Буран в капитанской дочке

Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.

ГЛАВА II

ВОЖАТЫЙ

Сторона ль моя, сторонушка.

Сторона незнакомая!

Что не сам ли я на тебя зашел,

Что не добрый ли да меня конь завез:

Завезла меня, доброго молодца,

Прытость, бодрость молодецкая

И хмелинушка кабацкая.

Старинная песня.

Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Всё это меня мучило. Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться и не знал с чего начать. Наконец я сказал ему: «Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся».

— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом.— Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.

Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился, хотя всё еще изредка ворчал про себя, качая головою: «Сто рублей! легко ли дело! «

Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Всё покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»

— Это зачем?

— Время ненадежно: ветер слегка подымается; — вишь, как он сметает порошу.

— Что ж за беда!

— А видишь там что? (Ямщик указал кнутом на восток.)

— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

— А вон — вон: это облачко.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.

Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и велел ехать скорее.

Ямщик поскакал; но всё поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо.

1 2 3 4 56 7 …34

— Помилуй, батюшка Петр Андреич! — сказал Савельич. — Зачем ему твой зайчий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке.

— Это, старинушка, уж не твоя печаль, — сказал мой бродяга, — пропью ли я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться.

— Бога ты не боишься, разбойник! — отвечал ему Савельич сердитым голосом. — Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища.

— Прошу не умничать, — сказал я своему дядьке; — сейчас неси сюда тулуп.

— Господи владыко! — простонал мой Савельич. — Зайчий тулуп почти новешенький! и добро бы кому, а то пьянице оголелому!

Однако зайчий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырости, был немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился, и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей». — Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о зайчьем тулупе.

Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину росту высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его он взглянул на меня быстро: «Поже мой! — сказал он. — Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еще твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!» — Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса, делая свои замечания. «Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше превосходительство»… Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно: дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. «ваше превосходительство не забыло»… гм… «и… когда… покойным фельдмаршалом Мин… походе… также и… Каролинку»… Эхе, брудер! так он еше помнит стары наши проказ? «Теперь о деле… К вам моего повесу»… гм… «держать в ежовых рукавицах»… Что такое ешевы рукавиц? Это должно быть русска поговорк… Что такое «дершать в ешевых рукавицах?» повторил он, обращаясь ко мне.

— Это значит, — отвечал я ему с видом как можно более невинным, — обходиться ласково, не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежевых рукавицах.

— Гм, понимаю… «и не давать ему воли»… нет, видно ешевы рукавицы значит не то… «При сем… его паспорт»… Где ж он? А, вот… «отписать в Семеновский»… Хорошо, хорошо: все будет сделано… «Позволишь без чинов обнять себя и… старым товарищем и другом» — а! наконец догадался… и прочая и прочая… Ну, батюшка, — сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт — все будет сделано: ты будешь офицером переведен в ***полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку. А сегодня милости просим: отобедать у меня.

Час от часу не легче! подумал я про себя; к чему послужило мне то, что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом! Куда это меня завело? В полк и в глухую крепость на границу Киргиз-кайсацких степей!.. Я отобедал у Андрея Карловича, втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон. На другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения.

ГЛАВА III. КРЕПОСТЬ

Мы в фортеции живем,

Хлеб едим и воду пьем;

А как лютые враги

Придут к нам на пироги,

Зададим гостям пирушку:

Зарядим картечью пушку.

Солдатская песня.

Старинные люди, мой батюшка.

Недоросль.

Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро. — «Далече ли до крепости?» — спросил я у своего ямщика. «Недалече — отвечал он. — Вон уж видна». — Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. «Где же крепость?» — спросил я с удивлением. «Да вот она» — отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви.

Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. «Войди, батюшка, — отвечал инвалид, — наши дома». Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. «Что вам угодно, батюшка?» — спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился-было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. «Ивана Кузмича дома нет — сказала она, — он пошел в гости к отцу Герасиму; да все равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка». Она кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. «Смею спросить, — сказал он, — вы в каком полку изволили служить?» Я удовлетворил его любопытству. «А смею спросить, — продолжал он, — зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?» — Я отвечал, что такова была воля начальства. «Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки» — продолжал неутомимый вопрошатель. «Полно врать пустяки — сказала ему капитанша, — ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя… (держи-ка руки прямее…) А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет».

«Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь, живые большие лаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок…» Кому не знаком этот портрет Емельяна Пугачева, набросанный рукою Пушкина в повести «Капитанская дочка»? Однако, не всем известно, что Александром Сергеевичем руководило ни одно только поэтическое воображение: описывая внешность знаменитого крестьянского бунтаря, «сего дерзостного Икара ко Солнцу возлетающего» (как писал о нем в своих стансах Сумароков), поэт имел перед глазами гравированную копию с прижизненного портрета Емельяна Пугачева. Эта копия, или вернее несколько копий были заказаны самим Пушкиным, гравировались в Париже и уже в середине XIX века почитались редкостью и такою же святыней, как все, что было связано с именем великого поэта.
К отбору портрета Емельяна Ивановича, из ряда сохранившихся со времен восстания изображений, Пушкин отнесся с глубочайшей ответственностью историка, ибо намеревался поместить его в первом издании своей «Истории Пугачевского бунта». Однако Николай I, памятуя указ своей бабки – Екатерины II, запретившей произносить самое имя Пугачева, приказал изъять «Историю Пугачевского бунта», и книга, как и портрет, до конца царствования Николая Iбыли скрыты от русского читателя. В 60-х годах XIX века «История Пугачевского бунта» вновь увидела свет и получила второе рождение. В 70-х годах XIX века появляются первые научные исследования крестьянской войны 1773-1775 гг., и с этого же момента начинается систематическое изучение и описание изображений Емельяна Пугачева, выяснение достоверности и подлинности его портретов. Неудивительно, что Пушкинская гравюра, появившаяся вновь спустя 36 лет, стала предметом серьезных изысканий. С какого портрета гравировалась копия? Где Пушкин мог видеть этот портрет, кем и когда он написан? Вопросы эти до сих пор не сняты окончательно.
Во времена Екатерины многие, особенно царские полководцы, хотели видеть «харю изверга и самозванца», за которым им пришлось-таки погоняться. При жизни Пугачева было создано немало его изображений – достоверных и фантастических. Взволнованная фантазия иностранных художников превращала Пугачева то в аристократа в буклях и треуголке, то в злодея с диким лицом и огромными усами. Большая часть достоверных изображений «злодея и бунтовщика» приходится на долю русских живописцев. Среди них то и искал Пушкин «своего» Емельяна Ивановича, долженствовавшего соответствовать оригиналу, замыслу и цели предпринятого поэтом исторического труда, а также личному отношению автора к народному предводителю.
Известно, что Пушкин путешествовал по местам, связанным с Пугачевым, встречался с людьми, помнившими еще «батюшку-государя», собирал рассказы «дряхлеющих, престарелых очевидцев»; поэт первым получил доступ к 18-т томам подлинных рукописей, указов, донесений времен крестьянской войны, благодаря помощи выдающегося археографа Бантыш-Каменского. Ему же Александр Сергеевич сообщал о виденном им портрете Пугачева. Каком же именно? До настоящего времени дошло несколько портретов Пугачева, которые с наибольшей вероятностью могли попасть в поле зрения Пушкина.
Один из них в первой половине XIX века хранился в селе Дугино Сычевского уезда Смоленской губернии, в усадьбе знаменитых в свое время сторонников конституции, «граждан», как называл их Фонвизин, — графов Паниных. Портрет был исполнен, вероятнее всего, по заказу Петра Панина – одного из «усмирителей» пугачевского бунта. Сохранилось свидетельство военного губернатора Сибири Д. И. Чичерина, писавшего: «Петр Панин рожу его (Пугачева) ко мне прислал». Портрет «злодея», который губернатор в порыве озлобленного раздражения велел повесить «в таком месте, куда никто без особенной нужды не ходит», имел характерные черты изображения, близкие к оригиналу, гравированному по заказу Александра Сергеевича Пушкина. Однако есть и различия. На портрете Пушкина Пугачев изображен на фоне кирпичной стены, на портрете Паниных – на фоне горящей усадьбы… Кроме портрета из села Дугино, в поле зрения Пушкина мог попасть близкий к оригиналу портрет Пугачева, написанный поверх изображения Екатерины II. Портрет исполнен иконописцем – старовером в Илецком городке 21 сентября 1773 года, в самом начале восстания. Но и этот портрет имеет явные отличия от Пушкинского.
Наконец, в 1870 году на петербургской «Исторической выставке портретов лиц XVI-XVIII вв.» выплыл еще один портрет Пугачева, атрибутика которого, как и характерные черты изображения оказались весьма близкими, если не идентичными, изображению Пугачева на пушкинской гравюре. Вот его описание, данное в 1870 году: «Высота – 16 вершков, ширина – 11 вершков. Пугачев в белом нагольном тулупе с меховою оторочкой из под тулупа выглядывает розовая пестрядинная рубаха с белыми точечными полосками. Волоса подстрижены по-крестьянски – в скобку, борода темно-каштановая, лопатою. Правая рука поднята до пояса, на ней широкий поручень и два опущенных звена кандалов; левая рука вытянута, и над нею по стене, к которой был прикован Пугачев, висят плоские звенья цепи. Портрет писан масляными красками (мумия и белила)». Портрет поступил на историческую выставку из Ревельского исторического музея, которому в свою очередь его преподнесла в дар в 1864 году баронесса В. Розен, урожденная фон Маттиас. Ее отец, Отто Маттиас, служил в Казанском кирасирском полку в чине майора под начальством генерала Михельсона и по преданию брал в плен Пугачева… Фон Маттиас заказал портрет Пугачева во время пребывания последнего в Москве в Рязанском подворье на Мясницкой. Портрет выполнен неизвестным автором (возможно иконописцем-личником) в традициях полуфольклорного «парсунного» искусства; почти «распластанная» на переднем плане фигура крестьянского вождя приковывает внимание своей «красноречивой застылостью». На портрете (из Ревельского музея) Пугачев запечатлен в последние дни своей жизни. Ему было в ту пору всего лишь 33 года и предстоящая казнь наложила печать смятения на его лицо. Печальная складка залегла между бровями и в прежних «сверкающих глазах» застыл страх… Те же признаки душевного смятения мы отмечаем и на гравюре Пушкина. Почему Александр Сергеевич избрал для своей «Истории Пугачева» именно этот портрет? Быть может потому, что настало время изменить царившее более полувека сугубо тенденциозное представление о Пугачеве, как о кровавом злодее и в ответ на Сумароковские строки:
Твоей подобья злобы нет,
И не видал до ныне свет
Злодея, толь бесчеловечна…
сказать: «Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого»…

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин Вход для авторов О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Эту строчку из произведения можно взять эпиграфом, поскольку весь смысл в ней и заложен.

Я бы начала сочинение с того, что ничего лишнего в произведениях Александра Сергеевича Пушкина не бывает. О чем бы он ни писал, всё имеет свое предназначение, играет свою роль. Вот так и в повести «Капитанская дочка» свое достойное место занял заячий тулуп.

Вспомним метель, в которую попал Петр Гринев, Савельич и ямщик, который их вез. Жуткая была метель, боялись, что не выберутся. А тут встретился им одинокий прохожий, который вызвался показать дорогу к жилью. И под его руководством прибыли путешественники на заметенный снегом постоялый двор. чай попили, согрелись, заснули. А на утро Петр Андреевич решил отблагодарить своего провожатого, велел дать полтину, да Савельич воспротивился деньги раздавать. И тогда молодой барин сказал:

Плохо одетому незнакомцу этот барский подарок был очень нужен, чтобы не замерзнуть суровой зимой. А незнакомец этот оказался Емельяном Пугачевым.

И потом, когда пришел самозванец и безжалостно расправился с дорогими Гриневу людьми, а его самого пощадил, вспомнив этот заячий тулуп и доброту барина, мы понимаем, как тесно в жизни переплетаются события, как может вывернуться судьба, как жизнь может зависеть от какой-нибудь мелочи, вроде полудетского тулупчика.

Можно написать, что сам заячий тулуп служит характеристикой доброты Петра Гринева, пожалевшего путника, его человечности, гуманности. Молодой барин не возвысил себя над бродягой, а отнесся к нему по-братски.

И позже Емельян Пугачев отплатил ему тем же добром, сохранив жизнь и отпустив, хотя знал, что Петр будет против него бороться.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *