Христианство это ложь

Об истине и лжи во вненравственном смысле

Фридрих Ницше

В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение «мировой истории”: но все же лишь одно мгновение. После этого природа еще немножко подышала, затем звезда застыла – и разумные животные должны были умереть. Такую притчу можно было придумать, и все-таки она еще недостаточно иллюстрировала бы нам, каким жалким, призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением из всей природы является наш интеллект. Были целые вечности, в течение которых его не было; и когда он снова окончит свое существование, итог будет равен нулю. Ибо у этого интеллекта нет никакого назначения, выходящего за пределы человеческой жизни. Нет, он принадлежит всецело человеку, и только его обладатель и изобретатель так горячо и с таким пафосом относится к нему, как будто бы на нем вращались оси мира. Но если бы мы могли объясниться с комаром, мы поняли бы, что он с таким же пафосом парит в воздухе и чувствует в себе летучий центр этого мира. В природе нет ничего настолько отверженного и незначительного, чтобы не могло при малейшем дыхании этой силы познания тотчас же раздуться подобно мехам, и подобно тому, как всякий человек, поднимающий тяжесть, хочет, чтобы на него дивились, так и самый гордый из людей, философ, думает, что на его поступки и мысли направлены взоры всей вселенной, со всех ее отдаленных концов.

Замечательно, что все это делает интеллект, тот самый интеллект, который ведь дан только как помощь самым несчастным, самым слабым и тленным существам для того, чтобы на минуту удержать их в этой жизни, из которой они без него имели бы полное основание бежать подобно тому сыну Лессинга. Итак, это высокомерие, связанное со способностью познавать и чувствовать, набрасывая на глаза и чувства человека густой, ослепляющий туман, обманывает себя относительно ценности всего существования тем, что оно носит в себе в высшей степени льстивую оценку самого познания. Весь итог его деятельности – обман, но и отдельные его проявления имеют в большей или меньшей степени тот же характер.

Интеллект, как средство для сохранения индивида, развивает свои главные силы в притворстве; ибо благодаря ему сохраняются более слабые и хилые особи, которые не могут отстаивать себя в борьбе за существование с помощью рогов или зубов. У человека это искусство притворяться достигает своей вершины: здесь обман, лесть, ложь, тайное злословие, поза, жизнь, полная заемного блеска, привычка маскироваться, условность, разыгрывание комедий перед другими и перед собой, — короче, постоянное порхание вокруг единого пламени тщеславия – являются настолько и правилом и законом, что нет ни чего более непонятного как то, каким образом среди людей могло возникнуть честное и чистое стремление к истине. Они погружены в иллюзии и сновидения, глаза их только скользят по поверхности вещей и видят лишь «формы”, их ощущения никогда не дают истины, но довольствуются тем, что испытывают раздражение и играют на ощупь за спиною вещей. К тому же человек всю жизнь по ночам поддается обманам снов и его нравственное чувство нисколько не протестует против этого; между тем как есть люди, которые благодаря усилиям воли отучились от храпения. Что собственно знает человек о самом себе? Мог ли бы он хоть раз в жизни воспринять самого себя, как будто бы он был вложен в освещенный стеклянный ящик? Разве природа не скрывает от него почти всего, даже об его теле – извороты кишок, быстроту кровообращения, сплетение волокон, — для того, чтобы загнать его в область гордого обманчивого сознания и запереть его в ней! Она выронила ключ: и горе роковому любопытству, которое через щель ухитрилось бы поглядеть на то, что за пределами комнаты сознания, и узнало бы, что человек в равнодушии и безразличии своего незнания покоится на безжалостном и ненасытном, на жадности и убийстве, — и как б лежа на спине тигра отдается своим сновидениям. Откуда же, при таком устройстве человека, стремление к истине!

Поскольку индивид хочет удержаться среди других индивидов, он при естественном положении вещей пользуется своим интеллектом только для притворства: но так как человек из-за нужды и скуки хочет существовать в стаде, то он нуждается в мирном договоре и рассуждает поэтому, что из его мира должно исчезнуть по крайней мере самое крупное – bellum omnium contra omnes. Этот мирный договор приносит с собой нечто, что кажется первым шагом в этом загадочном стремлении к истине. Теперь именно определяется то, что отныне должно быть «истиной”, изобретается одинаково употребляющееся и обязательное обозначение вещей, а законодательство языка дает и первые законы истины: ибо теперь впервые возникает противоположность истины и лжи. Лжец употребляет ходячие обозначения и слова для того, чтобы заставить недействительное казаться действительным; например, он говорит «я богат”, между тем как единственно верным обозначением его состояния было бы слово «беден”. Он злоупотребляет тем, что установлено, изменяя и искажая имена. Если он делает это в видах своей пользы и принося этим вред другим, общество перестает ему верить и этим исключает его из своего состава. При этом люди не так избегают обмана, как вреда, приносимого им; и на этой ступени они ненавидят не обман, а дурные, вредные последствия известных родов обмана. В подобном же ограниченном смысле человек хочет и истины: он хочет ее приятных последствий; к чистому познанию, не имеющему последствий, он относится равнодушно, к некоторым же истинам, которые ему кажутся неприятными и разрушительными, — даже враждебно. К тому же: как обстоит дело с теми условностями языка? Являются ли они результатами познания и чувства истины? Соответствуют ли обозначения вещам? Является ли язык адекватным выражением реальности?

Только по забывчивости человек может утешать себя безумной мыслью, что он обладает истиной именно в такой степени. Если он не захочет довольствоваться истиной в форме тавтологии, то есть одной пустой шелухой, — он вечно будет принимать за истину иллюзии. Что такое слово? Передача звуками первого раздражения. Но делать заключение от раздражения нервов к причине, лежащей вне нас, есть уже результат ложного и недопустимого применения положения об основании. Если бы решающим условием при происхождении языка была только истина, а набирая обозначения предметов, люди руководствовались бы только достоверностью, — то таким образом мы могли бы говорить: «камень тверд”, как будто слово «тверд” обозначает нечто абсолютное, а не наше совершенно субъективное ощущение! Мы разделяем предметы по родам, «куст” у нас мужского рода, «лоза” – женского: совершенно произвольные обозначения! Как далеко мы вышли за канон достоверности! Словом Schlange мы обозначаем змею: это обозначение указывает только на ее способность завиваться и, следовательно, оно годится и для червя. Как произвольны ограничения и как односторонни предпочтения, которые мы даем при этом то тому, то другому свойству вещи! Если сравнить различные языки, то видно, что слова никогда не соответствуют истине и не дают ее адекватного выражения: иначе не было бы многих языков. «Вещь в себе” (ею была бы именно чистая, беспоследственная истина) совершенно недостижима также и для творца языка и в его глазах совершенно не заслуживает того, чтобы ее искать. Он обозначает только отношения вещей к людям и для выражения их пользуется самыми смелыми метафорами. Возбуждение нерва становится изображением! Первая метафора. Изображение становится звуком! Вторая метафора. И каждый раз полный прыжок в совершенно другую и чуждую область. Представьте себе совершенно глухого человека, который никогда не имел ощущения тона и музыки: подобно тому как он, удивляясь звуковым фигурам Хладного на песке, находит их причину в сотрясении струны и готов поклясться, будто теперь он знает, что люди называют «тоном” – также и мы все судим об языке. Мы думаем, что знаем кое-что о самих вещах, когда говорим о деревьях, красках, снеге и цветах; на самом же деле мы обладаем лишь метафорами вещей, которые совершенно не соответствуют их первоначальным сущностям. Подобно тому как тон кажется глухому фигурой на песке, так и нам загадочное х вещей кажется то возбуждением нерва, то изображением, то, наконец, звуком. Таким образом логика отсутствует при возникновении языка и весь материал, над которым работает и из которого создает свои пост роения человек истины -–исследователь и философ, — происходит если не из Тучекукуевска, то все же и не из сущности вещей.

Подумаем еще особенно об образовании понятий. Каждое слово тотчас производится в понятие тем, что его заставляют напоминать нам не единичное индивидуальное переживание, которое его породило, а приноравливают одновременно к бесчисленному количеству случаев, более или менее подобных, т.е., строго говоря, не подобных. Каждое понятое возникает из предположения одинаковым неодинакового. И как верно то, что один лист никогда не одинаков совершенно с другим, то и понятие «лист” образовано благодаря произвольному опущению этих индивидуальных различий, благодаря забвению того, что различает; так-то получается представление, будто бы в при роде, кроме листьев, есть еще – «лист”, служащий их первообразом, по образцу которого сотканы, нарисованы, размерены, раскрашены и завиты все листья, но это сделано неловкими руками, так что ни один экземпляр не может считаться верным отражением этого первообраза. Мы называем человека «честным”; почему он сегодня поступил честно? спрашиваем мы. И наш ответ гласит: благодаря своей честности. Честность! Снова то же самое: лист есть причина листьев. Мы не знаем совершенно ничего об основном качестве, которое называлось бы «честностью”, но лишь о многочисленных индивидуальных и вместе с тем неодинаковых поступках, которые мы сопоставляем, не обращая внимания на их различие, и называем честными поступками; наконец, из них мы заключаем об одной qualitas occulta именем «честность”. Упущение индивидуального и действительного дает нам понятие и форму, природа же не знает ни понятий, ни форм, ни родов, но только одно недостижимое для нас и неопределимое х. Ибо и наше противоположение рода и особи антропоморфично и происходит не из сущности вещей, — если мы даже и не решимся сказать, что оно ей не соответствует – это было бы догматическим утверждением, таким же недоказуемым, как и его противоположность.

Итак, что такое истина? Движущаяся толпа метафор, метонимий, антропоморфизмов, — короче, сумма человеческих отношений, которые были возвышены, перенесены и украшены поэзией и риторикой и после долгого употребления кажутся людям каноническими и обязательными: истины – иллюзии, о которых позабыли, что они таковы; метафоры, которые уже истрепались и стали чувственно бессильными; моменты, на которых стерлось изображение и на которые уже смотрят не как на монеты, а как на металл.

Мы все еще не знаем, откуда происходит стремление к истине: ибо до сих пор мы слышали лишь об обязательстве, которое нам ставит общество – как залог своего существования, — обязательства быть правдивыми, т.е. употреблять обычные метафоры, или, выражаясь морально, об обязательстве лгать согласно принятой условности, лгать стадно в одном для всех обязательном стиле. Правда, человек забывает об этом; он лжет означенным образом несознательно и по привычке многих столетий – и благодаря этой несознательности и этому забвению приходит к чувству истины. Из обязательства называть одну вещь «красной”, другую «холодной”, третью «немой” возникает моральное побуждение к истине: из наблюдения лжеца, которому никто не верит, которого все сторонятся, человек делает заключение о том, что истина свята, полезна и пользуется доверием. Теперь он подчиняет свои поступки, как поступки «разумного” существа, господству абстракций; он больше не позволяет себе увлекаться внезапными впечатлениями и наблюдениями, он обобщает сначала эти впечатления, делая их бесцветными и холодными понятиями, для того чтобы привязать к ним челнок своей жизни и своих поступков. Все, что отличает человека от животного, зависит от этой его способности делать из ясных и осязательных метафор сухую схему, из картины – понятие. В царстве этих схем возможно то, что никогда не удалось бы среди непосредственных впечатлений – построить пирамиду каст и степеней, создать новый мир законов, привилегий, подчинений и ограничений, который соперничает с видимым миром непосредственных впечатлений, являясь более прочным, общим, более знакомым и более человеческим и поэтому – правящим и повелевающим. Между тем как всякая наглядная метафора индивидуальна и не имеет себе подобной и не поддается поэтому никакой классификации, огромное здание понятий выказывает неподвижную правильность римского колумбария и в своей логичности дышит той строгостью и холодом, которые особенно свойственны математике. На кого подул этот холод, тот вряд ли поверит тому, что понятие, сухое и восьмиугольное, как игральная кость, и такое же передвижное, как она, все же является лишь остатком метафоры, и что иллюзия художественного перенесения возбуждая нервы в изображение есть если не мать, то бабушка всякого понятия. В этой игре в кости-понятия «истиной” называется употреблять каждую кость так, как ей определено, правильно считать ее очки, образовывать правильные рубрики и никогда не выходить за пределы кастового порядка и последовательности рангов. Подобно тому как римляне и этруски разделили все небо резкими математическими линиями и в каждом таком ограниченном пространстве, как в templum, поместили одного бога; точно так же и каждый народ имеет над своей головой такое же математически разделенное небо понятий и считает требованием истины, чтобы каждого бога – понятие искали в его сфере. Можно только удивляться зодческому гению человека, которому на подвижных фундаментах, точно на поверхности текучей воды, удается воздвигнуть бесконечно сложное здание понятий – конечно, для того, чтобы удержаться на таком фундаменте, его постройка должна быть подобна сплетениям паутины, — такой нежной, чтобы ее могла нести на себе волна, такой прочной, чтобы не всякий ветер мог бы ее разрушить.

Как гений зодчества, человек стоит много выше пчелы: она строит из воска, который она находит в природе, он – из гораздо более нежного вещества понятий, которое он прежде должен создать из самого себя. В этом он достоин большого удивления, — но только не в своем стремлении к истине, к чистому познанию вещей. Если кто-нибудь прячет вещь за кустом, ищет ее именно там и находит, — то в этом искании и нахождении нет ничего особенно достойного прославления: но именно так обстоит дело с поисками и нахождением истины внутри области разума. Если я делаю определение млекопитающего и затем, рассмотрев верблюда, говорю: «вот млекопитающее” – то эти слова хотя и высказывают истину, но истину не слишком большой ценности; мне кажется, что она совершенно антропоморфична и не имеет в себе ни одного пункта, который «был бы сам по себе” был бы действительным и имеющим общеобязательное значение, независимо от его отношения к человеку. Исследователь таким истин ищет в сущности только метаморфозы мира в людях, он добивается понимания мира, как вещи человекоподобной, и в лучшем случае добывает чувство ассимиляции. Подобно тому как астролог считал, что звезды на службе у людей и находятся в связи с их счастьем и страданием, так и этот исследователь считает, что весь мир привязан к людям, что он – бесконечно преломленный отзвук первобытного звука – человека, что он – умноженный отпечаток одного первообраза – человека. Все его искусство в том, чтобы считать человека мерой всех вещей; при этом он все-таки исходит из ошибки, поскольку он верит в то, что вещи находятся перед ним непосредственно, как чистые объекты наблюдения. Таким образом он забывает, что первоначальные наглядные метафоры – метафоры и принимает их за сами вещи.

Только благодаря тому, что человек забывает этот первоначальный мир метафор, только благодаря тому, что отвердело и окоснело первоначальное множество быстро сменяющихся образов, возникших из первобытного богатства человеческой фантазии, только благодаря непобедимой вере в то, что э т о солнце, э т о окно, э т о т стол – есть истина в себе, — короче, только потому, что человек позабывает, что он – субъект, и притом художественно созидающий субъект – он живет в некотором спокойствии, уверенности и последовательности; если бы он на мгновение мог бы выйти из стен тюрьмы, в которую его заключила эта вера, тотчас бы пропало его «самосознание”. Ему стоит уже большего труда представить себе, каким образом насекомое или птица воспринимают совсем другой мир, чем человек, и что вопрос, — которое из двух восприятий более правильно, — лишен всякого смысла, так как для этого пришлось бы мерить масштабом правильного восприятия, то есть масштабом н н е с у щ е с т в у ю щ и м. Вообще же «правильное восприятие”, т.е. адекватное выражение объекта в субъекте, кажется мне противоречием и нелепостью, ибо между двумя абсолютно различными сферами, каковы субъект и объект, не существует ни причинности, ни правильности, ни выражения, самое большее эстетическое отношение, т.е. своего рода передача намеками, как при сбивчивом переводе на совсем чужой язык: но для этого нужна во всяком случае посредствующая сфера и посредствующая сила, свободно мыслящая и свободно изображающая. Слово «явление” заключает в себе много соблазнов, поэтому я его по возможности избегаю: ибо сущность вещей не «является” в эмпирическом мире. Художник, у которого нет рук и который хотел бы выразить пением носящийся перед ним образ, при этой перемене сфер все же обнаружит больше, чем насколько эмпирический мир открывает нам сущность вещей. Даже отношение раздражения нерва к возникшему образу совсем не обязательно; но если один и тот же образ возникал миллионы раз и перешел по наследству через много поколений и под конец у всего человечества появляется каждый раз как следствие одной и той же причины, — то людям, наконец, кажется, будто это – единственно необходимый образ и что отношение первоначального возбуждения нерва к возникшему образу – есть отношение строгой причинности; так же как и сон, постоянно повторяясь, стал бы ощущаться нами как истина. Но отвердение и окоченение какой-нибудь метафоры еще не заключает в себе ничего, что бы объяснило необходимость и исключительное право этой метафоры.

Конечно, каждый человек, который привык к таким размышлениям, испытывает глубокое недоверие к подобному идеализму, поскольку он ясно убежден в вечной последовательности, вездесущии и непогрешимости законов природы; он делает вывод: все в этом мире, насколько мы только можем охватить в вышину с помощью телескопа и в глубину с помощью микроскопа – все прочно, отделано, бесконечно, закономерно и беспробельно; наука будет вечно работать с пользой в этих копиях и все найденное ею будет в согласовании, а не в противоречии между собой. Как мало это походит на создание фантазии: ибо если бы оно было таковым, в нем можно было бы хоть где-нибудь заметить его характер как кажущегося и нереального. Против этого надо сказать, во-первых: если бы каждый из нас имел различное ощущение, если бы мы сами воспринимали мир то как птицы, то как черви, то как растения, или если бы одному из нас одно и то же раздражение нерва казалось бы красным, другому – синим, а третьему – даже музыкальным тоном, — то никто не говорил бы о такой законосообразности природы, но все считали бы ее в высшей степени субъективной картиной. Затем, что же такое для нас закон природы? Он не известен нам сам по себе, а лишь по его действиям, то есть в его отношениях к другим законам природы, которые и сами известны нам только как суммы и отношения. Таким образом, все эти отношения ссылаются одно на другое и в самом своем существе совершенно непонятны нам: нам действительно известно только то, что мы привносим к ним – время и пространство, т.е. отношения последовательности и числа. Все же удивительное, что мы усматриваем в законах природы, что требует нашего объяснения и могло бы вселить в нас недоверие к идеализму – лежит исключительно в математической строгости и нерушимости представлений времени и пространства. Их же мы производим в себя и из себя, как паук свою паутину; если мы принуждены понимать все вещи только в этих формах, то уже более не удивительно, что мы во всех вещах понимаем только именно эти формы: ибо все они должны заключать в себе законы числа, а число есть самое удивительное в вещах. Вся та закономерность, которая так импонирует нам в движении звезд и в химических процессах, собственно совпадает с теми качествами, которые мы сами привносим в вещи, так что этим мы импонируем самим себ6. При этом, разумеется, оказывается, что то художественное образование метафор, с которого у нас начинается каждое ощущение, уже предполагает те формы и, стало быть, в них совершается; только при полной прочности этих первичных форм объясняется возможность, каким образом впоследствии из самих метафор может быть воздвигнуто здание понятий. Строя это здание, мы на почве метафор во всем подражаем отношениям времени, пространства и чисел.

В строении понятий, как мы видели, первоначально работает язык, позднее – наука. Подобно тому, как пчела одновременно делает ячейки и наполняет их медом, так же и наука безостановочно работает в великом колумабрии понятий, в котором погребены видимости, строит все время новые этажи вверх, укрепляет, чистить и подновляет старые ячейки, и стремится прежде всего наполнить это необъятное строение и умастить в него весь эмпирический, т.е. антропоморфический мир. Если даже человек дела привязывает свою жизнь к разуму и его понятиям, для того чтобы не быть снесенным с места и не потерять себя самого, то тем более исследователь строит свою хижину у самой башни науки, для того чтобы и самому участвовать в ее перестройке и найти себе в ней оплот. А этот оплот ему очень нужен: ибо есть ужасные силы, которые постоянно враждебно наступают на него, противопоставляя научной «истине” истины совсем иного рода, с различными изображениями на их щитах.

Это побуждение к образованию метафор – это основное побуждение человека, которого нельзя ни на минуту игнорировать, ибо этим самым мы игнорировали бы самого человека – на самом деле вовсе не побеждено тем, что мы из его обесплоченных созданий – из понятий – выстроили новый, окоченелый мир, как тюрьму для него; оно даже едва этим обуздано. Оно ищет для своей деятельности нового царства и другого русла и находит его в мифе и вообще в искусстве. Оно постоянно перепутывает рубрики и ячейки понятий, выставляя новые перенесения, метафоры, метонимии, постоянно обнаруживает стремление изобразить видимый мир бодрствующих людей таким пестро-неправильным, беспоследственно-бессвязным, увлекательным и вечно новым, как мир сна. Сам по себе бодрствующий человек уверен в том, что он бодрствует лишь благодаря прочной и правильной паутине понятий и именно поэтому иногда думает, что он спит, если когда-нибудь искусству удается разорвать эту паутину. Паскаль прав, утверждая., что если бы мы видели каждую ночь один и тот же сон – мы занимались бы им точно так же как вещами, которые видим ежедневно: «Если бы ремесленник был уверен, что он каждую ночь сплошь двенадцать часов будет видеть во сне, будто он царь, то, думаю я, — говорит Паскаль, — он был бы так же счастлив, как царь, который каждую ночь подряд двенадцать часов видел бы во сне себя ремесленником”. День такого мифически возбужденного народа, каким были древнейшие греки, благодаря постоянно действующим в нем чудесам, благодаря постоянно действующим в нем чудесам, допускаемым мифами, на деле гораздо больше похож на сон, чем на день мыслителя, отрезвленного наукой. Если дерево может говорить, как нимфа, или если бог в оболочке быка может похищать дев, если внезапно становится видимой сама богиня Афина, когда она в роскошной колеснице проехала вместе с Писистратом через площади Афин, — а всему этому верил честный афинянин, — то в каждое мгновение, как во сне, возможно все, и вся природа носится вокруг человека, как будто бы она была маскарадом богов, которые забавляются тем, что обманывают человека, являясь ему в разных образах.

Но и сам человек имеет непреодолимую склонность поддаваться обманам и бывает словно очарован счастьем, когда рапсод рассказывает ему эпические сказки, как истину, или когда актер в трагедии изображает царя еще более царственным, чем его показывает действительность. Интеллект, этот мастер притворства, до тех пор свободен и уволен от своей рабской службы, пока он может обманывать, не причиняя вреда; и тогда-то он празднует свои сатурналии. Никогда он не бывает более пышным, богатым, гордым и смелым: с наслаждением творца он бросает в беспорядке метафоры, сдвигает с места пограничные столбы абстракций: называя, например, реку подвижной дорогой, которая несет человека туда, куда он в других случаях идет. Теперь он сбросил с себя клеймо рабства: прежде с печальной деловитостью он усердно показывал дорогу и орудия бедному индивиду, жаждущему существования, и, как слуга для господина, выходил для него на грабеж за добычей; теперь он стал господи ном и может смело стереть выражение нужды со своего лица. Все, что он теперь делает, по сравнению с его прежней деятельностью кажется притворством, прежнее же — искажением. Он копирует человеческую жизнь, но считает ее хорошей вещью и, по-видимому, совершенно доволен ею. То огромное строение понятий, на котором, цепляясь, спасается нуждающийся человек в течение своей жизни, служит для него лишь помостом или игрушкой для его смелых затей: и если он ее ломает и разбрасывает обломки, иронически собирает их вновь, соединяя по парам наиболее чуждое и разделяя наиболее родственное, то этим он показывает, что он не пользуется необходимым средством нужды, скудности, и что им руководят не понятия, а интуиции. Из царства этих интуиций нет проторенной дороги в страну призрачных схем, абстракций: для них не создано слова, — человек немеет, когда их видит или говорит заведомо запрещенными метафорами и неслыханными соединениями понятий для того, чтобы по меньшей мере разрушение старых границ понятий и высмеивание их соответствовали бы впечатлению от могучей интуиции.

Бывают времена, когда разумный человек и человек интуитивно мыслящий стоят друг возле друга – один в страхе перед интуицией, другой с насмешкой над абстракцией; последний настолько же неразумен, насколько первый нехудожествен. Оба хотят господствовать над жизнью: первый умеет встречать главнейшие нужды предусмотрительностью, разумностью, планомерностью, второй, как слишком радостный герой, не видит этих нужд и считает реальною лишь жизнь в царстве призраков и красоты. Там, где, как в древней Греции, человек интуиции сражается лучше и победоноснее, чем его противник, там в счастливом случае может образоваться культура и господство искусства над жизнью: этап, вымысел, отрицание необходимости, блеск метафорических наблюдений и вообще непосредственность обмана сопровождает все проявления такой жизни. Ни дом, ни поступь, ни одежда, ни глиняный сосуд не указывают на то, чтобы они были изобретены нуждой: каждый, будто во всем этом выражается возвышенное счастье, олимпийская безоблачность и игра с серьезностью. В то время как человек, руководимый понятиями и абстракциями, благодаря им лишь отбивается от несчастья и не извлекает из них счастья; в то время как он ищет хоть какой-нибудь свободы от боли, — человек интуиции, стоя в центре культуры, пожинает уже со своих интуиций, кроме защиты от зла, постоянно струящийся свет, радость, утешение. Конечно, он страдает сильнее, если только он страдает: да он страдает даже чаще, потому что он не умеет учиться у опыта и всегда попадает в ту же яму, в которую уже попадал раньше. И тогда, в страдании, он бывает таким же неразумным, как в счастье: он громко кричит и ничем не утешается. Как непохоже на него поступает в таком же несчастье человек-стоик, выучившийся на опыте и господствующий над собой с помощью понятий! Он, который в других случаях ищет лишь откровенности, истины, свободы от обманов и защиты от обольщающих призраков, теперь, в несчастии, доказывает свое мастерство в притворстве, как тот это доказывает в счастье; его лицо, не подвижное и переменчивое лицо человека, — это маска с достойною правильностью черт; он не кричит и никогда не изменяет своего голоса: если над его головой разверзается грозовая туча, он завертывается в свой плащ и медленными шагами продолжает идти под дождем.

Скульптура МОИСЕЙ. Микеланжело Буонаротти. Мрамор, 1542-1545 гг. Гробница Папы Юлия II, Сан Пьетро ин Винколи, Рим.

Христианство – величайший обман!

Автор – Евгений Чапский

Любой нормальный человек не может стремиться к состоянию раба. Оно противоречит самой сути человека. Невозможно быть счастливым, будучи рабом. Счастливых рабов не бывает!

Как известно, слуги «вселюбящего» бога Русь крестили «огнём и мечом». Не оттого ли, что наши Великие Предки не собирались добровольно становиться «рабами божиими» какого-то неизвестного, чужого бога? Ведь у них уже было сформировавшееся в течение сотен тысяч лет своё собственное ведическое мировоззрение. В те далёкие, страшные для Руси, кровавые времена много народа полегло от рук «крестителей». Крещение Руси можно с уверенностью назвать началом геноцида русского народа, которому рабство было чуждо и отвратительно в любом его проявлении. Но случилось так, как случилось…

Чужой, непонятный бог прижился в сердцах немногих. Страшный, кровожадный, хитрый, подлый бог – иудейский бог Яхве (он же Иегова, он же Саваоф). Прилагалась также и инструкция соблюдения указаний оного – книга «всех времён и народов» Библия. По Библии человек – «раб божий» – обязан соблюдать безропотно и покорно все её инструкции, в противном случае несчастным, не соблюдавшим данные инструкции, обещалась «геенна огненная», то есть адский ад. Это в противовес тому, что наши предки считали себя правнуками Сварога, потомками Рода, и так далее, но уж точно не рабами! И жили наши Предки сотни тысяч лет без инструкций Яхве-Иеговы, жили по Совести, в ладу и гармонии сами с собой и с окружающим миром. Проживать свою собственную уникальную жизнь по чьей-то указке, по инструкции, хитро и умело навязанной, вопреки своему внутреннему миру, – это ли не рабство?

Почему же до сих пор множество людей не могут осознать этой простой истины? Потому что рабы не думают сами, им это ни к чему. Почему до сих пор люди почитают чуждую, навязанную Библию, где речь идёт о разных приключениях «сынов и дочерей Дома Израилева», где ни слова нет ни о русах, ни о славянах, ни о Ведах, ни о Православии? Потому что разучились думать сами, потому что их разучили думать.

Радомир (Иисус Христос) был уничтожен в соответствии с иудейскими традициями, как лжепророк, который отклонился от «слова божия», то есть от инструкций Бога Яхве.

Аллах – это одно из имён Яхве-Иеговы, как и Люцифер. Мусульманство – это секта христианской церкви. В своё время Нестор принёс христианство в арабские страны. В результате, христианство сформировалось на основе менталитета и мировоззрения народов арабских стран. Понятие «ислам» происходит от слова Иса, что по-арабски означает Иисус. Мусульмане считают Иисуса Христа пророком. Мухаммеда они считают более сильным пророком. Иудеи же вообще не считают Иисуса Христа пророком. По их мнению, пророком является Моисей. Принципиальная разница между этими религиями только в этом, то есть в принятии или непринятии Иисуса Христа как пророка. А по сути, эти религии служат одной цели – оболваниванию людей.

Понятие «реинкарнация» было изъято из христианства, потому что рабское мировоззрение человеку, знающему закон перевоплощения Душ (Сущностей), навязать невозможно. Это очень удобно. Социальные паразиты предлагают жить смиренно, обещая за это рай после смерти. То есть, сейчас живи – страдай, мучайся (причём, чем больше страданий, тем лучше!), а потом, после смерти, тебе воздастся, может(!) и в рай попадёшь. В иудаизме вообще не вводили понятие «реинкарнация». Только так можно заставить представителей иудаизма действовать беЗпринципно и жестоко, в соответсвии с Торой.

Христианство, иудаизм и мусульманство возникли гораздо позже ведического мировоззрения. Христианские заповеди были украдены из ведического мировоззрения русов и изменены, в соответствии с менталитетом тех или иных народов. В результате, так называемые «заповеди» стали инструментом порабощения. В соответствии с ведическим мировоззрением, наши предки говорили так: «Люби того, кто достоин любви». Социальные паразиты исказили эту нравственную позицию, превратив её в заповедь «возлюби ближнего своего». То же самое относится и к другим нравственным позициям русов: помогай тому, кто достоин помощи; уважай того, кто достоин уважения; прощай того, кто достоин прощения; доверяй тому, кто делом доказал, что он имеет право на доверие, и так далее.

Христианская церковь уверяет своих адептов в некоем «первородном грехе». Получается, что кругом одни сплошные грешники. Но по христианству важен не сам грех, совершённый человеком, а покаяние после этого совершённого греха. Получается, нагрешил – убил, ограбил, обманул – покайся, заплати, и можешь дальше грешить: убивать и грабить. Главное – не забудь заплатить!


Обряд причащения, как и другие обряды христианской церкви, является магическим ритуалом чёрного магии. Представители чёрного Вуду, убивая своих врагов, съедали их плоть и пили их кровь с отправлением соответствующих ритуалов, чтобы обрести силу этих самых врагов и навечно сделать их своими рабами. Обряд причащения является чистой воды каннибализмом. Неважно, что люди едят; важно, что мысленно они настраиваются на плоть и кровь Иисуса Христа, то есть ментально совершают обряд каннибализма.

В каждой молитве, произнесённой в церкви священниками, есть слова: «возблагодарим несущего свет…». В переводе на русский язык, Люцифер означает – несущий свет. Кому же несёт свет Яхве-Иегова? Вот выдержка из Ветхого Завета:

«Ибо вот, мрак покроет землю и мгла – народы, а над тобой воссияет свет бога, и слава его над тобой явится…»

То есть, Яхве-Иегова несёт свой свет только иудеям, да и то, лишь тем, кто послушно выполняет его инструкции, то есть живёт в строгом соответствии с Торой. Остальным же он несёт Мрак и Хаос. Библия – самая кровавая, жестокая, отвратительная книга, в которой убийство, воровство и другие злодеяния – это норма. Прямым текстом всё написано. Даже скрытого смысла между строк нет.

Вот, например, в книге Иисуса Навина, когда Моисей умер, Яхве говорит следующее: «Моисей, раб мой, умер… Никто не устоит перед тобою во все дни жизни твоей; и как Я был с Моисеем, так буду и с тобою: не отступлю от тебя и не оставлю тебя…» Моисей по Ветхому Завету является мессией. Если Моисей является рабом, тогда, что уж говорить о простых верующих? Религия является социальным оружием, превращающим людей в рабов. Рабы смиренно принимают свою судьбу, ни во что не вмешиваясь и не сопротивляясь.

Или такой пример – Бог призвал Авраама принести своего любимого (!) сына Исаака «во всесожжение» «в земле Мория», «на одной из гор». Авраам, не колеблясь, повиновался, наколол дров для жертвенного костра. Сыну же своему Исааку сказал, мол, сейчас на гору пойдём помолимся (это ли не обман?). Ещё сказал Исааку дрова нести (!), а сам понёс кинжал и огонь. Когда прибыли они на место, Исаак спросил у Авраама: «А где же агнец для всесожжения?» На что Авраам отвечал: «Бог усмотрит себе агнца для всесожжения». Затем на вершине горы устроил жертвенник, сложил дрова, связал Исаака и положил его поверх дров. И уже занёс было кинжал в готовности принести собственного сына в жертву Богу, как ему ангел вострубил о том, что это была такая проверка (снова ложь!).

Какой отец в здравом уме пойдёт на убийство собственного ребёнка?

Или вот ещё один пример, как Бог, Авраам и Сара обманули фараона. Пошли семидесятипятилетний Авраам, жена его Сара, Лот, сын брата Авраама и их люди в землю Ханаанскую, на которую указал Бог. И вот, подходя к Египту, Авраам говорит жене своей Саре: «…вот, я знаю, что ты женщина, прекрасная видом; и когда Египтяне увидят тебя, то скажут: это жена его; и убьют меня, а тебя оставят в живых; скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя». То есть Авраам посоветовал своей жене Саре солгать. Далее события развивались следующим образом – Сару увидел фараон со своими вельможами, увидели, что «она женщина весьма красивая», и взята она была в дом фараона. «Но Господь поразил тяжкими ударами фараона и дом его за Сару, жену Авраамову… И призвал фараон Авраама и сказал: что ты это сделал со мною? для чего не сказал мне, что она жена твоя? для чего ты сказал: она сестра моя? и я взял было её себе в жену…» И, действительно, для чего? Просто, наверное, Авраам решил, что египтяне должны убить его только потому, что его Сара (женщина довольно пожилая!) красавица. Странная логика… И получается, что за ложь Авраама Бог Яхве наказал ни в чём не повинного фараона. Таким образом, Бог Яхве поддержал лжеца Авраама.

Ну да ладно, это всё, как говорится, «дела давно минувших дней». А что же в настоящее время?

Возьмём, к примеру, сегодняшнюю русскую православную церковь (РПЦ), которая идёт в ногу со временем, не забывая и о материальных благах. РПЦ делает сегодня довольно-таки неплохой бизнес на своих адептах-рабах божиих. В церквях, помимо свечек и прочей бижутерии, продают также и услуги населению, за которые церковники просят «рекомендованную сумму пожертвований». За крещение – столько-то, за венчание – столько-то, за отпевание – столько-то и т.д.

Цены на всё это «великолепие» могут повышаться, в зависимости от уровня инфляции. Качество обслуживания населения тоже варьируется. На отпевании, к примеру, у батюшки в брюках под рясой иной раз можно услышать рингтон мобильного телефона. А на Пасху в церкви могут продать некачественный алкоголь (церковное вино Кагор), причём по цене, гораздо большей, нежели в магазине.

На Руси всегда было двойственное отношение к церковному духовенству. Для кого-то поп – авторитет, не подвергающийся сомнениям; для кого-то хитрый делец, ищущий для себя выгоду. Недаром наш прекрасный русский язык содержит в себе множество пословиц и поговорок о вере христианской, а также о её носителях – попах и прочих «духовных» особах, наглядно показывающих реальное отношение русских людей, или, как учат церковники, якобы, «христолюбивой Руси» к представителям веры христовой. Эти пословицы и поговорки изобличают основные качества «духовных особ» – алчность, похотливость, двуличность и так далее. Есть поговорки, показывающие отношение русского народа к христианскому богу и христианским обычаям.

Хочется заметить, что всё это является подлинным народным творчеством и служит явным опровержением одного из постулатов церковной пропаганды, а именно – того утверждения, что, якобы, народ русский сразу принял православие «с радостным сердцем». Вот только некоторые из них, и только скажите, что это не так!

Про монастыри

В монастыре что в омуте – сверху гладко, внутри гадко.
В монастыре что в лавке – всё за деньги.
Монастырщина что барщина.

Про попов и церковь

Быть тревоге – поп на пороге.
Поп чинные речи ведёт, да хлеб в рот кладёт.
Поп постыдиться велит, да борода салом блестит.
Широка у попа душа, а брюхо ещё шире.
Поп поутру с Христом на устах, вечером с бутылью в кустах.
Марфе дивный сон приснился, будто честный поп родился.
Сладко поп поёт про рай, кося глаза на каравай.
За деньги и ленивый поп молебен пропоёт.
Поп с Христом собирает, а с дьяволом пропивает.
Чем чёрт попа хуже? Одному ведь служат.
Отец Кирьян и в Великий пост пьян.
Поп и Богу норовит за чужой счёт угодить.
Поп смирен духом, да велик брюхом.
У «честных» отцов не найдёшь концов.
Мужик плачет – а поп пляшет.
Попу да вору всё впору.
С попом хлеб-соль не води – только встреть, да проводи.
Из поповского рукава мужику семеро штанов выходят.
От татя отобьюсь, а от попа не отмолюсь.
Мало в попы идёт за Иисуса, всё больше – из-за хлеба куса.
Попа и дурака в один угол сажают.

Про христианского Бога
Чужой Бог хуже своего лешего.
Какова вера, таков у ней и Бог.
Без Бога широка дорога.
Паши не для Иисуса, а ради хлеба куса.
Бог не велит хвостом шевелить, а только кончиком.
Божбой прав не будешь.
Святой Боже пахать не поможет.
Деньга не только попа купит, но и Бога обманет.
За деньги и Бога можно купить.
У них денежка и на Небеса путь открывает.
Что Богу дали, то, считай, уже потеряли.
Вот тебе, Боже, что нам негоже.
Где страх, там и Бог.
Не тому Богу попы наши молятся.
Бог да поп тогда хорош, пока разум плох, а с ясным умом и без них проживём.
Бог пристанет – и попа приставит.

Про христианские обычаи
Пост не мост, можно и объехать.
Аминем квашни не замесишь.
Аминем лихого не избудешь.
Хоть молебен отпет, да проку нет.
Измолился в нитку, а всё нет прибытку.
Хоть церковь и близко, да ходить склизко.
Часто кадят – не успеешь кланяться.
Будто Тарас, да нос не как у нас (об изображениях «святых» на иконах).
И без кропила и кадила Земля добро нам уродила.

Ариград-Вести

«Христианство – Величайший Обман!»

Скопировать себе фильм…

Более подробную и разнообразную информацию о событиях, происходящих в России, на Украине и в других странах нашей прекрасной планеты, можно получить на Интернет-Конференциях, постоянно проводящихся на сайте «Ключи познания». Все Конференции – открытые и совершенно безплатные. Приглашаем всех интересующихся. Все Конференции транслируются на Интернет-Радио «Возрождение»…

Вышесказанное верно в основном по отношению к естественнонаучному познанию. Гораздо сложнее обстоит дело в социальном познании, где категория истины обретает форму «правды».

Правда — это соответствие высказываний субъекта его мыслям, основание взаимного доверия в пределах диалога, целесообразность которого ставится под сомнение, когда место правды занимает ложь.

Но и правда далеко не всегда является адекватным выражением всей истины. Она может выступать как частный случай истины. Правда не столько гносеологический, сколько нравственно-психологический феномен.

Проблема соотношения правды и истины решается через определение меры истины. Так, с точки зрения солдата или офицера федеральных войск, война в Чечне есть защита целостности России. И это правда. С точки зрения чеченца, война в Чечне есть защита его дома. И это тоже правда. Но и в том и в другом случае это часть истины. Что касается полной истины, то чеченский феномен противостояния есть коммерческая война наживы одних и обнищания других, сомнительного счастья одних и безутешного горя других.

Можно констатировать следующие различия между «правдой» и «истиной» Соколов А.В. Общая теория социальной коммуникации : Учебное пособие. — СПб.: Изд-во Михайлова В. А., 2002.С.231:

1. Истина — это категория логики и теории познания, выражающая соответствие наших знаний о мире самому миру. Правда — категория психологии взаимопонимания, выражающая не только соответствие знаний миру, но и отношение человека к истинному знанию. Истину мы познаем, а правду понимаем (не только умом, но и чувствами). Правда всегда содержит зерно истины, без этого она не может быть правдой. Но этого зерна еще недостаточно. Правда — это такая истина, которая получила субъективную оценку, моральную санкцию общества. Это обстоятельство приводит к тому, что при осмыслении одной и той же истины возможно появление различных вариантов правды.

2. Мотивы высказывания истины и правды различны. Мотив обнародования истины: очищение общественного знания от заблуждений. Мотивы высказывания правды зависят от личных целей человека которыми могут быть:

а) корыстная цель — получение каких-либо благ — славы, ореола «правдолюбца», уничтожение соперника;

б) самоутверждение, выражение своего кредо, «лучше горькая правда, чем сладка ложь»;

в) педагогическо-воспитательная цель: искреннее убеждение, что правда будет способствовать нравственному совершенствованию реципиента;

г) самосовершенствование посредством высказывания правды, несмотря на возможные неблагоприятные последствия.

3. Для человека правдой является только та истина, в которую он верит; как бы ни были убедительны доказательства истинности сообщаемого факта, факт не воспринимается человеком как правда, пока он в него не поверит. Главное препятствие для веры в правдивость сообщения заключается в том, что оно не соответствует представлениям о должном, т. е. о том, что может и должно произойти в данной ситуации. Противоречие между разумом и чувствами становится психологическим барьером из-за которого истина воспринимается как ложь.

Ложь — утверждение, не соответствующее истине, высказанное в таком виде сознательно — и этим отличающееся от заблуждения. Ложь — это искажение действительного состояния дел, имеющее целью ввести кого-либо в обман. Ложью может быть как измышление о том, чего не было, так и сознательное сокрытие того, что было. Источником лжи может также быть и логически неправильное мышление. Мудрость гласит, что все ложное болеет бессмысленностью.

Современное определение лжи: ложь — умышленное (успешное или нет) утаивание и умышленная фабрикация путем передачи фактической и эмоциональной информации (вербально или невербально) с целью создания (или удержания) в другом человеке убеждения, которое сам передающий считает противным истине.

Широкое применение данного понятия неизбежно размывает его содержание, нарушает семантические границы его объема. Расширительное трактование понятия «ложь» приводит к тому, что оно начинает использоваться как синоним близких к нему по содержанию понятий, например, таких, как заблуждение, обман, вранье, дезинформация и ряд других.

Ложь, в отличие от заблуждения, является сознательным искажением образа объекта (познаваемой ситуации) в угоду конъюнктурным соображениям субъекта.

Ложью может быть как измышление о том, чего не было, так и сокрытие того, что имело или имеет место. К примеру, фирма «Иванов и компания» рекламирует средство, поражающее болезнетворные бактерии, но при этом умалчивает о противопоказаниях этого средства. В результате, вред от приема этого лекарства превышает пользу; проектировщики АЭС сокрыли возможность чернобыльского эффекта, и уже страдают не единицы, а сотни тысяч людей.

В отличие от заблуждения, ложь является нравственно-правовым феноменом, а посему и отношение ко лжи должно быть иным, чем к заблуждению. Поскольку ложь является сознательным извращением гносеологического отношения в системе «субъект-объект», то любой факт лжи, в зависимости от ее вероятностных последствий, может рассматриваться как преступление, за которым должно последовать уголовное дело и определение меры наказания.

Имплицитные (в общественном сознании) виды лжи: фальсификация, неприкрытая ложь, недоговорка (умолчание), сказки для детей, белая ложь, ложь во благо, ложь под присягой, блеф, введение в заблуждение, преувеличение, шутливая ложь, контекстная ложь превознесение, ложь из-за устаревания информации Соколов А.В. Указ.соч. С.233..

Желательно, чтобы во всех видах коммуникационной деятельности, на межличностном, групповом и массовом уровнях соблюдался принцип правдивости. Но понимается этот принцип по-разному. Есть три точки зрения.

Истина ради истины (этический пуризм). Требуется полное освобождение коммуникационных сообщений от заблуждений, полуправды, лжи, обмана. Так, академик Д. С. Лихачев писал: «Полуправда есть худший вид лжи: в полуправде ложь подделывается под правду, прикрывается щитом частичной правды». Л. Н. Толстой заявлял: «Эпиграф к истории я бы написал: «Ничего не утаю». Мало того, чтобы прямо не лгать, нужно стараться лгать, отрицательно умалчивая».

Правда и ложь во благо (нравственно обоснованная коммуникация). Коммуникант, сообщая известную ему правду, стремится, прежде всего, принести пользу (благо) реципиенту или другому человеку, о котором идет речь, руководствуясь критериями справедливости и добра, а не прямолинейным правдолюбием. Если жестокая правда может быть использована кому-то во вред или психически травмировать не подозревающего ее человека, предпочтительнее умолчание.

В случае этически оправданной лжи требование правдивости преодолевается более сильным этическим императивом, известным из Нового Завета как «ложь во спасение». Примеры подобной гуманной лжи: введение в заблуждение пациента врачом, руководствующимся медицинской этикой; сокрытие аварии самолета ради избежания паники; молчание пленного перед лицом врага.

Правда и ложь во благо проявляется в повседневном этикете, в стереотипной вежливости. Прославленное женское кокетство и капризность, склонность к притворству и благосклонность к лести не раз служили мишенью для мужского остроумия. Стендаль утверждал категорически: «Быть вполне искренней для женщины — то же, что показаться на людях без платья». Д. Дидро: «Женщины пьют льстивую ложь одним глотком, а горькую правду — каплями».

Конечно, женская доля в начале XXI века значительно отличается от образа жизни женщин XIX столетия, но разве психология женственности изменилась коренным образом? Э. Рязанов, написавший: «Любовь — обманная страна, где каждый человек — обманщик», так же прав, как О. Бальзак, сказавший: «Любовь — это игра, в которой всегда плутуют».

Правда и ложь по расчету (корыстный прагматизм) имеет место тогда, когда правду раскрывают для того, чтобы скомпрометировать кого-либо, извлечь пользу лично для себя. Ложь по расчету — это обман в своекорыстных, партийных, государственных интересах, но не ради этических соображений. Обусловленная внеморальными соображениями ложь представляет собой коммуникационное насилие.

Правда и ложь по расчету распространяется не только на военное дело, разведку, контрразведку и прочие силовые структуры, но и на сферу бизнеса, предпринимательства и торговли, где этически чистые взаимовыгодные сделки столь же редки, как неподкупные суды. Недаром американский миллионер Морган говорил: «То, чего нельзя сделать за деньги, можно сделать за очень большие деньги».

Массовые аудитории всегда рассматривались честолюбивыми и властолюбивыми индивидами и активными социальными группами как объект коммуникационного управления. Мало кто заботился о благе народа и поэтому торжествовал принцип — правда и ложь по расчету. Наше время особенно богато профессионалами в деле коммуникационного насилия. Реклама, имиджмейкерство, паблик рилейшенз — это области искусного манипулирования доверчивой публикой. Разве были бы возможны финансовые пирамиды типа МММ без рекламной деятельности? Особенно мощным потенциалом располагают средства массовой коммуникации, обслуживаемые армией талантливых технологов. Они умело используют умолчание, селекцию и искажение фактов, конструирование версий, распространение слухов. Ими создается отталкивающий образ врага и привлекательный образ своего «хозяина», оплачивающего коммуникационные услуги. Культ личности вождя был создан советскими писателями и газетчиками в соответствии с партийным заказом, а не возник самопроизвольно в народной среде.

Как говорил доктор Хаус, персонаж Хью Лори, в одноименном сериале: «Все лгут». При этом, многим из нас в детстве родители говорили, что врать нехорошо. Но мы все равно продолжаем обманывать, преувеличивать и недоговаривать. Так в каких ситуациях можно оправдать свою ложь?

Британская компания Beverage Brands в ходе исследования подсчитала, что обычный, среднестатистический человек за 60 лет жизни говорит неправду 88 тысяч раз. При этом, в большинстве ситуаций ложь не оправдана и может принести вред, если правда вскроется. Однако в повседневной жизни мы сталкиваемся с ситуациями, которые американский комик Джерри Сайнфелд охарактеризовал как «нельзя не солгать».

Ложь ради новых открытий

Оправданная ложь возникает и в процессе тестирования различных разработок или проведении социальных экспериментов. Если бы испытуемой группе сообщали правду, а не легенду, то эксперимент мог бы не состояться. Например, психолог проверяет реакцию людей на стресс и ради результативности сообщает им неприятную новость, заведомо ложную, а затем записывает наблюдения.
Так что в некотором плане обман может помочь научным исследованиям продвинуться вперед.

«Мне идет это платье?»

Если ваша подруга задает подобный вопрос в примерочной магазина, то самое время дать честный ответ, чтобы сэкономить ей денег. Никто не советует вам говорить: «В этом платье ты ужасно выглядишь». Но если вы свою приятельницу знаете давно, то сможете найти подходящие слова вроде: «Такой фасон полнит, лучше подобрать что-то другое».
А теперь представьте, что этот вопрос вам задает сестра в день свадьбы, за пять минут до начала церемонии. Разумеется, вы постараетесь ее успокоить, ответив: «Ты отлично выглядишь».
К подобной ситуации можно можно отнести массу схожих, как в личной жизни, так и на работе. Например, ваш коллега через несколько минут выступает с речью, но вам его презентация показалась сыроватой. Если даже вы честно скажете ему об этом, то исправить что-либо он уже не успеет. Как итог, коллега может выступить хуже из-за потери уверенности в себе, либо откажется показывать свою презентацию, и руководство негативно оценит его работу. Ведь в жизни бывают ситуации, когда перфекционизм только вредит, лучше сказать хоть что-то, чем промолчать. Поэтому вы с большей вероятностью скажете коллеге: «Вперед, у тебя все получится».
Однако не стоит путать ложь во благо с намеренным причинением вреда человеку. Если бы вы помогали своему товарищу делать расчеты и намеренно умолчали о замеченной ошибке из-за нежелания все переделывать, то это уже настоящая диверсия.

«Возьмите этот товар, он в сто раз лучше»

Как часто мы слышим подобную фразу, и как много разных смысловых оттенков за ней скрывается. Продавец-консультант может искренне рекомендовать вам товар более хорошего качества, когда заинтересован, чтобы вы оставили хороший отзыв и не возвращались в магазин с претензией. Иногда это означает, что за продажу конкретной модели сотрудник магазина получит бонус к зарплате. А порой вас таким образом отговаривают от покупки некачественной продукции, которую по каким-либо причинам убрать с прилавка не могут, но и сообщить напрямую о ее недостатках не позволяет корпоративная этика. Вот как раз третий случай — это так называемая ложь во благо, основанная на умалчивании некоторых факторов, переключении вашего внимания.
Стоит отметить, что допустимость лжи зависит от сферы деятельности. Например, если вам перехвалили телефон — это одно дело, и совсем другое — если врач недоговаривает о вашем диагнозе. При этом, только опытный врач сможет оценить, насколько ложь во благо пациента оправдана. Иногда психоэмоциональное состояние больного способствует более быстрому выздоровлению. А негативная новость может привести к суицидальным настроениям. Эффект плацебо никто не отменял, и порой пациент выздоравливает из-за сильной веры в эффективность методов лечения.

Однако бывают ситуации, где честный ответ крайне важен, но многие люди из-за боязни негативной реакции продолжают обманывать или недоговаривать.

«Скажи, он мне изменяет?»

Один из самых сложных вопросов, на который нет стопроцентно верного ответа. Однако, как показывает практика, большинство людей, узнав о том, что их другу/подруге изменяют, стараются не вмешиваться в это дело и промолчать. Потому что, сказав правду, получишь в ответ массу негативной реакции. В разводе пара может начать обвинять именно того, кто из благих намерений раскрыл секрет. Часто из уст жены, узнавшей об измене, можно услышать фразу: «Лучше бы я не знала и жила спокойно».

«Тебя нашли в капусте»

Очень часто мы обманываем своих детей, давая им искаженное объяснение ситуации или намеренно уводим их от темы, когда считаем, что правда недопустима для их возраста. Например, лет до 7-10 мы можем не рассказывать ребенку реальную картину того, как происходит зачатие и как рождаются дети. Причем, каждый родитель на свое усмотрение решает, какой версии придерживаться: нашли в капусте, купили в магазине, аист принес и так далее.
Иногда мы намеренно скрываем от ребенка тот факт, что выпиваем по выходным пиво или курим, чтобы воспитательные запреты не шли вразрез с тем, что мы сами делаем. Если бы ребенок застал родителя с сигаретой в руках, то он бы очень удивился. Еще сильнее было бы удивление, узнай ребенок, что папа начал курить в 13 лет.
Иногда уже подросшие дети перенимают от родителей данную манеру поведения. Например, сын из армии может писать, что у него все хорошо, когда это далеко не так. Или дочка, уже живущая отдельно, говорит по телефону, что ни в чем не нуждается, хотя в кошельке у нее осталось двести рублей.

«У тебя все отлично получается!»

Так говорим мы маленькому ребенку, который раз за разом пытается собрать домик из конструктора или нарисовать кота. И правильно делаем, так как детская психика не очень устойчивая, и в определенном возрасте им просто необходима похвала, одобрение, чтобы добиться успеха. К тому же зачастую мы сами понимаем, что ребенку не стать очередным Ван Гогом, да и не требуем от него этого, поэтому искренне радуемся хоть каким-то результатам. Однако в более осознанном возрасте, если вы хотите добиться прогресса, стоит мягко подводить ребенка к осознанию того, что необходимо совершенствоваться.

«Ты — хороший парень, просто я тебе не подхожу»

Иногда очень сложно расстаться с молодым человеком (или девушкой), особенно в ситуации, где нет очевидного конфликта или существенных недостатков вроде агрессии или алкоголизма. Но ведь осознание того, что это не твой человек, и ты не хочешь встречать с ним старость, может подтолкнуть к разрыву отношений. Как порвать отношения и не выглядеть при этом стервой? И даже если вам неприятны его недостатки, некрасиво сообщать о них в лоб. Сразу возникнет вопрос: если он такой плохой, то почему вы встречались? Проще всего объяснить мужчине, что вы — не его судьба.

«Мой муж приболел, поэтому не смог прийти к вам на юбилей»

Иногда проще солгать о причине отсутствия вашего мужчины на юбилее ваших родителей. О том, что между зятем и тещей, или невесткой и свекровью могут быть конфликты, известно давно. Немало анекдотов придумано на тему взаимоотношений между родственниками. В конце концов, нельзя же взрослого человека силком притащить в гости к необожаемой теще? И становиться причиной их ссоры тоже не хочется, поэтому проще уклониться от истинных причин его отсутствия.
Точно также мы не станем рассказывать всем вокруг, что наш дядя лечится от алкогольной зависимости, или сестра пережила выкидыш. Это очень интимные и болезненные темы, а люди могут быть крайне бестактны.

«Эта кофточка стоила сущие копейки»

Бывают ситуации, когда по некоторым вопросам у пары принципиально расходятся взгляды. И здесь возможны только два пути: сразу открыто обсудить и прийти к компромиссу, либо не говорить о мелочах, которые могут испортить отношения. И речь сейчас не о таких глобальных решениях, как забеременеть тайком от молодого человека. Яркий пример — кофточка, которую вы можете себе позволить, но ваш парень считает, что кусок ткани не должен столько стоить. Тогда лучше ему не знать настоящую цену. И даже если он увидит аналог в магазине, всегда можно отшутиться, что вам она досталась по акции.
Однако стоит помнить, что в некоторых ситуациях, когда подобная ложь становится системой, это может повлечь проблемы уже для вас. Например, ваша жена готовит невкусные котлеты. Если вы один раз притворитесь, что они вам понравились, то придется притворяться всю жизнь или открыть правду и вызвать скандал.
Обратная сторона такой лжи состоит в том, что если у вас совместный бюджет, а премию вы решили потратить на себя, то ничего плохого в этом нет. Но привычка действовать втайне от супруга является «лакмусовой бумажкой» того, что ваши желания в семье притесняются.

«Барсик уехал жить к бабушке в деревню»

Говорить о смерти с маленьким ребенком сложно, и поначалу он просто не в состоянии осознать это явление. Кстати, в жизни каждого человека наступает момент, когда он задумывается о смерти, интересуется вопросом, что стало с бабушкой, будут ли всегда рядом его родители. Подготовиться к такому разговору непросто, но трехлетнему ребенку конечно не обязательно знать всю правду.
И напоследок, самыми популярными лживыми фразами, по мнению ученых, являются: «Все в порядке», «Рад тебя видеть» и «денег с собой нет».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *