Хрипун удавленник фагот созвездие

Чацкий, потом София.

Чацкий

Дождусь ее, и вынужу признанье:

Кто наконец ей мил? Молчалин! Скалозуб!

Молчалин прежде был так глуп!..

Жалчайшее созданье!

Уж разве поумнел?.. А тот —

Хрипун, удавленник, фагот,

Созвездие манёвров и мазурки!

Судьба любви — играть ей в жмурки,

А мне…

Входит София.

Вы здесь? я очень рад,

Я этого желал.

София

(про себя)

И очень невпопад.

Чацкий

Конечно не меня искали?

София

Я не искала вас.

Чацкий

Дознаться мне нельзя ли,

Хоть и некстати, ну́жды нет,

Кого вы любите?

София

Ах! Боже мой! весь свет.

Чацкий

Кто более вам мил?

София

Есть многие, родные.

Чацкий

Все более меня?

София

Иные.

Чацкий

И я чего хочу, когда все решено?

Мне в петлю лезть, а ей смешно.

София

Хотите ли знать истины два слова?

Малейшая в ком странность чуть видна,

Веселость ваша не скромна,

У вас тотчас уж острота́ готова,

А сами вы…

Чацкий

Я сам? не правда ли, смешон?

София

Да! грозный взгляд, и резкий тон,

И этих в вас особенностей бездна;

А над собой гроза куда не бесполезна.

Чацкий

Я странен; а не странен кто ж?

Тот, кто на всех глупцов похож;

Молчалин например…

София

Примеры мне не новы;

Заметно, что вы желчь на всех излить готовы;

А я, чтоб не мешать, отсюда уклонюсь.

Чацкий

(держит ее)

Постойте же!

(В сторону.)

Раз в жизни притворюсь.

(Громко.)

Оставимте мы эти пренья.

Перед Молчалиным не прав я, виноват;

Быть может, он не то, что три года назад:

Есть на земле такие превращенья

Правлений, климатов, и нравов, и умов;

Есть люди важные, слыли за дураков:

Иной по армии, иной плохим поэтом,

Иной… Боюсь назвать, но признано всем светом,

Особенно в последние года,

Что стали умны хоть куда.

Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый;

Но есть ли в нем та страсть? то чувство?

пылкость та?

Чтоб кроме вас ему мир целый

Казался прах и суета?

Чтоб сердца каждое биенье

Любовью ускорялось к вам?

Чтоб мыслям были всем и всем его делам

Душою — вы, вам угожденье?..

Сам это чувствую, сказать я не могу,

Но что теперь во мне кипит, волнует, бесит,

Не пожелал бы я и личному врагу,

А он?.. смолчит и голову повесит.

Конечно смирен, все такие не резвы́;

Бог знает, в нем какая тайна скрыта;

Бог знает, за него что выдумали вы,

Чем голова его ввек не была набита.

Быть может качеств ваших тьму,

Любуясь им, вы придали ему;

Не грешен он ни в чем, вы во сто раз грешнее.

Нет! нет! пускай умен, час от часу умнее;

Но вас он стоит ли? вот вам один вопрос;

Чтоб равнодушнее мне понести утрату,

Как человеку вы, который с вами взрос,

Как другу вашему, как брату

Мне дайте убедиться в том;

Потом

От сумасшествия могу я остеречься;

Пущусь подалее простыть, охолодеть,

Не думать о любви, но буду я уметь

Теряться по́ свету, забыться и развлечься.

София

(про себя)

Вот нехотя с ума свела!

(Вслух.)

Что притворяться?

Молчалин давиче мог без руки остаться,

Я живо в нем участье приняла;

А вы, случась на эту пору,

Не позаботились расчесть,

Что можно доброй быть ко всем и без разбору;

Но, может, истина в догадках ваших есть,

И горячо его беру я под защиту:

Зачем же быть, скажу вам напрямик,

Так невоздержну на язык?

В презреньи к людям так нескрыту?

Что и смирнейшему пощады нет!.. чего?

Случись кому назвать его:

Град колкостей и шуток ваших грянет.

Шутить! и век шутить! как вас на это станет! —

Чацкий

Ах! Боже мой! неужли я из тех,

Которым цель всей жизни — смех?

Мне весело, когда смешных встречаю,

А чаще с ними я скучаю.

София

Напрасно: это все относится к другим,

Молчалин вам наскучил бы едва ли,

Когда б сошлись короче с ним.

Чацкий

(с жаром)

Зачем же вы его так коротко узнали?

София

Я не старалась, бог нас свел.

Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел:

При батюшке три года служит,

Тот часто бе́з толку сердит,

А он безмолвием его обезоружит,

От доброты души простит;

И между прочим,

Веселостей искать бы мог;

Ничуть: от старичков не ступит за порог;

Мы ре́звимся, хохочем;

Он с ними целый день засядет, рад не рад,

Играет…

Чацкий

Целый день играет!

Молчит, когда его бранят!

(В сторону)

Она его не уважает.

София

Конечно, нет в нем этого ума,

Что гений для иных, а для иных чума,

Который скор, блестящ и скоро опротивит,

Который свет ругает наповал,

Чтоб свет об нем хоть что-нибудь сказал;

Да эдакий ли ум семейство осчастливит?

Чацкий

Сатира и мораль — смысл этого всего?

(В сторону.)

Она не ставит в грош его.

София

Чудеснейшего свойства

Он наконец: уступчив, скромен, тих,

В лице ни тени беспокойства

И на душе проступков никаких;

Чужих и вкривь и вкось не рубит, —

Вот я за что его люблю.

Чацкий

(в сторону)

Шалит, она его не любит.

(Вслух.)

Докончить я вам пособлю

Молчалина изображенье.

Но Скалозуб? вот загляденье:

За армию стоит горой,

И прямизною стана,

Лицом и голосом герой…

София

Не моего романа.

Чацкий

Не вашего? кто разгадает вас?

» Действие 2, явление 13

Действие 3, явление 2 »

Современники Грибоедова восхищались языком комедии «Го­ре от ума». Еще Пушкин писал, что половина стихов пьесы войдет в пословицу. Затем Н. К. Пиксанов отмечал своеоб­разный речевой колорит комедии Грибоедова, «живость язы­ка разговорного», характеристическую речь героев. Каждый из персонажей «Горя от ума» наделен особой речью, харак­терной для его положения, образа жизни, особенностей внут­реннего облика и темперамента.

Так, Фамусов — это старый московский барин, государст­венный чиновник, защищающий в комедии жизненные цен­ности «века минувшего». Общественное положение Павла Афанасьевича стабильно, это человек неглупый, очень уве­ренный, уважаемый в своем кругу. К его мнению прислуши­ваются, его часто приглашают «на именины» и «на погребе­нье». Фамусов незлобив по природе своей, он по-русски госте­приимен и хлебосолен, дорожит родственными связями, по-своему проницателен. Однако Павел Афанасьёвич не чужд оп­ределенной корысти, при случае может и слукавить, он не прочь приволокнуться за горничной. Социальному положе­нию этого персонажа, его психологическому облику, его ха­рактеру и жизненным обстоятельствам соответствует в пьесе и его речь.

Речь Фамусова, по замечанию А. С. Орлова, напоминает речь старомосковского дворянства, с ее народной, разговор­ной манерой, красочную, образную и меткую. Павел Афа­насьевич склонен к философствованию, дидактизму, остро­умным замечаниям, к краткости формулировок и лаконич­ности. Речевая манера его необыкновенно подвижная, живая, эмоциональная, что указывает на интеллект героя, его темперамент, проницательность, определенный арти­стизм.

Фамусов реагирует на ситуацию мгновенно, он высказы­вает свое «сиюминутное мнение», а затем начинает рассуж­дать на данную тему более «абстрактно», рассматривая ситуа­цию в контексте своего жизненного опыта, знаний о челове­ческой природе, о светской жизни, в контексте «века» и времени. Мысль Фамусова склонна к синтезу, к философским обобщениям, к иронии.

По приезде Чацкий спрашивает, отчего Павел Афанасье­вич невесел, — Фамусов тут же находит меткий ответ:

Ах! батюшка, нашел загадку,

Не весел я!.. В мои лета

Не можно же пускаться мне в присядку!

Застав ранним утром свою дочь с Молчалиным, Фамусов становится по-отцовски строг, благонамерен:

Друг, нельзя ли для прогулок

Подальше выбрать закоулок?

А ты, сударыня, чуть из постели прыг,

С мужчиной! с молодым! —

Занятье для девицы!

Павел Афанасьевич может и проанализировать ситуацию, проследив в ней причинно-следственные связи:

Всю ночь читает небылицы,

И вот плоды от этих книг!

А все Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец!

В комедии герой выступает в самых различных ипоста­сях — заботливого отца, важного барина, старого волокиты и т. д. Поэтому интонации Павла Афанасьевича — самые раз­нообразные, он прекрасно чувствует своего собеседника (Н. К. Пиксанов). С Молчалиным и Лизой, слугами Фамусов разговаривает по-свойски, не церемонясь. С дочерью он вы­держивает строго-добродушный тон, в речи его появляются дидактические интонации, однако чувствуется и любовь.

Характерно, что тот же самый дидактизм, родительские интонации появляются и в диалогах Павла Афанасьевича с Чацким. За этими нравоучениями, как ни парадоксально, стоит особое, отеческое отношение к Чацкому, который вырос вместе с Софьей на глазах Фамусова. «Брат» и «друг» — именно так обращается Фамусов к своему бывшему воспитан­нику. В начале комедии он искренне рад приезду Чацкого, пытается по-отечески наставлять его. «Вот то-то, все вы гор­децы! Спросили бы, как делали отцы?» — Фамусов восприни­мает Чацкого не только как неопытного молодого человека, но и как сына, вовсе не исключая возможность его брака с Софьей.

Фамусов часто употребляет и народные выражения: «зе­лье, баловница», «упал вдругорядь», «горе горевать», «ни дать ни взять».

Замечателен по своей образности и темпераментности мо­нолог Павла Афанасьевича о Москве, его возмущение по по­воду засилья всего иностранного в воспитании московских ба­рышень:

Берем же побродяг, и в дом, и по билетам,

Чтоб наших дочерей всему учить, всему,

И танцам! и пенью! и нежностям! и вздохам!

Как будто в жены их готовим скоморохам.

Множество высказываний Фамусова стали афоризмами: «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!», «Ученье — вот чума, ученость — вот причина», «Подписано, так с плеч долой».

К речи Фамусова близка речь старухи Хлестовой. Как от­мечает Н. К. Пиксанов, Хлестова говорит «самым выдержан­ным, самым красочным языком». Речь ее образная, меткая, интонации — уверенные. В языке свояченицы Фамусова мно­жество народных выражений: «час битый ехала», «дался ему трех сажен удалец», «от ужина сошли подачку».

Необычайно характерной является и речь Скалозуба — примитивная, отрывистая, грубая по смыслу и интонациям. В лексиконе его множество военных терминов: «фельдфе­бель», «дивизии», «бригадный генерал», «шеренга», «дистан­ции», «корпус» — которые зачастую употребляются не к мес­ту. Так, разделяя восхищение Фамусова Москвой, он говорит: «Дистанции огромного размера». Услышав о падении Молча­лина с лошади, он заявляет:

Поводья затянул. Ну, жалкий же ездок.

Взглянуть, как треснулся он — грудью или в бок?

Иногда Скалозуб не понимает, о чем говорит собеседник, по-своему истолковывая услышанное. Исчерпывающую ха­рактеристику речи героя дает Софья: «Он слова умного не вы­говорил сроду».

Как отмечает А. И. Ревякин, Скалозуб косноязычен. Он плохо знает русский язык, путает слова, не соблюдает нормы грамматики. Так, Фамусову он говорит: «Мне совестно, как честный офицер». Речь Скалозуба, таким образом, подчерки­вает умственную ограниченность героя, его грубость и неве­жество, узость кругозора.

Речь Молчалина также соответствует его внутреннему об­лику. Основные черты этого персонажа — лесть, подхалимст­во, покорность. Для речи Молчалина характерны самоуничи­жительные интонации, слова с уменынительно-ласкательными суффиксами, подобострастный тон, преувеличенная любезность: «два-с», «по-прежнему-с», «простите, ради Бо­га», «личико», «ангельчик». Молчалин в основном немного­словен, «красноречие» в нем просыпается лишь в разговоре с Лизой, которой он открывает свое истинное лицо.

Среди персонажей фамусовской Москвы выделяется своей колоритной речью «член тайного союза» Репетилов. Это пус­той, легкомысленный, безалаберный человек, болтун, люби­тель выпить, завсегдатай Английского клуба. Речь его — это бесконечные рассказы о себе, о своей семье, о «секретнейшем союзе «, сопровождаемые нелепыми клятвами и уничижитель­ными признаниями. Речевая манера героя передана лишь од­ной фразой: «Шумим, братец, шумим». Чацкий приходит в отчаянье от «вранья» и «вздора» Репетилова.

Как отметил А. С. Орлов, «речь Репетилова очень интерес­на пестротой своего состава: это смесь салонной болтовни, бо­гемы, кружковщины, театра и просторечия, что было резуль­татом шатания Репетилова по разным слоям общества». Это­му персонажу свойственны и просторечие, и выражения высокого стиля.

Стоит отметить и своеобразие речевой манеры графини-ба­бушки. Как замечает В. А. Филиппов, эта героиня вовсе не косноязычна. Ее «неправильный», нерусский выговор обу­словлен национальностью. Старуха Хрюмина — немка, кото­рая так и не овладела русским языком, русским выговором.

От речи всех персонажей отличается речь Чацкого, кото­рый в определенной степени является героем-резонером, вы­ражающим в комедии авторские взгляды. Чацкий — предста­витель «века нынешнего», критикующий все пороки москов­ского общества. Он умен, образован, говорит правильным литературным языком. Речи его свойствен ораторский пафос, публицистичность, образность и меткость, остроумие, энер­гичность. Характерно, что даже Фамусов восхищается крас­норечием Александра Андреевича: «говорит, как пишет».

У Чацкого особая манера разговора, отличающаяся от ма­неры других персонажей. Как отметил А. С. Орлов, «Чацкий декламирует как бы с эстрады, согласно сатирическому ди­дактизму автора. Выступления Чацкого принимают форму монологов даже в беседе, или выражаются кратчайшими за­мечаниями, как бы выстрелами в собеседника».

Нередко в речах этого персонажа звучит ирония, сарказм, пародийные интонации:

Ах! Франция! Нет в мире лучше края! —

Решили две княжны, сестрицы, повторяя

Урок, который ими с детства натвержен.

Замечателен в пьесе монолог Чацкого, в котором он со всей горячностью и благородным негодованием обрушивается на общественные порядки, бюрократизм чиновников, взяточ­ничество, крепостничество, косность взглядов современного общества, бездушие общественной морали. Эта пылкая, сво­бодолюбивая речь ярко характеризует внутренний облик ге­роя, его темперамент, интеллект и эрудицию, мировоззрение. Причем речь Чацкого очень естественна, жизненно правдива, реалистична. Как писал И. А. Гончаров, «нельзя представить себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более естест­венная, простая, более взятая из жизни речь».

Множество высказываний Чацкого стали афоризмами: «И дым отечества нам сладок и приятен», «Свежо предание, а верится с трудом», «Дома новы, но предрассудки стары», «А судьи кто?»

Достаточно правильным литературным языком в пьесе го­ворит и Софья, что свидетельствует о ее хорошем образова­нии, начитанности, интеллекте. Как и Фамусов, она склонна к философствованию: «Счастливые часов не наблюдают». Вы­ражения Софьи метки, образны, афористичны: «Не человек, змея», «Герой не моего романа». Однако на речь героини очень повлиял французский язык. Как замечает Н. К. Пикса­нов, в речи Софьи «есть целые тирады, реплики, изложенные неясно, тяжелым языком, с нерусским расположением чле­нов предложения, с прямыми синтаксическими неправильно­стями»:

Но все малейшее в других меня пугает,

Хоть нет великого несчастья от того,

Хоть незнакомый мне, до этого нет дела.

Необычайно бойким, живым языком говорит в пьесе Ли­за. В нем есть и просторечие, и слова высокого стиля. Выска­зывания Лизы тоже метки и афористичны:

Минуй нас пуще всех печалей

И барский гнев, и барская любовь.

Комедия «Горе от ума» написана простым, легким и одно­временно ярким, образным, сочным и выразительным язы­ком. Каждое слово ее, по замечанию Белинского, дышит «ко­мическою жизнию», поражает «быстротою ума», «оригинальностию оборотов», «поэзиею образцов».

Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М., 1971. С. 165.

Ревякин А. И. История русской литературы XIX века. Первая половина. М,, 1985. С. 181—182.

Орлов А. С. Указ. соч. С. 139.

В предыстории русского дендизма можно отметить немало заметных персонажей. Одни из них — так называемые хрипуны. В цитированном уже «Романе в письмах» Пушкина один из друзей пишет Владимиру: «Ты отстал от своего века (действие романа происходит во вторую половину 1820-х годов) и сбиваешься на ci-devant гвардии хрипуна 1807 года». «Хрипуны» как явление уже прошедшее упоминаются Пушкиным в вариантах «Домика в Коломне»:
… Гвардейцы затяжные,
Вы, хрипуны (но хрип ваш приумолк).
Грибоедов в «Горе от ума» называет Скалозуба: «Хрипун, удавленник, фагот».
Смысл этих военных жаргонизмов эпохи до 1812 года современному читателю остается непонятным. В сознании его вырисовывается образ хрипящего старика. Такое понимание закрепил своим авторитетом К. С. Станиславский. В мхатовской постановке «Горя от ума» роль Скалозуба исполнял Л. М. Леонидов, загримированный под пятидесятилетнего генерала (у Грибоедова — полковник!), тучного, с крашеными волосами. Грибоедовский герой, однако, совсем не соответствует этому образу. Прежде всего он молод (ср. слова Лизы: «… служите недавно»), однако уже полковник, хотя на войну попал только в 1813 году (демонстративное исключение его из числа участников войны 1812 года весьма знаменательно). Все три названия Скалозуба («Хрипун, удавленник, фагот») говорят о перетянутой талии (ср. слова самого Скалозуба: «И талии так узки»). Это же объясняет и пушкинское выражение «Гвардейцы затяжные» — то есть перетянутые в поясе. Затягивание пояса до соперничества с женской талией — отсюда сравнение перетянутого офицера с фаготом — придавало военному моднику вид «удавленника» и оправдывало называние его «хрипуном». Представление об узкой талии как о важном признаке мужской красоты держалось еще несколько десятилетий. Николай I туго перетягивался, даже когда в 1840-х годах у него отрос живот. Он предпочитал переносить сильные физические страдания, лишь бы сохранить иллюзию талии. Мода эта захватила не только военных. Пушкин с гордостью писал брату о стройности своей талии: «На днях я мерился поясом с Евпр<аксией> и тальи наши нашлись одинаковы. Следовательно из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летн<его> мущины».
Tags: История, Лингвистика

Среди большого разнообразия деревянных духовых инструментов фагот занимает особое место. От других инструментов деревянной группы его отличают большие размеры, s-образная трубка, к которой крепится трость и корпус необычной U-образной формы.

Но это только внешние характеристики инструмента, основным же его выразительным средством является ни с чем несравнимый звук – низкий, необычного окраса тембр. Некоторым он напоминает жужжание шмеля, иным – звучание гобоя (особенно если речь идет о верхнем регистре), он яркий и экспрессивный, иногда может показаться даже немного резковатым, насыщен обертонами.

Тот, кто играет на фаготе именуется — Фаготист.

История фагота

Фагот — в переводе с итал. «связка дров». Именно такие ассоциации вызывал он у итальянцев в разложенном виде — достаточно молодой инструмент, в отличии от других деревянных духовых, история возникновения которых давно канула в лета.

Был изобретен итальянцами в XVI в. и носил название «дульциан», что в переводе означает «нежный», «сладкозвучный». Личность изобретателя остается неизвестной.

Его непосредственным предшественником считается «бомбарда» — старинный крупногабаритный деревянный духовой инструмент.

В отличии от него, фагот, для удобства транспортировки, разделили на несколько частей.

Изначально инструмент имел только 3 клапана, в последующие же эпохи, механика фагота постепенно совершенствовалась, вплоть до его современного вида.

Конструкция фагота

Изготавливают инструмент в основном из клена.

Сравнив различия того как выглядит фагот относительно музыкальных инструментов духовой группы, можно сказать что его конструкция достаточно сложна. Корпус представляет собой длинную около 2,5 м полую трубку полого-конической формы и состоит из четырех частей: нижнего U-образного колена называемого еще «сапогом», «флигеля» – малого колена, а также большого колена и раструба.

Эска – тонкая, длинная и изогнутая в форме буквы S металлическая трубка, соединяющая звукообразовательную двойную трость с корпусом инструмента. Механика – система клапанов. Современный фагот имеет около 25-30 отверстий, с помощью которых меняется высота воспроизводимого звука, они покрываются системой мельхиоровых клапанов, и только 5-6 – непосредственно пальцами.

Относится к подгруппе «двуязычковых» инструментов, имеющих двойную трость. К ним также принадлежат гобой, дудук и т.д.

Виды фагота: разновидности инструмента

В настоящее время распространены виды фагота двух систем: французской и немецкой — отличаются механикой клапанов.

Существуют две разновидности фаготов – непосредственно классический инструмент и контрафагот — имеющий дополнительную октаву в нижнем регистре.

В былые времена были популярными следующие разновидности дульцианов:

  • Дискант-фагот;
  • Альт-фагот;
  • Пикколо-фагот – данные виды, в основном звучали на кварту или квинту выше;
  • Фаготтино или «малый фагот» – звучит на октаву выше современного инструмента. Был распространен до XIX в.

Данные разновидности отличаются высоким строем и были распространены в XVI-XVII вв.

Как играть на фаготе

Играть на данном, крупногабаритном инструменте достаточно сложно – нужен большой запас дыхания. Его репертуар состоит из быстрых произведений требующих от исполнителя высокого уровня мастерства и виртуозности.

Диапазон захватывает от «си бемоля» контроктавы, до «фа» второй октавы, можно сыграть и более высокие звуки, но их тембр будет уже не таким красивым. Ноты для фагота пишут в басовом и теноровом ключах, очень редко в скрипичном.

Эффектно звучат на инструменте острое стаккато, различные пассажи, арпеджио и скачки на большие интервалы, двойное стаккато, фруллато, глиссандо и прочие технические приемы.

Где используется инструмент

Нельзя сказать, что фагот всегда занимал какое-то важное место среди оркестровых инструментов — поначалу он исполнял всего лишь функцию усиления и поддержки басовой партии.

Начиная с XVII в., для него стали писать сольные и ансамблевые произведения, а в XVIII в. — обновленный фагот получил широкое распространение и вошел в состав оперных оркестров.

Репертуар «дульцианов» состоит из творчества таких композиторов, как Кайзер, Шпеер, Люлли, Телеман, Вивальди, Моцарт, Гайдн, Вебер, Россини, Сен-санс, Глинка, Чайковский и другие — все они считали фагот ярким в мелодическом и техническом планах инструментом.

Это достаточно редкий инструмент, что во многом зависит от сложности игры на нем. Отличается яркой эффектной «внешностью», и таким же звучанием — именно поэтому без него не обходится ни один симфонический, а зачастую и духовой оркестр.

Содержание четвертой лекции из курса Игоря Пильщикова «Почему мы не понимаем классиков?»

В «Войне и мире» Толстого есть упоминание о военном плане, «которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом».

Словарь-справочник редких слов, вышедший несколькими изданиями под грифом серьезного лингвистического института, поясняет: «Гофкригсрат — военный советник в Австрии». Теперь вопрос к историкам: неужели Кутузов действительно служил в Вене военным советником?

К этому вопросу мы и вернемся в конце лекции. А покамест более общий воп­рос: а, вообще-то, мешает ли нашему пониманию текста незнание каких-то устаревших реалий? Или какие-то детали можно опустить без ущерба для общего понимания?

Часто склоняются ко второму решению. А мне кажется, что гораздо более обычна ситуация перехода неполного понимания в полное непонимание. Ведь в художественном тексте любая деталь может оказаться значимой. Любая де­таль может играть не только характеризующую роль, описывать персонажей, но и сопоставляться с другими деталями и создавать специфическую автор­скую картину мира. Теряя эти мелочи, мы теряем смысл.

И когда мы читаем тексты предшествующих эпох, эта ситуация неполного понимания, переходящего в полное непонимание, усугубляется. Ведь в XX веке за относительно небольшой период жизненный уклад несколько раз карди­нально поменялся. И поэтому, читая произведения русской классической литературы XIX века, мы оказываемся на положении иноземцев, которые не вполне знакомы с языком и обычаями чужой страны.

Мы часто сравниваем текст с собеседником, с которым мы ведем приятный разговор. Но текст не совсем собеседник, он не может ответить на наши вопросы, если они возникли. Иногда к тексту есть какие-то комментарии, но прокомментировать весь текст сплошь невозможно: смысл текста неис­черпаем. Чтобы получить ответ, нам нужно обращаться к другим источникам; иногда они помогают, иногда получить помощь не так-то просто.

Выдающийся пушкинист Борис Викторович Томашевский более полувека назад писал о чтении нашим современником текстов Пушкина:

«Здесь сплошь и рядом пропадает для сегодняшнего читателя намек на факт, когда-то известный, ныне совершенно забытый, на обычай, вышедший из употребления, на бытовую деталь, вытесненную разви­тием техники и изменением социальных отношений. Нам не вполне ясны обиход крепостного периода, городская жизнь в иных жилищных условиях и вся сложная система обычаев, связанных с иными матери­альными условиями жизни, передвижения, труда, досуга и т. п.».

«Писатель и книга»

Например, важнейшая культурно-семиотическая система любой эпохи — одежда. Это относится и к модной одежде, и к повседневной, а еще больше семиотизирована военная одежда.

Здесь нужно напомнить, что многие писатели пушкинской поры были военными, и это не только поэт-партизан Денис Давыдов. Батюшков, например, закончил антинаполеоновский поход в столице поверженного врага — городе Париже и дослужился до штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка. Баратынский, сосланный за серьезную провинность в солдаты, тоже был в некотором роде военным. И вот он пишет в 1819 году послание к своему другу Дельвигу, которого выводит как древнеримского поэта Горацием, а себя — как поэта, оказавшегося в необычных условиях:

Так, любезный мой Гораций,
Так, хоть рад, хотя не рад,
Но теперь я Муз и Граций
Променял на вахтпарад!

<…>

Мне ли думать о куплетах?
Феба луч едва блеснет, —
Марс затянутый, в штиблетах
В строй к оружию зовет.

«Марс затянутый, в штиблетах». Знаток официального быта Российской импе­рии Леонид Ефимович Шепелев в книге «Чиновный мир России» рассказывает, что в самом начале царствования Александра I на смену относительно простор­ному немецко-венгерскому кафтану пришел мундир французского образца, узкий, с высоким стоячим воротником и резко расходящимися ниже пояса полами. Соответственно, камзолы укорачивались и превращались в жилеты. Для того чтобы продемонстрировать свою статность, многие офицеры начали затягиваться в корсет.

Примеров этого затягивания много. Пушкин в послании к князю Горчакову, которое начинается строками «Питомец мод, большого света друг», упоминает затянутого невежду генерала. Он же в «Гаврилиаде» сравнивает одного из пер­сонажей с адъютантом:

Так иногда супругу генерала
Затянутый прельщает адъютант.

В черновиках «Евгения Онегина» читаем:

…Ее настиг младой улан,
Затянут, статен и румян…

У Грибоедова Скалозуб — «хрипун, удавленник, фагот». «Фагот» — сложное для комментирования слово, а «удавленник» — видимо, потому, что затянут в корсет.

Так и командир у Баратынского — это «Марс затянутый, в штиблетах». А шти­блеты — это гетры; как комментирует Даль — «ногавицы». Впрочем, слово «но­гавицы» выпало из современного русского языка, хотя сохранилось параллель­ное ему — «рукавицы».

Военная терминология, так же как и военно-административная и администра­тивная, исконная и заимствованная, — чрезвычайно сложная для ориентации семиотическая система. Вот пример, который создает исконная терминология. В феврале 1807 года 19-летний Батюшков записался в ополчение и отправился в Прусский поход против наполеоновской Франции. Для него все было необыч­но, и 19 марта, добравшись до Риги, он посылает своему другу, будущему пере­водчику «Илиады» Николаю Ивановичу Гнедичу письмо, в которое включен стихотворный экспромт. И начинается он так:

По чести мудрено в санях или верхом,
Когда кричат, марш, марш, слушáй, весь гом,
Писать к тебе мой друг посланья…  Сохранена авторская пунктуация.

Cитуация такая же, как у Баратынского: поэт пишет поэту, а кругом непонят­ный военный быт. Здесь проблема. В рукописи, как это обычно и бывает у Батюшкова, окончание глагола «кричать» можно прочесть либо как «а», либо как «и»: дужка сверху не замкну­та. Соответственно, глагол может стоять во множественном либо в единствен­ном числе — «кричат» или «кричит». Как печатать?

Для того чтобы выбрать верное чтение, нужно понять, что значит «весь гом». Это кто-то кричит «весь гом», и тогда «кричат», или «весь гом» что-то кричит? В разных изданиях это место печатают по-разному — иногда даже с конъекту­рой  Конъектура — восстановление утерянных или испорченных мест в рукописях по смыслу контекста. «кричат кругом». На самом деле все имеющиеся чтения неверные, потому что для того, чтобы выбрать верное чтение, нужно понять, а что такое «весь гом».

Ответ на этот вопрос дал выдающийся историк русского языка, академик Виктор Владимирович Виноградов в докладе «Слово и значение как предмет историко-лексикологического исследования». Этот доклад был прочитан в 1945 году, а напечатан только полвека спустя. Поэтому наблюдениями Виноградова текстологи, издававшие произведения Батюшкова, воспользо­ваться не могли.

В этой статье Виноградов говорит о миграции слов из профессиональных диалектов и арго  Арго́ — диалект или язык какого-либо обособленного сообщества. в общелитературное употребление:

«Вот пример из истории русского профессионально-военного диалекта. В строе­вом учении начала XIX века существовала команда «весь-кругом», и это движение батальона, фронтом назад, делалось медленно, в три приема с командою: «раз, два, три». Но потом — по прусскому образцу — стали выполнять это движение в два приема, и самая коман­да была сокращена и произносилась «весь-гом». Но употребление выражения «весь-гом» вышло далеко за пределы применения старой команды «весь-кругом». Оно… стало широким символом фрунтового формализма и произвола».

Описывая происхождение и употребление команды, Виноградов почти дослов­но пересказывает воспоминания Фаддея Венедиктовича Булгарина о кампании 1807 года и появившейся тогда армейской сатире. Прусская кампания заверши­лась поражением русской армии под Фридландом и Тильзитским миром с На­полеоном, о котором нынешние читатели хорошо знают по роману Толстого «Война и мир». А Булгарин рассказывает, что после Фридланда некие поручики Белавин и Брозе общими силами написали сатирические стишки под загла­вием «Весь-гом». Процитируем их.

Где ты девалась, русска слава,
Гремевшая столь много лет?
Где блеск твой, сильная держава,
Которому дивился свет?

Померкло всё! Весь-гом проклятый,
Лишь выдуманный нам на месть,
Весь-гом, у пруссаков занятый,
Отнял у нас всю славу, честь!

Когда весь-гома мы не знали,
А знали только что впере́д,
Тогда мы храбро воевали,
Страшился нас галл, турок, швед.

И так далее. Каждый куплет этого стихотворения содержит сочетание «весь-гом». Значит, в стихотворении Батюшкова — «кричат весь-гом». Помимо этого, в нем обра­щает на себя внимание и вторая команда — «слуша́й»: «Кричат… слуша́й, весь гом…» Эта форма «слуша́й» в русской поэзии достаточно редкая. Она памятна по пушкинскому «Домику в Коломне», где Пушкин сравнивает поэтические строки с военным строем.

Из мелкой сволочи вербую рать.
Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,
Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —
Все годны в строй: у нас ведь не парад.

Ну, женские и мужеские слоги!
Благословясь, попробуем: слуша́й!
Равняйтеся, вытягивайте ноги
И по три в ряд в октаву заезжай!

Как писал тот же Виноградов в книге «Язык Пушкина», у Пушкина рифмы выступают в образе рекрутов, «мелкой сволочи», в которой раздается команда на языке военного просторечия.

Таким образом, и в стихах Пушкина, и в стихах Батюшкова с описанием поэта и поэтической деятельности контрастирует низкая военная реальность. Возни­кают, по выражению того же Виноградова, острые формы стилистических антитез.

Весьма существенная разница заключается в том, что Батюшков использует эту форму в «домашнем» стихотворении, в письме к другу: это письмо не предна­значалось для публикации и читалось либо только адресатом, либо близкими друзьями. А Пушкин включает такие же стилистические контрасты в печатный текст, адресованный широкой публике. Комические, бурлескные формы выхо­дят за пределы узких жанрово-стилевых рамок. Такого рода стилистические формы мы найдем не только в «Домике в Коломне», но и в «Евгении Онегине». Подробно на эти темы писал выдающийся филолог Максим Ильич Шапир.

Итак, в данном случае непонимание значения слова ведет, с одной стороны, к невозможности правильно напечатать текст, а с другой стороны, невозмож­ности правильно оценить его стилистическую ауру и получить удовольствие от авторской иронии.

А в случае с «гофкригсратом», с которого мы начали, ситуация еще хуже. Если мы понимаем это слово неправильно, мы можем приписать Кутузову то, чего он никогда не делал. Это пример заимствованной военно-административной терминологии, и здесь обращение к языку-источнику может помочь нам его понять. Слово «гофкригсрат» заимствовано из немецкого, оно составное. «Хоф», или «гоф», — это «двор, царский двор, дворец», как в топониме Петергоф, он же Петродворец. «Криг» — это «война», как в слове «блицкриг» — быстрая, молние­носная война. А «рат» — это «совет», как в слове «ратуша» — дом городского совета.

В «Войне и мире» термин «гофкригсрат» встречается семь раз, и всякий раз в значении «придворный военный совет австрийского императора». Поэтому во фразе «План, который был передан Кутузову в бытность в Вене австрийским гофкригсратом» речь идет не о том, что Кутузов был гофкригсратом в Вене, как нам подсказывает неверно словарь. Фраза значит, что стратегический план был передан Кутузову, когда тот был в Вене, австрийским военным советом — гофкригсратом.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *