И в киреевского

Иван Киреевский родился 20 марта 1806 г.

Киреевский получил хорошее домашнее образование под руководством поэта-романтика Жуковского.

Киреевский — поборник славянофильства и представитель его философии. В отходе от религиозных начал и утрате духовной цельности видел источник кризиса европейского Просвещения. Задачей самобытной русской философии считал переработку передовой философии Запада в духе учений восточной патристики. Труды Киреевского впервые были изданы в 1861 в 2 томах.

Главенствующее место у Киреевского занимает идея цельности духовной жизни. Именно «цельное мышление» позволяет личности и обществу избежать ложного выбора между невежеством, которое ведет к «уклонению разума и сердца от истинных убеждений», и логическим мышлением, способным отвлечь человека от всего важного в мире. Вторая опасность для современного человека, если он не достигнет цельности сознания, особенно актуальна, полагал Киреевский, ибо культ телесности и культ материального производства, получая оправдание в рационалистической философии, ведет к духовному порабощению человека. Принципиально изменить ситуацию может только перемена «основных убеждений», «изменение духа и направления философии».

Он был подлинным философом и никогда и ни в чем не стеснял работы разума, но понятие разума, как органа познания, у него всецело определялось тем углубленным его пониманием, какое сложилось в христианстве. Киреевский в своей религиозной жизни жил действительно не только религиозною мыслью, но и религиозным чувством; вся его личность, весь его духовный мир были пронизаны лучами религиозного сознания. Противоставление подлинно христианского просвещения и рационализма является действительно осью, вокруг которой вращается мыслительная работа у Киреевского. Но это не есть Противоставление «веры» и «разума», – а именно двух систем просвещения. Он искал духовной и идейной целостности, не отделяя философского сознания от богословского, (но решительно разграничивал откровение от человеческого мышления). Эта идея целостности была для него не только идеалом, но в ней он видел и основу для построений разума. Именно в этом плане Киреевский и ставил вопрос о соотношении веры и разума, – только их внутреннее единство было для него ключом к всецелой и всеобъемлющей истине. У Киреевского же это учение связано со святоотеческой антропологией. В основу всего построения Киреевский кладет различение «внешнего» и «внутреннего» человека, – это есть исконный христианский антропологический дуализм. От «естественного» разума надо вообще «восходить» к разуму духовному.

В своем учении о душе Киреевский указывает на ее иерархический строй. В основу учения он кладет «исконный христианский антропологический дуализм, различение «внешнего» и «внутреннего» человека. Он различает, выражаясь современными психологическими терминами, «эмпирическую сферу души» с ее многочисленными функциями от ее глубинной сферы, лежащей ниже порога сознания, центральное средоточие которой можно назвать «глубинным Я». Это те силы духа, которые отодвинуты внутрь человека (за порог сознания) грехом, и благодаря чему нарушена та исконная цельность, в которой таится корень индивидуальности и ее своеобразие. Эти силы, этот внутренний человек, закрыт от сознания властью греха. Преодолением греха и «собиранием» сил души надо стремиться связать эмпирическую сферу с глубинным центром, этим «внутренним средоточием», подчиняя ему эту сферу. «Главный характер верующего мышления, — говорит Киреевский в этом замечательном отрывке, — заключается в стремлении собрать все силы души в одну силу, надо отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство, и совесть, прекрасное и истинное, удивительное и желаемое, справедливое и милосердное, и весь объем ума сливаются в одно живое единство и, таким образом, ВОССТАНАВЛИВАЕТСЯ существенная личность человека в ея первозданной неделимости» (II, 337). В этой восстановленной цельности сил иерархический примат принадлежит моральной сфере, от здоровья которой зависит здоровье всех других сторон, или свойств души.

Основное положение в своем учении о познании (гносеология) Киреевский выражает так: «Тот смысл, которым человек понимает Божественное, служит ему к разумению истины вообще» (II, 306). Другими словами, — «познание реальности есть функция Богопознания».

Это чрезвычайной важности свойство познавательной способности души и лежит в основе гносеологических построений Киреевского и дает ключ к разумению последних. «В основной глубине человеческого разума, в самой природе его, заложена возможность сознания его коренных отношений к Богу» (II, 322), т.е. к вере. Вера, Богопознание — это есть глубокое таинственное единение не только духа человека, но и всей его личности в ее цельности с Богом — этой высшей единственно истинной реальности.

Подобно этому и познание реальности вторичной, тварной должно касаться не только одного разума, но и «всем существом своим в его целом приобщаться реальности». Глубина познания, «овладение реальностью» той истиной, которая в ней скрыта, совершается не одним умственным познанием, но «свечением смысла, его осуществлением во внутреннем средоточии человека». Это возможно только в цельности духа, собранности всех его сил.

Но в грехопадении строй души поврежден, и хотя ущерблена также и вера и отодвинута вглубь души, но ей все же осталась присуща та сила, которая может восстановить утерянную цельность духа и в той мере, в какой вера сохранилась во внутреннем средоточии духа, она восполняет естественную работу ума и «вразумляет ум, что он отклонился от своей первоестественной цельности, и этим вразумлением побуждает к возвращению на степень высшей деятельности», т.е. подняться выше своего «естественного» состояния. «Ибо православно-верующий знает, что для цельности истины нужна цельность разума и искание этой цельности составляет постоянную задачу его мышления» (II, 311)… «Таким образом, в мышлении верующего происходит двойная работа: следя за развитием своего разумения, он вместе с этим следит и за самым способом своего мышления» (II, 312) (контролирует правильность его деятельности), «постоянно стремясь возвысить разум до того уровня, на котором бы он мог сочувствовать вере» (II, 312), и благодаря этому поврежденность нашего ума по причине распада цельности восполняется тем, что вносит в наш дух вера. Здесь нет места насилию над разумом, которое подрывало бы его свободу и творческие силы, но возведение разума с низшей ступени на высшую.

«Живые истины не те, которые составляют мертвый капитал в уме человека, которые лежат на поверхности его ума и могут приобретаться внешним учением, но те, которые зажигают душу, которые могут гореть и погаснуть, которые дают жизнь жизни, которые сохраняются в тайне сердечной и, по природе своей, не могут быть явными общими для всех, ибо, выражаясь в словах, остаются незамеченными, выражаясь в делах, остаются непонятными для тех, кто не испытал их непосредственного соприкосновения» (II, 340). Познание истины должно быть пребыванием в истине, т.е. делом не одного лишь ума, а всей жизни. Знание «живое» приобретается по мере внутреннего стремления к нравственной высоте и цельности и исчезает вместе с этим стремлением, оставляя в душе одну наружность своей формы. Таким образом, «духовное просвещение» в противоположность логическому знанию связано с нравственным состоянием души, и потому требует подвига и нравственного напряжения. «Его можно погасить в себе, если не поддерживать постоянно того огня, которым оно загорелось» (II, 327). Одно лишь отвлеченное познание влечет за собой «отрыв от реальности» и обращает самого человека в «отвлеченное существо» (II, 305). Разрыв с реальностью начинается в области веры: заболевание духа, распад его сил, отражается прежде всего в области веры и вызывает как следствие возникновение «отвлеченного мышления». «Логическое мышление, отделенное от других познавательных сил, составляет естественный характер ума, отпадшаго от своей цельности» (I, 276). Это отпадение разума вызывает и утерю высшей познавательной способности, связанной с верой, и «естественный разум» неизбежно опускается ниже своего первоестественного уровня. Разрыв с духовными силами, эта «аморальность» западного просвещения, сообщает ему своеобразную устойчивость, тогда как знание духовное по природе своей динамично, как непосредственно зависящее от все время меняющегося состояния моральной сферы.

Таким образом, Киреевский разрешает основную проблему в гносеологии — согласования веры и разума. Как уже говорилось, вдохновения свои он черпал у Святых Отцов. Приведем их учение о степенях разума в изложении св. Дмитрия Ростовского, чтобы еще полнее осветить это учение о познании.

§ 1. Разум невозделанный и долгим временем не очищенный, есть разум неразумный — неправый и неистинный разум. В разуме бывает различие, как и во всех внешних вещах. Бывает разум совершенный — духовный, бывает разум посредственный — душевный, бывает и разум весьма грубый — плотский. § 2. Кто не позаботится самолично пройти тесным путем Евангельским, и будет иметь небрежение об очищении ума, — тот слеп душою, хотя бы и всю внешнюю мудрость изучил, он держится только буквы убивающей, а оживляющего духа не принимает. § 3. Правый и истинный разум не может быть удобно углублен в душу, без великого и долговременного труда и подвига, а насколько умервщляется похоть, настолько возрастает и процветает истинный разум. Но подвиг у всех должен быть сугубый, состоящий из внешнего труда и умного делания: один без другого не совершается. § 4.Все те, которые научились внешнему наставлению, о внутреннем же духовном делании — о просвещении и очищении разума вознерадели, — совершенно обезумели, развратились различными страстями, или впали в пагубные ереси. «Не искусиша имети Бога в разуме, сего ради предаде их Бог в неискусен ум, творити неподобная» (Рим. I, 28). § 9. Ум, будучи очищен и просвещен, может разуметь все внешнее и внутреннее, ибо он духовен, и судит обо всем, а о нем самом судить никто не может ( I Кор. 2, 15).

Философия это наука о познании истины. Но истина лишь одна. «Аз семь Путь и Истина и Живот», говорит Господь (Ин. 14, 6). Этот путь и для философской мысли единственный, кто идет иным — «прелазит инуде».

Нагруженный верблюд только на коленях с трудом мог протискиваться сквозь низкие, тесные Иерусалимские врата, именуемые «Игольные уши», но еще труднее, несмотря на все усилия, мыслителю богатящемуся «лжеименным знанием» (1 Тим. 6, 20) войти в Царствие Божие истины и духовной свободы: «Господь есть Дух Господень, а где Дух, там свобода» (2 Кор. 3, 17). «Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8, 31, 32).

Основываясь на законе динамичности знания по причине его органической связи с духовной сферой, Киреевский предполагает, что и упадок «самобытной русской образованности», хотя произошел и при неблагоприятных внешних условиях, но и «не без внутренней вины человека». «Стремление к внешней формальности, которое мы замечаем в русских раскольниках, дает повод думать, что в первоначальном направлении русской образованности произошло некоторое ослабление еще прежде Петровскаго переворота» (II, 327). Здесь важно отметить, что начало упадка Киреевский относит к XV и XVI векам, что совпадает с началом упадка духовного делания, согласно и нашему исследованию.

Итак, Киреевский положил начало новой одухотворенной философии «цельности духа», которая могла бы стать основанием для развития самобытной русской культуры.

В его лице русское самосознание достигает уже своего полного раскрытия. Русская мысль освобождается от многовекового плена чуждых ей начал, выходит на самостоятельный исконный путь, обращаясь к истокам своего возникновения. Она возвращается в «отчий дом». Но Киреевский не успел завершить задуманный им труд — написать философию, он положил лишь ее основание и указал путь. Смерть унесла его в расцвете его сил. Он погребен в Оптиной Пустыни вместе со старцем Львом. Старец Макарий лег здесь же вскоре. Все, что совершалось в Оптиной, имеет таинственный смысл. Сам митрополит Филарет удивился, какой чести удостоился Киреевский.

Писатели и философы следующего поколения, хотя и посещали Оптину, но подлинного ее духа уже не охватывали.

Могло казаться, что продолжателем дела Киреевского был Вл. Соловьев. И, действительно, в свей магистерской диссертации «Кризис западной философии» он взял у Киреевского целиком его мировоззрение: «синтез философии и религии, взгляд на западную философию, как на развитие рационализма, идеи о цельности жизни, о метафизическом познании… Но он исключил все русские мессианские мотивы и западной мысли противопоставил не русское Православие, а туманные умозрения (нехристианского) Востока». И в дальнейшем творчестве Вл. Соловьев остается не только вне «любомудрия Св. Отцов», но и вне Православия: он мнил себя выше исповедных разделений и говорил о себе, что он скорее протестант, чем католик. Он приемлет идею спасения по-протестантски: не от дел, а от веры. Отсюда отрицание духовного делания: «греши постоянно и не кайся никогда». Естественно, что познание истины уже не связывается с состоянием моральной сферы и с цельностью духа, как у Киреевского. И Соловьев, благодаря исключительному своему влиянию на современников, использовав вначале идеологию Киреевского, отвел затем пробуждающуюся русскую религиозную мысль от того пути, который указывал ей этот последний.

У Достоевского в «Братьях Карамазовых» мы находим лишь внешнее описание, сходное с виденным им в Оптиной Пустыни. Старец Зосима вовсе не списан со старца Амвросия, как полагали некоторые.

Сердцем ближе других к Оптиной был К.Леонтьев, тайный постриженик ее. Там жил он несколько лет, там сложил бремя ошибок и грехов молодости, которые он искупал болезнями и искреннешим покаянием. Леонтьев — художник слова и один из выдающихся русских мыслителей, о чем свидетельствует его глубокое понимание современной ему жизни и ее проблем, и прозрение судеб России. В своей идеологии он отстаивал греко-российское Православие, утверждая, что сущность русского Православия ничем не отличается от византийского. Те выводы о русской святости, к которым мы пришли в нашем исследовании, находят подтверждение и в словах Леонтьева: «… византийской культуре вообще принадлежат все главные типы той святости, которой образцами пользовались русские люди»… «Афонская жизнь, созданная творческим гением византийских греков, послужила образцом нашим первым Киевским угодникам Антонию и Феодосию»… «возгоревшейся сердечной верой, еще и долгою политическою деятельностью в среде восточных христиан, я понял почти сразу и то, что я сам лично вне Православия спасен быть не могу, и то, что государственная Россия без строжайшего охранения православной дисциплины разрушится еще скорее многих других держав, и то, наконец, что культурной самобытности нашей мы должны по-прежнему искать в греко-российских древних корнях наших…».

Из мыслителей, общавшихся со старцами, дальше всех от оптинского духа был Лев Толстой. По причине его крайней гордости о.Амвросию было всегда трудно вести с ним беседу, которая сильно утомляла старца. После своего отлучения Толстой больше со старцами не виделся. Так однажды, подойдя к скиту, он остановился: какая-то невидимая сила задерживала его у святых ворот. Ясно было, что в нем шла сильная борьба со страстью гордости; он повернулся обратно, но нерешительно вернулся опять. Вернулся он и в третий раз уже совсем нерешительно, и затем, резко повернувшись, быстро ушел оттуда и уже больше никогда не делал попыток войти в скит. Только в последние дни своей жизни, можно думать, почувствовав близость конца, и что ему не уйти от суда Божия, Толстой рванулся в Оптину, бежав от своего ближайшего окружения, но был настигнут. И когда оптинский старец о.Варсонофий по поручению св. Синода прибыл на станцию Астапово, дабы принести примирение и умиротворение умирающему, он не был допущен к нему теми же лицами. Отец Варсонофий до конца своей жизни без боли и волнения не мог вспомнить об этой поездке.

25.10.1856 (7.11). – Умер фольклорист, публицист Петр Васильевич Киреевский

Петр Васильевич Киреевский (11.02.1808–25.10.1856), публицист, археограф и фольклорист. Видный деятель славянофильства, младший брат знаменитого славянофила И.В. Киреевского. Семья Киреевских принадлежит к числу старинных дворянских родов. В грамоте на обширное Долбинское поместье говорится, что оно пожаловано Государем Михаилом Федоровичем семье В.С. Киреевского «за отца его многие службы», который «при царе Василье , в тяжелое и прискорбное время за веру христианскую и за святые Божьи церкви и за всех православных христиан против врагов наших, польских и литовских людей, которые до конца хотели разорить Царство Московское и веру христианскую попрать… стоял крепко и мужественно и много дородства, и храбрости, и службы показал».

В этом родовом имении своих родителей Петр вместе с братом провел детские годы и получил прекрасное домашнее образование. Отец его, Василий Иванович, при Императоре Павле I служил в гвардии, выйдя в отставку, увлекся химией. Он умер в 1812 г., заразившись тифом при оказании помощи раненым в госпитале. Мать Авдотья Петровна Киреевская (урожденная Юшкова) в 23 года осталась вдовой с тремя малолетними детьми – шестилетним Иваном, четырехлетним Петром и годовалой Марией. Она стала жить в том же Долбине у бабушки с ее младшей дочерью Е.А. Протасовой, тоже рано овдовевшей и оставшейся с двумя дочерьми – Машей и Сашей. В 1813 г. к ним приехал участник Бородинского сражения и уже известный поэт В.А. Жуковский, приходившийся сводным братом Е.А. Протасовой по отцу. Жуковский – будущий воспитатель наследника престола Александра II, занялся воспитанием своих осиротевших племянников и племянниц – Ивана, Петра, Маши и Саши. Это во многом определило их дальнейшие судьбы.

В 1822 г. семья Киреевских переехала в Москву, чтобы продолжить образование детей. В середине 1820-х гг. Петр Васильевич установил литературные и дружеские связи с А.С. Хомяковым, С.П. Шевыревым, Д.В. Веневитиновым, вместе с братом входил в «Общество любомудрия». Петр Васильевич изучил семь иностранных языков, много переводил Байрона, Шекспира, Кальдерона. Первые литературные опыты его относятся к 1827 г. (изложение «Курса новогреческой литературы» в «Московском вестнике»). В 1829–1830 гг. выезжал вместе с братом в Германию, где в Мюнхенском университете изучал немецкую философию, слушал лекции Шеллинга – кумира тогдашних русских «любомудров».

Знакомство с Европой, немецким университетом и лично с Шеллингом стало решающим поворотом в национальном самосознании Петра Васильевича. О своих германских впечатлениях он писал в одном из писем: «Только побывши в Германии, вполне понимаешь великое значение Русского народа, свежесть и гибкость его способностей, его одушевленность. Стоит поговорить с любым немецким простолюдином, стоит сходить раза четыре на лекции Мюнхенского университета, чтобы сказать, что недалеко то время, когда мы опередим их в образовании». Зато в Мюнхене братья обрели дружбу с секретарем русского посольства в Баварии Ф.И. Тютчевым, стали одними из первых его читателей и почитателей.

Свои славянофильские взгляды на историческое развитие России Киреевский изложил в статье «О древней русской истории. Письмо к М. П. Погодину» (1845).

В 1840–1850 гг. Петр Васильевич приобрел известность собиранием и изучением памятников русского фольклора. Уже в 1831 г. он начал собирать народные песни и сказания в Московской, затем в Новгородской и Тверской губерниях. Некоторые из них (духовного содержания и свадебные) были изданы при его жизни в журналах и сборниках. Полностью изданы уже посмертно («Песни, собранные Киреевским», вып. 1–10, 1860–1874). Киреевский собрал тысячи текстов лирических и исторических песен, народных былин, которые уже в то время стали предаваться забвению в образованном обществе. В этой работе Киреевскому помогали А.С. Пушкин (побудивший его к этому занятию, предоставивший собственные материалы и собиравшийся написать предисловие к готовому собранию), Н.В. Гоголь, В.И. Даль, Аксаковы и другие славянофилы.

В последние годы жизни Киреевский жил в своем орловском имении Киреевская Слободка, сообщая родным, что почти все время занят «приведением своих песен хоть в некоторый порядок». Его верным помощником стала младшая сестра Мария Васильевна. Подобно брату, П.В. Киреевский завещал похоронить себя в Оптиной пустыни.

Постоянный адрес страницы: https://rusidea.org/25110703

← все публикации

СТРАНИЦЫ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ КИРЕЕВСКИХ

воспитание «в учении и наставлении Господнем»

Марина Анатольевна Можарова,
кандидат филологических наук,
старший научный сотрудник
Института мировой литературы РАН

Последнее десятилетие жизни Ивана Васильевича Киреевского (1806 – 1856) было неразрывно связано с Оптиной Пустынью. Духовным отцом его семьи был иеромонах Оптиной Пустыни старец Макарий (Иванов). С женой Натальей Петровной и детьми Иван Васильевич часто бывал в монастыре. Иногда и старец Макарий навещал Киреевских в их имении Долбине, останавливаясь в специально построенном для него маленьком домике. Супруги Киреевские разделяли труды старца по издательской деятельности монастыря, начатой в эти годы. Переписка Ивана Васильевича со старцем Макарием показывает, насколько важна была эта работа для него и насколько ценилась Киреевскими молитвенная забота старца об их семье.

Старец Макарий обычно заканчивал письма к Ивану Васильевичу словами: «Испрашивая на Вас и на все семейство Ваше мир и благословение Божие, с почтением моим остаюсь недостойный Ваш богомолец многогрешный иеромонах Макарий». Иван Васильевич в конце своих писем к старцу неизменно писал: «Испрашивая Ваших святых молитв и святого благословения, с искренним уважением и сердечною преданностию остаюсь Ваш покорный слуга и духовный сын И. Киреевский». Нередко Иван Васильевич просил старца Макария особо помолиться о детях, забота о которых составляла смысл его существования. В дневнике 3 октября 1853 года отец пятерых детей записал: «Моя жизнь теперь, т. е. настоящая сторона моей земной жизни, — это жизнь моих детей. Иногда мне живо представится, что они выросли, и несчастливы, и терпят горе от того, что я мало заботился об них, и тогда я плачу, и сердце мое становится на настоящую дорогу: готово поднять муки и вынести лишения за любовь свою. <…> Господи! Вразуми, спаси, помилуй и наставь на истинный путь и утверди в нем! О, милосердый Отец! Сделай, чтобы дети мои не плакали от моей вины! Сделай жизнь мою полезною для них не потому, чтобы я был достоин такой жизни, но потому, что Ты милосерд и что Твоей благости нет границ».

Супруги Киреевские в попечении о своих детях следовали завету апостола Павла — воспитывали их «в учении и наставлении Господнем» (Еф. 6, 4), относясь к делу воспитания как к высшему служению. Во время болезней детей Наталья Петровна и Иван Васильевич обращались прежде всего ко врачебнице духовной — церкви. Так, извещая старца Макария о болезни восьмилетнего сына Сергея, Иван Васильевич писал: «Очень боимся за него и усердно просим Ваших святых молитв. Вчера он приобщился Святых Таин, мы боялись запоздать этим святым делом и полагали, что лучше начать лечение таким образом».

В том же письме Иван Васильевич писал о старшем сыне, восемнадцатилетнем Василии, учившемся в Петербурге: «Мысль о Васе тоже очень смущает меня. Мне тяжело думать, что ему придется еще три года провести в этом полузаключении, в монастыре без святыни. Лучшие годы жизни пройдут в скуке и пустоте душевной, а неизвестно еще, будет ли от того какая выгода для следующей жизни, не говоря уже о Будущей».

Все годы пребывания Василия в лицее были для родителей временем беспокойства и усиленных молитв о нем. За советом и помощью супруги Киреевские постоянно обращались к старцу Макарию. В одном из писем, изложив очередные неприятные и тревожные обстоятельства пребывания Василия в лицее, Иван Васильевич добавил: «Об Васином деле Наталья Петровна напишет Вам подробно. Я пишу только для того, чтобы, беседуя с Вами, привязать мою мысль к Вашим святым молитвам». В другом письме, благодаря старца за истинно отеческое участие в делах семьи, Иван Васильевич писал: «…припадая к стопам Вашим, прошу Вас, милостивый Батюшка, помолиться за Васю и вынуть за него часть. Ему очень трудно и тяжело и от положения своего, и от характера, и, может быть, от наших ошибок в воспитании».

Беспокойство за старшего сына заставило Ивана Васильевича весной 1856 года выехать из Долбина в Петербург, чтобы помочь Василию подготовиться к выпускному экзамену. Поездка была предпринята за две недели до Пасхи, что свидетельствует о неотложности и важности этого дела для отца. Ничто не предвещало беды, но через два месяца земная жизнь Ивана Васильевича оборвалась. Уезжая из дома, он не подозревал, что никогда уже не увидит жену и младших детей.

Как причудливо порой перекликаются слова человека и события его жизни. 2 июня 1854 года Иван Васильевич в письме к своему другу А. В. Веневитинову писал: «Мы надеемся видеть тебя в проезд через Москву, когда ты, как говорят, поедешь осматривать твои ведомства. Очень бы хорошо было, если б жена твоя поехала с тобою и если бы вы побольше пробыли в Москве. Особенно теперь пора оставить Петербург с его холерным воздухом и нерусским духом». Через два года, 12 июня 1856 года, Иван Васильевич скончался в Петербурге от холеры, и именно Алексею Владимировичу суждено было взять на себя хлопоты по перевозке его тела из Петербурга в Оптину Пустынь.

Первым человеком из семьи, на которого обрушилось нежданное горе, был Василий. Сохранилось его письмо, написанное в день кончины отца и адресованное дяде — Петру Васильевичу Киреевскому. То, что Василий обратился прежде всего к Петру Васильевичу, не было случайностью. Выбор этот объясняется не только страхом испугать горестным известием Наталью Петровну Киреевскую и Авдотью Петровну Елагину — мать Ивана Васильевича. Петр Васильевич Киреевский, обладавший нежным и любящим сердцем, признался когда-то старшему брату Ивану: «Ты знаешь, что других детей, кроме твоих, я не хочу, и у меня не будет».

Письмо Василия Киреевского не было переписано набело и представляет собой скорее черновик с зачеркнутыми, недописанными и вписанными словами. Приводим текст этого письма по подлиннику с небольшим сокращением и сохранением некоторых особенностей авторской орфографии и пунктуации (подчеркнутые слова выделены курсивом, зачеркнутое заключено в квадратные скобки, вписанное оговорено в примечаниях, угловыми скобками обозначены редакторские дополнения):

«<л. 1> Извини, что скверно пишу — времени нет!

Дорогой мой Дядя!

Писано Вечером
12-го июня 1856.

Зная, что ты, как и отец мой, всегда во всем слепо вверяешься Божиему Промыслу, дорогой мой дядя! приготовься выслушать весть нежданную, весть горькую и вместе светлую, весть, которую ты, как Христианин глубокий, примешь перекрестясь и скажешь: «Да будет Воля Твоя!!”

Дорогой мой дядя Петр! С отцом моим случился вчера припадок холерный: было это вот как! Вчера (11-го июня, понедельник) отец мой с утра был совершенно бодр и здоров <…> приехав домой в свой 95-ый №мер гостиницы Демут <л. 1 об.> с визита В<ладимиру> Павл<овичу> Титову и полковнику Измайловского полка Соболевскому, вдруг почувствовал большую слабость и усталость во всех членах тела и вследствие того сказал мне, чтобы я один обедал, а что он скушает только одного супу, — так и сделал.

После обеда, около 4-х часов, Папà вдруг сказал мне, что чувствует боль и судороги в икрах правой ноги. Я не знал, что и подумать, и предложил сбегать за Гофманскими каплями (я не смел сказать «за холерными”). Но отец решительно сказал, что не хочет никакого лекарства, а что это с усталости судороги в икрах.

Вдруг я вижу, отец начинает охать и валяться по постели и вдруг весь выпрямляется, рискуя упасть с нее! Я быстро подхватил его на руки, поднял, уложил, растер ему икры фланелью и позвал Антона (человека нашего), приставил его к отцу, а сам — шапку и за доктором!

<л. 2> Отец заметил это мое движение и проговорил: «Священника, Вася!” Я полетел, но едва-едва и то на кончике захватил одного из 3-х священников дома, именно умного протоиерея Казанского собора — Сидонского, просил его взять Св<ятые> Запасные Дары и на извозчике прискакал к отцу, свящ<енник> стал исповедовать, а я опять за докторами — и после невероятных, дядя, усилий удалось поймать Рибýра (Ribourt), оч<ень> порядочного доктора, жившего насупротив наших окон. Между тем я дал знать о болезни Papà и графам Комаровским, и Веневитинову, а те — Титову, Рейнгардтам и проч.

Ничего словесного, никакой последней воли, только видно было, что тяжело ему было прощаться с жизнью. «Ах! Боже мой! неужели смерть! бедная Мáма!” — вот только что при первом припадке Papà сказал.

Это я пишу Тебе, Дядя, прежде, а не кому другому из семейства нашего, потому что Ты, я надеюсь, твердо сам перенесешь эту общую нашу невознаградимую ничем потерю и приготовишь других.

Умоляю тебя, дядя, не испугай этой вестью наших и своих! Поезжай, если только тебе можно, дядя — милый мой, к моей матери, — в Долбино, — но прежде сожги это горькое письмо, и подготовь мать мою, и свою потом, к принятию и перенесению этого тяжелого известия.

Тело в субботу выезжает вместе со мной из Петербурга в гробу, положенном в ящик, залитый свинцом, и раньше недели, вероятно, будет в Оптине, а я обгоняю и приезжаю вперед, один, в Долбино, о! если бы Ты был там!!…

племянник твой Василий Киреевский.

Распоряжается всем Веневитинов, — и превосходно всё устраивает».

Письмо Василия Киреевского о последнем дне жизни и кончине его отца — бесценное свидетельство не просто родственной, но и духовной близости членов этой семьи. Таким же всецело преданным воле Божией «Христианином глубоким», каким Василий называет своего дядю, был и его отец. Смерть Ивана Васильевича ненадолго разлучила братьев. Петр Васильевич, бывший двумя годами моложе, скончался 26 октября 1856 года и был похоронен рядом с Иваном Васильевичем у алтарной стены Введенского храма в Оптиной Пустыни.

Младшему брату Василия Киреевского Сергею в год смерти их отца исполнилось 11 лет. Через три года после этого события года мальчик в небольшой тетрадке начал писать свои воспоминания. Это живой рассказ о жизни семьи, о встречах со старцем Макарием, серьезные размышления о выборе жизненного пути, дневниковые записи, первые поэтические опыты.

О принципах воспитания в семье Киреевских четырнадцатилетний Сергей написал: «У нас не было обыкновения наказывать, и хорошо, что не было, потому что я чувствую теперь, что если бы меня наказали, то я бы был самый ожесточенный, упрямый, дрянной мальчишка, да и вообще нехороша метода воспитания, где есть наказание, потому что там только и боятся наказания; для меня выговор был сильнее всякого наказания, хотя я редко плакал, когда мне делали выговор, но после я обильно плакал, забившись куда-нибудь в угол».

В тетради Сергея Киреевского подробно рассказано о событиях, связанных со смертью отца: «1-го апреля 1856 года мой отец отправился в П<етербург>, чтоб помочь выдержать моему брату выпускной экзамен из лицея. Я с мамашей долго смотрел на удалявшийся возок, в котором сидел дорогой нашему сердцу. Я помню, что в то самое время, когда возок уже скрывался из наших глаз, прилетела большая стая каких-то птиц. Весна начиналась! <…>

В первых числах июня мы получили письмо от папаши, где он писал, что скоро будет. Мамаше хотелось скорее с ним увидеться, и мы стали готовиться к отъезду за 40 верст в Оптину Пустынь; мы всегда, когда ездили в Москву, проезжали через этот монастырь. <…> Итак, мы готовились ехать туда, чтобы там ждать папашу, с нетерпением мы ждали последнего письма, в котором он должен был написать, что выезжает. Раз вечером, только что мы кончили чай, подъехала кибитка, из которой вышли две монашенки, племянницы нашего духовника, и прямо пошли к мамаше. Они сказали, что о. Макарий получил письмо от моего брата, что папаша очень болен, они хотели приготовить мамашу к тяжелому известию и еще сказали, что о. Макарий просит мамашу поскорей приехать в Оптину Пустынь. На другой день рано поутру мы уже были в дороге. Когда мы приехали и остановились у гостиницы, о. Макарий нас уже ждал и пошел с мамашей в комнату. Мамаша спросила его, не умер ли папаша, он ее утешил и напомнил ей, что папаша был сильнее болен, но выздоровел. Мамаша немного утешилась, через несколько минут о. Макарий сказал: «Ну, теперь помолимтесь Богу”. Тогда мамаша поняла, что она лишилась друга и спутника своей жизни, потом позвала меня и велела положить три земных поклона, я это сделал и горячо молился, чтоб Господь даровал здоровье папаше и чтобы он скорей приехал (последнее исполнилось).

Когда я обернулся, то увидал, что мамаша плачет, я спросил, отчего, она мне сказала, я пробыл еще с минуту и убежал в другую комнату и кинулся на постель за ширмы. Долго я плакал, вдруг слышу, что меня зовут, я перестал плакать и увидал одну из монашенок. И она села ко мне на постель и начала меня утешать, но делала это так неловко, что я еще больше заплакал и спрятался под постель, она обиделась и ушла. А я опять стал плакать, но подумал, что здесь меня опять увидят, встал, отер слезы и довольно бодро пошел через двор гостиницы, чтоб уйти в лес. (Монастырь был окружен густым сосновым лесом.) У ворот двора мне попалась старушка и просила милостыню, я дал ей: «Помолись за упокой души усопшего”, — но тут слезы опять хлынули, и я побежал в лес. Наплакавшись вдоволь, я воротился, подали обедать, я не мог есть. На другой день начали шить мне черную рубашку. Через два дня вечером приехал мой брат Вася и сказал, что тело папаши привезут через три дня, (он ошибся) его привезли на другой день; начал<ли> печальный звон, всем дали свечи, и тело понесли в церковь, я горько плакал <…> Не стану описывать долее грустную церемонию. <…>

Потом мы поехали в деревню и приехали опять в 40-й день. Возвратившись в деревню, брат меня выучил стрелять, и это меня очень развлекло. Вдруг пришло известие, что брат назначен офицером Измайловского полка и что ему надо, и сейчас же, ехать. Через день мы выехали проводить его до Калуги. Там ему сшили военную шинель, и он уехал, мы воротились в деревню».

В дневниковых записях пятнадцатилетнего Сергея Киреевского виден уже вполне сложившийся серьезный взгляд на жизнь: «1860. Я встретил Новый год не так, как обыкновенно мы встречали. 3 января у нас был вечер, мы танцевали; смешно подумать, что люди могут находить удовольствие, прыгая и делая заученные движения. Я думаю, что надо составить себе цель, к которой стремиться в течение всей жизни, иначе наша жизнь похожа на корабль который плывет, куда дунет ветер; никогда не надо поддаваться первому влечению сердца, я это испытал, это всегда неверно».

Оптинский старец Макарий оставался самым близким и дорогим человеком для Киреевских. Когда в сентябре 1860 года было получено известие о его болезни, Наталья Петровна собралась с детьми «в несколько часов» и поехала в Оптину Пустынь. Сергей Киреевский записал в своей тетрадке: «Мы застали его еще в живых, и он умер через несколько дней после нашего приезда».

Воспитание, полученное в семье, оказало сильное влияние на формирование взглядов юноши. В критическом складе ума гимназиста Сергея Киреевского, в его самостоятельных суждениях видна привычка думать и рассуждать. О театре, например, он судит строго: «Был три раза в театре, не очень понравилось». Сразу за этим следует замечание о разочаровавшей его барышне: «Очень охладел к моему предмету, она очень любит, чтоб попадались в ее сети». В дневнике записаны также впечатления о калужском обществе и о светской жизни вообще: «После недолгого пребывания в Москве я поехал обратно в К<алугу>, где по обыкновению жизнь моя тянулась довольно скучно. Я был знаком с очень многими в К<алуге> и беспрестанно был на балах и вечерах, но после каждого вечера я чувствовал себя чрезвычайно утомленным и все более и более охлаждался к светским удовольствиям. <…> Общество в К<алуге> довольно забавно. Хотя уже редко услышишь слово столицы, но зато почти во всяком доме вам на вопрос, предложенный на русском я<зыке>, ответят на ф<ранцузском> я<зыке>».

Охлаждение к светской жизни не мешает, однако, Сергею с юношеским максимализмом судить об образе жизни старшей сестры Александры, желавшей избрать монашеский путь: «Сестру сбили с толку монахи и священники, и она собралась идти в монастырь в Вязьму. Мне думается, что она помешана или находится в таком положении в обществе, что не может видеть лучшего исхода, как монастырь». Вместе с тем в рассуждениях Сергея о выборе сестры не только отрицание, но и желание понять и объяснить ее стремление к иноческой жизни: «Самое положение в обществе зависит от взгляда на него. Одно и то же — с прибавкою новой мысли — совершенно изменяется для самого человека.

Надобно развить следующие вопросы:

1) Что такое монастырь?

2) Безусловно ли хорошее учреждение?

3) Для кого?

4) Кто имеет право идти в монастырь?

5) Точно ли дурно общество?

6) Чего от него требовать?

7) Что такое семья и какие обязанности членов ее?

8) Как примирить требования общества с своими убеждениями?»

Детям Киреевским непросто было разобраться в противоречиях окружавшей их жизни. Они не могли не видеть проявлений общего, глубокого религиозного кризиса, затронувшего все стороны жизни России. Вместе с западничеством в русскую жизнь все больше проникал яд безверия, редкие образованные семейства, к числу которых принадлежала семья Киреевских, не считали за стыд воспитывать детей в традициях церковного благочестия. Но посеянные в детских душах благодатные семена давали добрые всходы.

Глазами верующего человека увидел Сергей Киреевский важнейшее в истории России событие — открытие мощей святителя Тихона Задонского и прославление его в лике святых. Наталья Петровна с детьми присутствовала на этом торжестве в Задонске 13 августа 1861 года. Сергей Киреевский описал увиденное в стихах. И хотя поэтическая форма этого стихотворения далека от совершенства, но в нем верно передано и восторженное состояние души юного автора, и искренность его восприятия:

«Ликовала Россия в свое торжество,
В день прославленья святого. <…>
Богу было угодно прославить
Себя чрез слугу Своего,
Чтоб умы укрепить и наставить
Веровать глубже в Него,
Чтобы никто сомненьем
Своего сердца не терзал
И чтобы каждый с умиленьем
Творца вселенной воспевал. <…>
Еще святитель был под спудом,
А я не раз уж замечал,
Как он одéржимых недугом
Прикосновеньем исцелял.
Одно такое исцеленье
Осталось в памяти свежей
И не придет оно в забвенье,
Пока живу, в душе моей.
Я видел, привели слепого.
Несчастный, с детства он ослеп
И уж, конечно, снова
Не ожидал увидеть свет.
Но чудодейственная сила,
Коснувшися его очей,
В одно мгновенье исцелила,
И он увидел блеск свечей <…>
И пал он, трепетный, смущенный
Перед святителем во прах,
И слышит голос вдохновенный,
Которым рек ему монах:
«Мой друг, ты видишь Божью силу,
Она коснулася тебя,
В мгновенье она исцелила.
Молю я, углубись в себя,
Открой всё перед нами,
Не скрывая ничего,
Чтоб вместе общими мольбами
Мы славословили Его».

Иван Васильевич Киреевский писал, что «любить Россию нельзя без искренней преданности ее Православной Церкви: ею она проникнута во всех основах своего бытия, она составляет ее существенную особенность, ее душу и коренное условие ее правильного и благополучного возрастания». Это глубокое жизненное убеждение Иван Васильевич и Наталья Петровна Киреевские сумели передать детям.

Иван Васильевич Киреевский. Разум на пути к Истине. Философские статьи, публицистика, письма. Переписка с преподобным Макарием (Ивановым), старцем Оптиной пустыни. Дневник. М., 2002. С. 325. Здесь и далее в цитатах курсив источника.

Там же. С. 332.

Там же. С. 440.

Там же. С. 353.

Там же. С. 338.

То есть вынуть частицу из просфоры во время поминовения на проскомидии.

Иван Васильевич Киреевский. Разум на пути к Истине. С. 342.

Цит. по кн.: Концевич И.М. Оптина Пустынь и ее время. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. 1995. С. 249.

Киреевский Василий Иванович (младший). Письмо к Киреевскому Петру Васильевичу // НИОР РГБ. Ф. 99. К. 7. Ед. хр. 25.

Фраза вписана.

Слово вписано.

В<ладимиру> П<авловичу> вписано

Титов Владимир Павлович (1807–1891) — друг И. В. Киреевского, писатель, критик, историк.

мне вписано

одного вписано

Сидонский Федор Федорович (1805–1873) — протоиерей, ключарь Казанского собора в Санкт-Петербурге.

Рейнгардт Александр Иванович (1812–1885) — знакомый И. В. Киреевского, служил в Медицинском департаменте Министерства внутренних дел.

разумеется вписано

все припарки вписано

ночью и вписано

последние вписано

но вписано

утра вписано

12-го июня вписано

только вписано

Слово прежде подчеркнуто двумя чертами.

сам вписано

и приготовишь других вписано

но прежде вписано

Распоряжается ~ всё устраивает — вписано слева на полях.

Там же. Л. 105–113.

Там же. Л. 120 об.–121.

Там же. Л. 124.

Там же. Л. 122 об., 126 об., 127.

Там же. Л. 124–126.

Там же. Л. 138 об.–139 об.

Иван Васильевич Киреевский. Разум на пути к Истине. С. 58.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *