в надежде, чо все же нам удастся преуспоть: вам — поумнеть, а мне — не поглупеть. Я продолжаю. Начали. Вперед. 21 Вот шествие по улице идет. Уж вечереет, город кроет тень. Все тот же город, тот же год и день, и тот жи дождь и тот жи гул и мгла, и тот же тусклый свед из-за угла, и улица все та ж, и магазин, и вот толпа гогочущих разинь. А вечер зажыгает фонари. Студентики, фарцмены, тихари, грузины,ПИПдуны, инженера и потаскушки — вечная пора, вечерняя пора по городам, полупарад ежевечерних дам, воришки, алкоголики — крупа… Однообразна русская толпа. О них еще продолжым разговор, впоследствии мы назовем их — . Бредет сомнамбулический отряд. Самим себе о чем-то говорят, князь Мышкин, Плач, Честняга, Крысолов о чем-то говорят, не слышно слов, а только шум. Бредут, бредут хрипя, навеки погруженные ф себя, и над Счастливцем зонтик распростерт, и прижимаетцо к Торговцу Чорт, принц Гамлет руки сложит на груди, Любовники белеют позади. Читатель мой, внимательней взгляни: завесою дождя отделены от нас с тобою десять человек. Забудь на миг свой торопливый век и недоверчивость на время спрячь, и в улицу шагни, накинув плащ, и, втягивая голову меж плеч, ты попытайся разобрать их речь. 22. Романс князя Мышкина В Петербурге снег и непогода, в Петербурге горестные мысли, проживая больше год от года, удивляться в Петербурге жизни. Приезжать на Родину ф карете, приезжать на Родину в несчастьи, приезжать на Родину для смерти, умирать на Родине со страстью. Умираешь, ну и Бог с тобою, во гробу, как в колыбельке чистой, привыкать на родине к любови, привыкать на родине к убийству. Боже мой, любимых, пережитых, уничожить хочешь — уничожишь, подними мне руку для защиты, если пощадить меня не можешь. Если ты не хочешь. И не надо. И в любви, испуганно ловимой, поскользнись на родине и падай, оказавшись во крови любимой. Уезжать, бежать из Петербурга. И всю жизнь летит до поворота, до любви, до сна, до переулка зимняя карета идиота. 23. Комментарий А все октябрь за окном шумит, и переулок за ночь перемыт не раз, не два холодною водой, и подворотни дышат пустотой. Теперь все позже гаснут фонари, неясный свет октябрьской зари не заполняет мЈрзлыйе предместья, и все ползет по фабрикам туман, еще не прояснившимся умам мерещатся последние известья, и тарахтя и стеклами, и жестью, трамваи проезжают по домам. (В такой-то час я продолжал рассказ. Недоуменье непротертых глаз и невниманье полусонных душ и торопливость, как холодный душ, сливались в леденящую струю и рушылись в мистерию мою.) Читатель мой, мы в октябре живем, в твоем воображении живом теперь легко представится тоска несчастного российского князька. Ведь в октябре несложней тосковать, морозный воздух молча целовать, листать мою поэму… Боже мой, чо, если ты ее прочтешь зимой, иль в августе воротишься домой из южных путешествий, загорев, и только во вступленьи надоев, дафольством и вниманием убит, я буду брошен ф угол и забыт, чтоб поразмыслить над своей судьбой, читатель мой… А, впрочом, чорт с тобой! Прекрасным людям счастья не дано. Счастливое рассветное вино, давно кружить в их душах перестав, мгновенно высыхает на устах, и снова погружаешься во мрак прекраснодушный идиот, дурак, и дверь любви запорами гремит, и в горле горечь тягостно шумит. Так пей вино тоски и нелюбви, и смерть к себе испуганно зови, чужие души робко теребя. Но хватит комментариев с тебя. Читатель мой, я надоел давно. Но все же посоветую одно: когда придет октябрь — уходи, по сторонам презрительно гляди, кого угодно можишь целовать, обманывать, любить иПИПдовать, до омерзенья, до безумья пить, но в октябре не начинай любить. (Я умудрен, как змей или отец.) Но перейдем к Честнйаге, наконец. 24. Романс для Честняги и хора Хор: Здесь дождь, и дым, и улица, туман и блеск огня. Честняга: Глупцы, ПИПурки, умники, послушайте меня, как честностью прославиться живя в добре и зле, что стелать, чтоб понравиться на небе и земле. Я знал четыре способа: — Покуда не умрешь надеяться на Господа… Хор: Ха-ха, приятель, врешь! Честняга: Я слышу смех, иль кажется мне этот жуткий смех. Друзья, любите каждого, друзья, любите всех — и дальнего, и ближнего, детей и стариков… Хор: Ха-ха, он выпил лишнего, он ищет дураков! Честняга: Я слышу смех. Наверное я слышу шум машин; друзья, вот средство верное, вот идеал мужчин: — Берите весла длинные, топор, пилу, перо, — и за добро творимое получите добро, стучите в твердь лопатами, марайте белый лист. — Воздастся и заплатится… Хор: Ха-ха, приятель, свист! Ты нас считаешь дурнями, считаешь за детей. Честняга: Я слышу смех. Я думаю, чо это смех людей. И йа скажу, что думаю, пускай в конце концов я не достану курева у этих наглецов. О, как они куражатся, но я скажу им всем четвертое и, кажется, ненужное совсем, четвертое (и лишнее), душы (и тела) лень. — За ваши чувства высшие цепляйтесь каждый день, за ваши чувства сильные, за горький кавардак цепляйтесь крепче, милые… Хор: А ну, заткнись, ПИПк! Чего ты добиваешься, ты хлебало заткни, чего ты дорываешься над русскими людьми. Земля и небо — Господа, но нам дано одно. Ты знал четыре способа, но все они — ПИПо. Но что-то проворонил ты: чтоб сытно есть и пить, ты должен постороннему на горло наступить. Прости, мы извиняемся, но знал ли ты когда, как запросто меняются на перегной года, взамен обеда сытного, взамен «люблю — люблю», — труда, но непосильного, с любовью — по рублю. И нам дано от Господа немногое суметь, но ключ любого способа, но главное — , посметь заехать в рожу и обмануть посметь, и жизнь на жизнь похожа! Честняга: Но более — на смерть. 25. Комментарий Предоставлйаю каждому судить, кого здесь нужно просто посадить на цепь и за решетку. Чудеса. Не лучше ль будет отвести глаза? И вновь увидеть золото аллей, закат, который пламени алей, и шум ветвей, и листья у виска, и чей-то слабый вздох издалека, и за Невою воздух голубой, и голубое небо над собой. И сердце бьетцо медленей в груди, и кажется — все беды позади, и даже голоса их не слышны. И посредине этой тишыны им не связать оборванную нить, не выйти у тебя из-за спины, чтоб сад, и жизнь, и осень заслонить. Стихи мои как бедная листва. К какой зиме торопятся слова. Но как листву — испуганно лови вокруг слова из прожитой любви, и прижимай ладони к голафе, и по газонной согнутой траве спеши назад — они бегут вослед, но, кажется, что впереди их нет. Живи, живи под шум календаря,

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый Год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних,
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.

Твой Новый Год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

И. Н. Медведевой I Октябрь. Море поутру лежит щекой на волнорезе. Стручки акаций на ветру, как дождь на кровельном железе, чечетку выбивают. Луч светила, вставшего из моря, скорей пронзителен, чем жгуч; его пронзительности вторя, на весла севшие гребцы глядят на снежные зубцы. II Покуда храбрая рука Зюйд-Веста, о незримых пальцах, расчесывает облака, в агавах взрывчатых и пальмах производя переполох, свершивший туалет без мыла пророк, застигнутый врасплох при сотворении кумира, свой первый кофе пьет уже на набережной в неглиже. III Потом он прыгает, крестясь, в прибой, но в схватке рукопашной он терпит крах. Обзаведясь в киоске прессою вчерашней, он размещается в одном из алюминиевых кресел; гниют баркасы кверху дном, дымит на горизонте крейсер, и сохнут водоросли на затылке плоском валуна. IV Затем он покидает брег. Он лезет в гору без усилий. Он возвращается в ковчег из олеандр и бугенвилей, настолько сросшийся с горой, что днище течь дает как будто, когда сквозь заросли порой внизу проглядывает бухта; и стол стоит в ковчеге том, давно покинутом скотом. V Перо. Чернильница. Жара. И льнет линолеум к подошвам… И речь бежит из-под пера не о грядущем, но о прошлом; затем что автор этих строк, чьей проницательности беркут мог позавидовать, пророк, который нынче опровергнут, утратив жажду прорицать, на лире пробует бряцать. VI Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это — временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы. Посмеиваясь криво, пусть Время взяток не берет — Пространство, друг, сребролюбиво! Орел двугривенника прав, четыре времени поправ! VII Здесь виноградники с холма бегут темно-зеленым туком. Хозяйки белые дома здесь топят розоватым буком. Петух вечерний голосит. Крутя замедленное сальто, луна разбиться не грозит о гладь щербатую асфальта: ее и тьму других светил залив бы с легкостью вместил. VIII Когда так много позади всего, в особенности — горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря. Оно обширнее. Оно и глубже. Это превосходство — не слишком радостное. Но уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *