Душевные рассказы


Трогательные истории редко появляются на первых страницах, поэтому, вероятно, и создаётся впечатление, что в мире не происходит ничего хорошего и доброго. Но, как показывают эти небольшие истории любви, прекрасные вещи случаются каждый день.
Все они — с сайта под названием Makesmethink, места, где люди делятся своими историями, заставляющими сделать паузу для размышлений, и, мы уверены, что вы согласитесь с тем, что эти небольшие забавные истории заставляют задуматься. Хотя будьте осторожны: некоторые из них могут поднять настроение, в то время как другие могут тронуть до слёз…
1
«Сегодня я поняла, что мой папа — самый лучший папа, о котором я могла только мечтать! Он любящий муж моей мамы (всегда смешит её), он приходит на все мои футбольные матчи, начиная с моего 5-летнего возраста (сейчас мне 17) и является для нашей семьи настоящим оплотом.
Сегодня утром, ища в папином ящике с инструментами клещи, я обнаружила на дне грязный сложенный лист бумаги. Это была старая запись из дневника, сделанная почерком моего отца, датированная числом ровно за месяц до моего дня рождения. В ней было написано: «Мне 18 лет, я алкоголик, которого выгоняют из колледжа, жертва жестокого обращения с детьми, человек с судимостью за угон автомобиля. А в следующем месяце к этому списку прибавится «отец-подросток». Но я клянусь, что с этого момента всё буду делать правильно ради моей маленькой девочки. Я буду ей отцом, которого у меня никогда не было». И я не знаю, как он это сделал, но он сделал это».
2
«Сегодня я сказала своему 18-летнему внуку, что когда я училась в школе, меня никто не пригласил на выпускной вечер. Этим же вечером он появился в моём доме в смокинге и повёл меня на свой выпускной вечер в качестве спутницы».
3
«Моя 88-летняя бабушка и её 17-летняя кошка обе слепы. Обычно по всему дому бабушку водит её собака-поводырь. Но в последнее время собака водит по всему дому ещё и её кошку. Когда кошка мяукает, пёс подходит к ней и трётся об неё, после чего она идёт за ним к своему корму, в свой «туалет», на другой конец дома, чтобы поспать, и так далее».
4
«Сегодня, подходя в 7 утра к двери своего офиса (я флорист), я увидела солдата в форме, стоящего в ожидании. Он заехал ко мне по дороге в аэропорт — уезжал на один год в Афганистан. Он сказал: «Обычно каждую пятницу я приношу жене домой букет цветов и не хочу разочаровывать её, пока меня не будет». Затем он сделал заказ на доставку 52-х букетов цветов, каждый из которых нужно доставлять в офис его жены каждую пятницу после обеда. Я сделала ему 50%-ю скидку».
5
«Сегодня я повёл свою дочь под венец. Десять лет назад я вынес 14-летнего мальчика из охваченного огнём внедорожника его матери после серьёзной аварии. Врачи изначально сказали, что он никогда не будет ходить. Моя дочь несколько раз посещала его в больнице вместе со мной. Потом стала приходить к нему сама. Сегодня я смотрю, как он, вопреки всем прогнозам медиков, стоит у алтаря на своих двух ногах и улыбается, надевая кольцо на палец моей дочери».
6
«Сегодня по ошибке я случайно отправила своему отцу сообщение со словами «Я тебя люблю», которое хотела отправить своему мужу. Несколько минут спустя я получила ответ: «Я тоже тебя люблю. Папа». Это было так трогательно! Мы так редко говорим друг другу слова любви».

7
«Сегодня, когда она вышла из комы, в которой находилась 11 месяцев, она поцеловала меня и сказала: «Спасибо за то, что ты был здесь и рассказывал мне эти прекрасные истории, не теряя в меня веру… И да, я выйду за тебя замуж».
8
«Сегодня у нас 10-летний юбилей свадьбы, но так как мы с мужем с недавних пор безработные, то договорились не делать друг другу в этот раз никаких подарков. Когда я проснулась утром, мой муж уже встал. Я спустилась вниз и увидела прекрасные полевые цветы, разложенные по всему дому. В общей сложности цветов было около 400, и он не потратил на них ни монеты».
9
«Сегодня мой слепой друг объяснил мне в ярких красках, насколько прекрасна его новая подруга».
10
«Моя дочь пришла домой из школы и спросила, где можно выучить язык жестов. Я спросила, зачем ей это нужно, и она ответила, что у них в школе появилась новая девочка, что она глухая, понимает только язык жестов, и ей не с кем поговорить».
11
«Сегодня, через два дня после похорон моего супруга, я получила букет цветов, который он заказал для меня неделю назад. В записке было написано: «Даже если рак победит, я хочу, чтобы ты знала, что ты — девушка моей мечты».
12
«Сегодня я перечитал предсмертное письмо, которое написал 2 сентября 1996 года — за 2 минуты до того, как в дверях появилась моя девушка и сказала: «Я беременна». Я вдруг почувствовал, что у меня появилась причина жить. Сейчас она — моя жена. Мы счастливо женаты 14 лет. И у моей дочери, которой уже почти 15 лет, есть два младших братика. Я перечитываю своё предсмертное письмо время от времени, чтобы вновь почувствовать благодарность — благодарность за то, что получил второй шанс на жизнь и любовь».
13
«Сегодня мы с 12-летним сыном Шоном в первый раз за несколько месяцев вместе заглянули в дом престарелых. Обычно я прихожу сама, чтобы навестить свою мать, страдающую болезнью Альцгеймера. Когда мы вошли в вестибюль, медсестра, увидев моего сына, сказала: «Привет, Шон!» «Откуда она знает твоё имя?», – спросила я его. «О, я просто забегаю сюда по дороге из школы домой, чтобы поздороваться с бабушкой», – ответил Шон. Я об этом даже не знала».
14
«Сегодня женщина, которой из-за раковой опухоли должны удалить гортань, записалась в мой класс по изучению языка жестов. Её муж, четверо детей, две сестры, брат, мать, отец и двенадцать близких друзей тоже записались вместе с ней в ту же группу, чтобы иметь возможность разговаривать с ней после того, как она потеряет способность говорить вслух».
15
«Недавно я зашёл в книжный магазин секонд-хэнд и купил копию книги, которую у меня украли, когда я был ещё ребёнком. Я был так удивлён, когда открыл её и понял, что это та самая украденная книга! На первой странице было моё имя и слова, написанные моим дедушкой: «Я очень надеюсь, что много лет спустя эта книга вновь окажется в твоих руках, и ты прочтёшь её снова».
16
«Сегодня я сидела в парке на скамейке и ела свой сэндвич, когда увидела, как пожилая пара остановила свой автомобиль у близлежащего дуба. Они опустили окна и включили джазовую музыку. Затем мужчина вышел из машины, обошёл её, открыл переднюю дверь, где сидела женщина, протянул руку и помог ей выйти. После этого они отошли от автомобиля на несколько метров, и следующие полчала медленно танцевали под дубом».

17
«Сегодня мой 75-летний дедушка, который слеп из-за катаракты уже почти 15 лет, сказал мне: «Твоя бабушка — самая прекрасная, правда?» Я сделала паузу и сказала: «Да. Могу спорить, ты скучаешь по тем временам, когда ежедневно мог видеть её красоту». «Дорогая, – сказал дедушка, – я до сих пор каждый день вижу её красоту. На самом деле, сейчас я вижу её более отчётливо, чем раньше, когда мы были молоды».
18
«Сегодня я с ужасом увидела через окно кухни, как моя 2-летняя дочка поскользнулась и упала головой в бассейн. Но прежде чем я успела до неё добежать, наш лабрадор-ретривер Рекс прыгнул за ней, схватил за воротник рубашки и потянул к ступенькам на мелководье, где она уже могла встать на ножки».
19
«Сегодня в самолёте я встретил красивейшую женщину. Предполагая, что вряд ли увижу её снова после полёта, я сделал ей комплимент по этому поводу. Она улыбнулась мне самой искренней улыбкой и сказала: «Никто не говорил мне таких слов последние 10 лет». Оказалось, мы оба родились в середине 1930-х годов, оба без семьи, не имеем детей и живём почти в 8-ми километрах друг от друга. Мы договорились о свидании в следующую субботу, после того, как вернёмся домой».
20
«Сегодня, узнав, что мама пришла с работы раньше времени, потому что заболела гриппом, я заехал по дороге из школы домой в Wal-Mart, чтобы купить ей банку консервированного супа. Там я столкнулся со своим отцом, который был уже на кассе. Он оплачивал 5 банок супа, упаковку средства от простуды, одноразовые салфетки, тампоны, 4 DVD-диска с романтическими комедиями и букет цветов. Мой отец вызвал у меня улыбку».
21
«Сегодня я обслуживала столик пожилой супружеской пары. То, как они смотрели друг на друга… было видно, что они любят друг друга. Когда мужчина упомянул, что они отмечают свой юбилей, я улыбнулась и сказала: «Позвольте, угадаю. Вы вдвоём уже очень-очень долго». Они засмеялись, и дама сказала: «На самом деле, нет. Сегодня у нас 5-летний юбилей. Мы оба пережили своих супругов, но судьба подарила нам ещё один шанс испытать любовь».
22
«Сегодня мои бабушка и дедушка, которым было чуть больше 90 лет и которые были женаты 72 года, умерли друг за другом с разницей в один час».
23
«Мне 17 лет, я встречаюсь со своим парнем Джейком уже 3 года, и прошлую ночь мы впервые провели вместе. Мы ещё ни разу не делали «это», не было «этого» и прошлой ночью. Вместо этого мы испекли печенье, посмотрели две комедии, смеялись, играли в Xbox и заснули в объятиях друг друга. Несмотря на предостережения моих родителей, он вёл себя не иначе как джентльмен и лучший друг!»
24
«Сегодня — ровно 20 лет с тех пор, как я, рискуя своей жизнью, спас женщину, тонувшую в быстром потоке реки Колорадо. И вот так я встретил свою жену — любовь всей моей жизни».

Густав Флобер

Простая душа

В продолжение целого полувека служанка г-жи Обен, Фелиситэ, была предметом зависти пон-л’эвекских дам.

За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты, шила, стирала, гладила; она умела запрягать лошадь, откармливать птицу, сбивать масло и оставалась верна своей хозяйке, хотя та была особа не из приятных.

Муж г-жи Обен, красивый, но бедный малый, умер в начале 1809 года, оставив ей двух маленьких детей и множество долгов. Она продала свои поместья, кроме тукской и жефосской ферм, которые давали всего-навсего пять тысяч франков дохода, и переселилась из своего дома на улице Сен-Мелен в другой, требовавший меньших расходов. Он издавна принадлежал семье г-жи Обен и находился за рынком.

Дом этот, крытый черепицей, был расположен между проездом и уличкой, выходившей на реку. Полы в одной комнате были ниже, чем в другой, отчего все спотыкались. Узкие сени отделяли кухню от залы, где г-жа Обен по целым дням сидела у окна в соломенном кресле. Вдоль выбеленной стены стояло восемь стульев красного дерева. На старом фортепиано, под барометром, возвышалась пирамида коробочек и папок. По бокам желтого мраморного камина в стиле Людовика XV висели гобелены с двумя пастушками. Посредине стояли часы, изображавшие храм Весты. В комнате слегка пахло плесенью: пол ее был ниже уровня сада.

Во втором этаже находилась прежде всего большая комната «барыни», оклеенная обоями с бледными цветами; в ней висел портрет «барина» в щегольском костюме. Дверь из нее вела в комнату меньших размеров, где стояли две детские кровати без тюфяков. Дальше была всегда запертая гостиная, уставленная мебелью в чехлах. Из коридора попадали в кабинет. Книги и вороха исписанной бумаги наполняли полки, окружавшие с трех сторон широкий письменный стол черного дерева. Два панно на шарнирах, сплошь покрытые рисунками пером, пейзажами, сделанными гуашью, и гравюрами Одрана, напоминали о лучших временах и о былой роскоши. Слуховое окно в третьем этаже освещало комнату Фелиситэ, выходившую на луга.

Она вставала с зарей, чтобы не пропустить ранней обедни, и работала до вечера без отдыха. После обеда, убрав посуду и плотно закрыв дверь, она зарывала в золу головешку и дремала у очага, с четками в руках. Никто не умел так торговаться, как она. Что касается чистоты, то блеск ее кастрюль приводил в отчаяние других служанок. Она была бережлива и ела медленно, подбирая со стола крошки хлеба; она пекла для себя ковригу в двенадцать фунтов, и ее хватало на двадцать дней.

Во всякое время года Фелиситэ носила ситцевый платок, приколотый сзади булавкой, чепец, скрывавший волосы, серые чулки, красную юбку и фартук с нагрудником, как больничная сиделка.

У нее было худощавое лицо и пронзительный голос. Когда ей минуло двадцать пять лет, ей давали сорок, а после того как ей исполнилось пятьдесят, уже никто не мог определить ее возраста; всегда молчаливая, с прямым станом и размеренными жестами, она была похожа на автомат.

И у нее была своя любовная история.

Отец ее, каменщик, разбился насмерть, сорвавшись с лесов. Потом умерла мать, сестры разбрелись в разные стороны. Один фермер дал ей у себя пристанище и, хотя она была совсем маленькая, заставлял ее пасти в поле коров. Она дрогла в лохмотьях от стужи, пила, лежа плашмя на земле, болотную воду. Ее били за всякий пустяк и, наконец, прогнали за кражу тридцати су, которой она не совершила. Она поступила скотницей на другую ферму, и так как хозяева любили ее, приятели ей завидовали.

Однажды в августовский вечер (ей было тогда восемнадцать лет) они взяли ее с собой на бал в Кольвиль. Визг скрипок, фонарики на деревьях, пестрые костюмы, кружева, золотые крестики, толпа танцующих, подпрыгивавших в такт, – все это с первой же минуты ошеломило ее; у нее закружилась голова. Она скромно стояла в стороне, как вдруг к ней подошел щеголеватый молодой человек, который курил трубку, облокотясь на ручку корзины, и пригласил ее танцевать. Он угостил ее сидром, кофе, лепешками, подарил ей шелковый платок и, полагая, что она догадывается о его намерениях, вызвался ее проводить. На краю засеянного овсом поля он грубо повалил ее. Она испугалась и стала кричать. Он ушел.

Другой раз, вечером, на бомонской дороге, она хотела обогнать большой воз сена, который медленно двигался впереди, и, поровнявшись с ним, узнала Теодора.

Он подошел к ней как ни в чем не бывало, говоря, что она должна ему все простить, так как тогда «в голове у него шумело».

Она не знала, что ответить, и хотела убежать.

Но он заговорил об урожае и о наиболее видных лицах округи; его отец переселился из Кольвиля на ферму в Эко, так что они теперь соседи.

– А! – сказала она.

Он прибавил, что родные желают, чтобы он обзавелся своим хозяйством. Впрочем, его не торопят, и он хочет раньше найти себе жену по вкусу. Она опустила голову. Тогда он спросил, думает ли она о замужестве. Она ответила, улыбаясь, что нехорошо смеяться над ней.

– Да нет же, ей-богу, нет! – и он обнял ее левой рукой за талию.

Она шла, поддерживаемая его объятием; они замедлили шаг. Дул теплый ветер, звезды блистали, огромный воз сена колыхался перед ними, и четверка лошадей, лениво переступая, поднимала пыль. Затем лошади сами повернули направо. Он еще раз обнял ее. Она исчезла в темноте.

На следующей неделе Теодор добился от Фелиситэ свидания.

Они встречались в укромных местах во дворе, за какой-нибудь стеной, под одиноким деревом. Она не была наивна, как барышни, – животные научили ее многому, – но здравый смысл и врожденная порядочность помешали ей пасть.

Это сопротивление разожгло страсть Теодора, и чтобы удовлетворить ее (а может быть, он и сам верил тому, что говорил), он предложил Фелиситэ выйти за него замуж. Она не знала, верить ему или нет. Он клялся всеми святыми.

Вскоре Теодор сообщил ей нечто весьма неприятное: в прошлом году родители поставили за него рекрута, но со дня на день его могли снова призвать; мысль о военной службе приводила его в ужас. Эта боязнь была для Фелиситэ доказательством его любви, и она еще больше полюбила его. Она потихоньку пришла к нему ночью. Явившись на свидание, Теодор долго мучил ее своими опасениями и неотступными просьбами.

Наконец он объявил, что сам пойдет в префектуру за справками и сообщит все, что узнает, в следующее воскресенье, между одиннадцатью часами вечера и полуночью.

В назначенный час она прибежала к своему возлюбленному.

Вместо него она застала его приятеля.

Тот сказал, что ей больше нельзя видеть Теодора. Чтобы избавиться от солдатчины, он женился на очень богатой старухе, г-же Легуссэ из Тука.

Горю Фелиситэ не было границ. Она бросилась на землю, кричала, призывала бога и стонала до восхода солнца одна в поле. Затем она вернулась на ферму, объявила о своем намерении уйти и, получив в конце месяца расчет, завязала все свои пожитки в платок и отправилась в Пон-л’Эвек.

У входа в гостиницу она разговорилась с дамой во вдовьем чепце, которой как раз была нужна кухарка. Девушка мало понимала в кулинарном искусстве, но с такой готовностью соглашалась на все и была так нетребовательна, что г-жа Обен сказала в конце концов:

– Ладно, я вас беру!

Через четверть часа Фелиситэ водворилась у нее в доме.

На первых порах ее приводили в трепет «этикет дома» и память о «барине», царившие над всем. Поль и Виргиния, – первому было семь лет, а второй едва минуло четыре, – казались ей сделанными из драгоценного материала; она таскала их на спине, как лошадь, но г-жа Обен запретила ей целовать их каждую минуту, что поразило ее в самое сердце. Тем не менее Фелиситэ чувствовала себя счастливой. Ее печаль растаяла в этом тихом уголке.

Жила-была на свете душа. Жила чуть больше тридцати лет – столько было Свете, ее хозяйке. А была сколько? Сложно сказать: со Светой была меньше, а до Светы – кто же ее знает, может, и всегда была, не зря же говорят, что души вечные.
Родилась душа во вторник вместе со Светой. Только Света родилась, как и все люди, маленьким комочком, который первое время ест, спит и ничего не понимает. Душа же, как и все души, родилась большой, яркой, счастливой. Она не знала, почему счастлива, может, осталось какое-то нечеткое воспоминание, а может, и нечего было вспоминать. Главное, что душа чувствовала себя счастливой. И любила все и всех. Особенно – Свету.
Света много спала. В это время душа была предоставлена сама себе и могла смотреть на мир вокруг. Конечно, видела она только то, что окружало кроватку, но и этого было достаточно. Потом, когда Света немножко подросла, научилась крутить головкой и видеть, душе открылись новые горизонты. Душа радовалась и нередко жмурилась от удовольствия, как кошка на солнышке. Она бы даже мурчала, если бы у нее голос был.
Когда Света плакала, душа грустила. Она жалела малышку и с нетерпением ждала, когда же подойдет мама, возьмет дочку на руки, прижмет к себе, улыбнется ей, поцелует и начнет напевать что-нибудь тихо-тихо, так, что только душа слышала.
Света росла, душа все чаще и больше бывала с ней, они вместе учились и узнавали. Сама с собой душа оставалась только по ночам. В это время она перебирала все свои впечатления и улыбалась. Иногда появлялось какое-то беспокойство, которое душа не могла назвать и понять, но оно быстро уходило – скорее всего, Свете плохой сон снился.
Когда Свете исполнилось пятнадцать, она впервые серьезно влюбилась. Конечно, душа помнила и Кирюшу из садика, и Димку из начальной школы, но разве можно сравнивать? С Вовкой все было иначе. Настроение Светы менялось каждые полчаса, как погода в марте: она то смеялась, то с трудом сдерживала слезы, сердечко то билось почти в горле, то замирало на несколько секунд, ладошки то леденели, то становились влажными. Света чувствовала себя то самым счастливым человеком в мире, то ей казалось, что жизнь закончена. А душа светилась и переливалась всеми оттенками золота. Она превратилась в искрящийся шар, от которого во все стороны разлетаются лучи тепла и радости. Душа настолько погрузилась в это сияние, что не сразу заметила неладное. Света перестала улыбаться, по ночам ей снились тяжелые, тревожные сны, она ворочалась и плакала. Вовка предпочел Машу из десятого класса. Лучи души резко потускнели, их кончики уже не переливались ультрафиолетом, а стали похожи на оплавленные провода. С каждым днем душа теряла свои лучики. Однажды их совсем не осталось, позолота облупилась, душа сдулась и стала серенькой.
Но, к счастью, молодые горести быстро проходят и забываются, скоро на губах Светы снова поселилась улыбка, тут и душа восстановила прежнее великолепие. Так они и жили. Понятно, что всякое случалось: от неприятностей душа сжималась, будто ее кололи чем-то острым, от радостей – светилась ярче солнца. Однажды душа заметила, что ей все сложнее становиться собой после уколов, она долго чувствовала место прикосновения каждой иголки, на них оставались крошечные рубцы, которые стягивали душу, не давали ей принять свою прежнюю форму, и стала она уже не большим ровным шаром, а какой-то непонятной загогулиной. Душа забеспокоилась, испугалась, что Свете будет больно, но Света изменений не заметила. Она легко шла по жизни, быстро забывала обиды, верила и ждала.
Каждая новая неудача оставляла на душе более глубокий след, восстанавливалась душа все тяжелее и дольше. Менялась и Света: в каждом слове ей слышался подвох и ложь, Света разучилась доверять и требовала все больше и больше подтверждений своей нужности от новых знакомых, мужчин это утомляло, они быстро исчезали. А потом и появляться перестали. Света не цепляла. Сентиментальные романы, которые еще недавно заставляли сопереживать героиням с тяжелыми судьбами и радоваться их счастью в конце, теперь вызывали только раздражение. Романтические фильмы вызывали недоумение: почему красивые и успешные мужчины выбирают несуразных дурочек? Счастливые истории подруг вызывали зависть, она закрывала собой все приятные воспоминания, общение сходило на нет.
Иногда Света пыталась что-то изменить, пыталась искать радости в мелочах, как-то расшевелить себя, но душа не поддавалась, она лишь вздыхала и вяло отмахивалась, и Света сдалась.
К Светиному тридцатилетию душа пришла как старый, потрепанный, пыльный, штопанный-перештопанный холщовый мешок из-под прошлогодней картошки – десять таких мешков мама каждую весну доставала из погреба, чтобы вытрясти, проветрить, починить и положить обратно в погреб до осени. Душу проветрить и починить было некому. Если раньше Света влияла на душу, то теперь несчастная душа полностью подчинила ее себе. Душа лежала серым бесформенным комочком в районе сердца. Света часто думала, что сердце пошаливает, и даже записалась на прием к врачу, правда, результат оказался неожиданным: здорова, сердце в норме, возможно, некоторое переутомление, поэтому побольше гулять и пить поливитамины. Душа ничего не замечала, потому что не хотела замечать, у нее не осталось сил.
Света тоже ничего не замечала вокруг, в метро смотрела на пролетающие за стеклом трубы и пучки проводов, в магазине каждый вечер механически здоровалась с бессменной тетей Таней, покупала творог и ряженку и, смотря себе под ноги, брела домой. Утро начиналось с обязательной зарядки: семь минут, чтобы потянуться, иначе весь день потом болела спина – сидячая работа. Тысяча сто восемнадцать шагов до метро, сорок три минуты под землей, сто восемьдесят семь шагов от метро до работы. Это буднее утро. Вечером маршрут повторялся в обратном порядке, добавлялось шестьдесят пять шагов от метро до дома – магазин. Дома встречали телевизор и Степан Кузьмич – большой, ростом со Свету, плюшевый слон, подаренный Вовкой пятнадцать лет назад на день рождения. Рука не поднималась от него избавиться, Света привыкла к нему за столько лет. Она прощалась с ним, уходя на работу, и здоровалась по вечерам. Раньше, когда еще умела, даже плакала, обняв.
Глупая песенка, каких миллион на нашем радио, из серии «Ты не пришел, я все равно тебя люблю и буду ждать, пока живу». Но почему-то именно на нее однажды откликнулась Светина душа. Даже не на песню, а на припев, больше ничего она и не услышала.
Послушай мой рассказ.
Я знаю, бывает сложно.
Попробуй жизнь изменить сейчас,
И все получится, ты поймешь, все возможно.
У души будто глаза открылись, она будто проснулась от долгого сна и с удивлением увидела, чем стала. Из сияющего золотого шара превратилась в сдувшийся, слипшийся воздушный шарик. Она поняла, что такой совершенно себе не нравится, это не она вовсе, а кто-то другой, обманом занявший ее место. И душа решила бороться, решила вернуть себя прежнюю. Теперь уже она, а не Света, искала красивое и яркое в мелочах, восхищалась закатами, радовалась легким хлопьям снега и узорам на стеклах автобуса, когда Света решала до метро доехать, а не дойти пешком. Душе было сложно, шрамы не давали развернуться во всю мощь, Света сопротивлялась, но душа, когда она полна решимости, не сдается. И однажды весной случилось чудо: вслед за березками и тополями, которые зазеленели листочками, душа расправила все свои складочки, развернулась, распушила золотистые лучи и замурчала. Может, это всего лишь совпадение, а может, и нет, но как только в глазах у Светы заиграли озорные огоньки – отражение лучиков души, а на губах появилась улыбка, на нее стали обращать внимание и даже приглашать на свидания.
Через полгода рядом с душой поселилась еще одна душа, такая же исколотая, но ищущая счастья, а еще через год – и еще одна, огромная, такая, какой душа сама была много лет назад. И очень хотелось душе, чтобы у этой большой крошки все сложилось лучше, чем у нее самой, чтобы не было уколов и поводов грустить, чтобы встречались только добрые люди, чтобы-чтобы-чтобы… Ради этого она готова была отдать половину, да даже все свое тепло, счастье и сияние, но душа понимала, что это невозможно, у каждой души свой путь.

Николай Михайлович Рожнев (1916—1944) — сержант, командир отделения 859-го стрелкового полка, 294-й стрелковой дивизии, Герой Советского Союза.

Биография

Родился в 1916 году в деревне Рожни ныне Кирово-Чепецкого района Кировской области в семье крестьянина. По национальности — русский. Получил начальное образование, после работал столяром в Кирове. Проходил службу в Красной Армии в 1937—1940 годах. С 1941 года — призван на фронт на Великую Отечественную войну.

Подвиг

Командир отделения 859-го стрелкового полка (294-я стрелковая дивизия, 52-я армия, 2-й Украинский фронт), кандидат в члены ВКП(б), сержант Рожнев во главе отделения одним из первых 18 марта 1944 года переправился через Днестр близ города Бельцы Молдавской ССР. Метким огнём бойцы подавляли огневые точки противника, обеспечивая переправу стрелковых подразделений.

20 марта 1944 года в бою за село Цариград Дрокиевского района Молдавской ССР Рожнев с бойцами проник в тыл противника, где захватил трёх пленных и 2 миномёта. В критический момент боя сержант открыл огонь из трофейного миномёта и вынудил гитлеровцев к отходу.

В бою Рожнев был тяжело ранен и умер 27 марта 1944 года. Похоронен в городе Бельцы.

Награды

Звание Героя Советского Союза присвоено 13 сентября 1944 года посмертно. Награждён орденом Ленина, орденом Славы III степени.

Память

  • В 2011 году именем Николая Рожнева названа улица в новом микрорайоне «Солнечный Берег» города Кирова.

Литература

  • Кировчане — Герои Советского Союза. 2-е изд., доп. и перераб. Киров, 1962. / стр. 235—238.

Вольтер

Простодушный

Правдивая повесть, извлеченная из рукописей отца Кенеля

Глава первая. О том, как приор храма горной богоматери и его сестра повстречали гурона

Однажды святой Дунстан, ирландец по национальности и святой по роду занятий, отплыл из Ирландии на пригорке к французским берегам и добрался таким способом до бухты Сен-Мало. Сойдя на берег, он благословил пригорок, который, отвесив ему несколько низких поклонов, воротился в Ирландию тою же дорогою, какою прибыл.

Дунстан основал в этих местах небольшой приорат и нарек его Горным, каковое название он носит и поныне, что известно всякому. В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году месяца июля числа 15-го, под вечер, аббат де Керкабон, приор храма Горной богоматери, решив подышать свежим воздухом, прогуливался с сестрой своей по берегу моря. Приор, уже довольно пожилой, был очень хороший священник, столь же любимый сейчас соседями, как в былые времена – соседками. Особенное уважение снискал он тем, что из всех окрестных настоятелей был единственным, кого после ужина с собратьями не приходилось тащить в постель на руках. Он довольно основательно знал богословие, а когда уставал от чтения блаженного Августина, то тешил себя книгою Рабле: поэтому все и отзывались о нем с похвалой.

Его сестра, которая никогда не была замужем, хотя и имела к тому великую охоту, сохранила до сорокапятилетнего возраста некоторую свежесть: нрав у нее был добрый и чувствительный; она любила удовольствия и была набожна.

Приор говорил ей, глядя на море:

– Увы! Отсюда в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году на фрегате «Ласточка» отбыл на службу в Канаду наш бедный брат со своей супругой, а нашей дорогой невесткой, госпожой де Керкабон, Не будь он убит, у нас была бы надежда свидеться с ним.

– Полагаете ли вы, – сказала м-ль де Керкабон, – что нашу невестку и впрямь съели ирокезы, как нам о том сообщили? Надо полагать, если бы ее не съели, она вернулась бы на родину. Я буду оплакивать ее всю жизнь – ведь она была такая очаровательная женщина; а наш брат, при его уме, добился бы немалых успехов в жизни.

Пока они предавались этим трогательным воспоминаниям, в устье Ранса вошло на волнах прилива маленькое суденышко: это англичане привезли на продажу кое-какие отечественные товары. Они соскочили на берег, не поглядев ни на господина приора, ни на его сестру, которую весьма обидело подобное невнимание к ее особо.

Иначе поступил некий очень статный молодой человек, который одним прыжком перемахнул через головы своих товарищей и очутился перед м-ль де Керкабон. Еще не обученный раскланиваться, он кивнул ей головой. Лицо его и наряд привлекли к себе взоры брата и сестры. Голова юноши была не покрыта, ноги обнажены и обуты лишь в легкие сандалии, длинные волосы заплетены в косы, тонкий и гибкий стан охвачен коротким камзолом. Лицо его выражало воинственность и вместе с тем кротость. В одной руке он держал бутылку с барбадосской водкой, в другой – нечто вроде кошеля, в котором были стаканчик и отличные морские сухари. Чужеземец довольно изрядно изъяснялся по-французски. Он попотчевал брата и сестру барбадосской водкой, отведал ее и сам, потом угостил их еще раз, – и все это с такой простотой и естественностью, что они были очарованы и предложили ему свои услуги, сперва осведомившись, кто он и куда держит путь. Молодой человек ответил, что он этого не знает, что он любопытен, что ему захотелось посмотреть, каковы берега Франции, что он прибыл сюда, а затем вернется восвояси.

Прислушавшись к его произношению, господин приор понял, что юноша – не англичанин, и позволил себе спросить, из каких он стран.

– Я гурон, – ответил тот.

Мадемуазель де Керкабон, удивленная и восхищенная встречей с гуроном, который притом обошелся с ней учтиво, пригласила его отужинать с ними: молодой человек не заставил себя упрашивать, и они отправились втроем в приорат Горной богоматери.

Низенькая и кругленькая барышня глядела на него во все глаза и время от времени говорила приору:

– Какой лилейно-розовый цвет лица у этого юноши! До чего нежна у него кожа, хотя он и гурон!

– Вы правы, сестрица, – отвечал приор, Она без передышки задавала сотни вопросов, и путешественник отвечал на них весьма толково.

Слух о том, что в приорате находится гурон, распространился с необычайной быстротой, и к ужину там собралось все высшее общество округи. Аббат де Сент-Ив пришел со своей сестрой, молодой особой из Нижней Бретани, весьма красивой и благовоспитанной. Судья, сборщик податей и их жены также не замедлили явиться. Чужеземца усадили между м-ль де Керкабон и м-ль де Сент-Ив. Все изумленно глядели на него, все одновременно и рассказывали ему что-то, и расспрашивали его, – гурона это ничуть не смущало. Казалось, он руководился правилом милорда Болингброка: «Nihil admirari» . Но напоследок, выведенный из терпения этим шумом, он сказал тоном довольно спокойным:

– Господа, у меня на родине принято говорить по очереди; как же мне отвечать вам, когда вы не даете возможности услышать ваши вопросы?

Вразумляющее слово всегда заставляет людей углубиться на несколько мгновений в самих себя: воцарилось полное молчание. Господин судья, который всегда, в чьем бы доме ни находился, завладевал вниманием чужеземцев и слыл первым на всю округу мастером по части расспросов, проговорил, широко разевая рот:

– Как вас зовут, сударь?

– Меня всегда звали Простодушный, – ответил гурон. – Это имя утвердилось за мной и в Англии, потому что я всегда чистосердечно говорю то, что думаю, подобно тому как и делаю все, что хочу.

– Каким же образом, сударь, родившись гуроном, попали вы в Англию?

– Меня привезли туда; я был взят в плен англичанами в бою, хотя и не худо оборонялся; англичане, которым по душе храбрость, потому что они сами храбры и не менее честны, чем мы, предложили мне либо вернуть меня родителям, либо отвезти в Англию. Я принял это последнее предложение, ибо по природе своей до страсти люблю путешествовать.

– Однако же, сударь, – промолвил судья внушительным тоном, – как могли вы покинуть отца и мать?

– Дело в том, что я не помню ни отца, ни матери, – ответил чужеземец. Все общество умилилось, и все повторили!

– Ни отца, ни матери!

– Мы ему заменим родителей, – сказала хозяйка дома своему брату, приору. – До чего мил этот гурон!

Простодушный поблагодарил ее с благородной и горделивой сердечностью, но дал понять, что ни в чем не нуждается.

– Я замечаю, господин Простодушный, – сказал достопочтенный судья, – что по-французски вы говорите лучше, чем подобает гурону.

– Один француз, – ответил тот, – которого в годы моей ранней юности мы захватили в Гуронии и к которому я проникся большой приязнью, обучил меня своему языку: я усваиваю очень быстро то, что хочу усвоить. Приехав в Плимут, я встретил там одного из ваших французских изгнанников, которых вы, не знаю почему, называете «гугенотами»; он несколько усовершенствовал мои познания в вашем языке. Как только я научился объясняться вразумительно, я направился в вашу страну, потому что французы мне нравятся, когда не задают слишком много вопросов.

Невзирая на это тонкое предостережение, аббат де Сент-Ив спросил его, какой из трех языков он предпочитает: гуронский, английский или французский.

– Разумеется, гуронский, – ответил Простодушный.

– Возможно ли! – воскликнула м-ль де Керкабон. – А мне всегда казалось, что нет языка прекраснее, чем французский, если не считать нижнебретонского.

Тут все наперебой стали спрашивать Простодушного, как сказать по-гуронски «табак», и он ответил: «тайя»; как сказать «есть», и он ответил: «эссентен». М-ль де Керкабон захотела во что бы то ни стало узнать, как сказать «ухаживать за женщинами». Он ответил: «тровандер» и добавил, по-видимому не без основания, что эти слова вполне равноценны соответствующим французским и английским. Гости нашли, что «тровандер» звучит очень приятно.

Господин приор, в библиотеке которого имелась гуронская грамматика, подаренная ему преподобным отцом Сагаром Теода, францисканцем и славным миссионером, вышел из-за стола, чтобы навести по ней справку. Вернулся он, задыхаясь от восторга и радости, ибо убедился, что Простодушный воистину гурон. Поговорили чуть-чуть о многочисленности наречий и пришли к заключению, что, если бы не происшествие с Вавилонской башней , все народы говорили бы по-французски.

Неистощимый по части вопросов судья, который до сих пор относился к новому лицу с недоверием, теперь проникся к нему глубоким почтением; он беседовал с ним гораздо вежливее, чем прежде, чего Простодушный не приметил.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *