Искупление Иисуса Христа

Мы можем чувствовать правоту своей веры, но не всегда можем ее объяснить или доказать человеку неверующему, в особенности тому, у кого наше мировоззрение почему-то вызывает раздражение. Разумные вопросы атеиста могут поставить в тупик даже самого искренне верующего христианина. О том, как и что отвечать на распространенные аргументы атеистов рассказывает наш постоянный автор Сергей Худиев в проекте «Диалог с атеистами: православные аргументы”.

Вера в человеческое жертвоприношение, которое должно спасти людей от каких-то великих бед, свойственна самым диким и примитивным племенам.

Если мы говорим о жертвоприношениях пленных, то аналогии тут просто нет, потому что Жертва Христа была полностью добровольной. Но если речь идет о добровольных жертвах — каковые тоже бывали у язычников — то тут стоит поговорить подробнее.

В пьесе африканского драматурга Вола Соинки «Смерть и Королевский Конюшний» африканец по имени Элесин должен принести себя в жертву, чтобы, согласно местным верованиям, отвратить беду от своего племени. Британский колониальный чиновник пытается отговорить его, но Элесин отвечает, что когда он учился в Лондоне, он видел, как капитан корабля пожертвовал своей жизнью ради спасения пассажиров, и его прославляли как героя. Значит, и британцы понимают, что отдать жизнь за других — достойное дело!

Элесин ошибается не в том, что умереть ради спасения ближних — достойное дело. Просто эта жертва в данном случае не нужна, местные верования просто ошибочны. Поэтому мы можем порицать у язычников эти ложные верования, но никак не само представление о добровольной жертве, которая спасает других.

Но это представление о разъяренном Боге, который все никак не успокоится и собирается ввергнуть грешников в ад, пока не отдаст на страшную смерть Своего Сына — разве оно не нелепо и не отвратительно?

Конечно, нелепо и отвратительно. Потому что это карикатура. Нелепо было бы представлять Бога в виде сильно раздраженного человека, который ищет, на ком бы сорвать зло и, сорвав, несколько успокаивается. Наш гнев — это бурная и, чаще всего, неадекватная эмоциональная реакция против того, что нас раздражает. Нам часто приходится сожалеть о словах или поступках, до которых нас довел гнев. Как говорит апостол, «гнев человека не творит правды Божией» (Иак 1:20) Когда мы гневаемся, мы желаем причинить вред другим людям, заставить их страдать, может быть, даже хотим их уничтожить.

Приписывать все это Богу было бы нелепо. Бог никогда не желал, не желает и не может желать зла и вреда своему творению. Само Искупление есть проявление Божией любви в грешникам.

Но если Бог любит грешников, почему бы Ему просто не простить их грехи, без всякой искупительной жертвы? Мы же, люди, можем прощать наших обидчиков, не требуя компенсации.

Под «прощением» мы можем иметь в виду две разные вещи. Во-первых, мы можем говорить об отказе от ненависти и вражды по отношению к нашим обидчикам. Вот мы кипятились, строили планы страшной мести, смаковали в своих мечтах, как заставим наших врагов поплатиться, а потом остыли и решили не мстить. В этом смысле Богу не было нужды нас прощать — Он никогда не имел и не имеет вражды и ненависти к Своему творению.

Во-вторых, об отмене приговора, как мы бы сказали сегодня, «амнистии». Судья выносит правосудный приговор не потому, что он питает ненависть к подсудимому или кипятится от гнева, если бы это было так, сам приговор был бы неправосудным. Он выносит его с целью восстановления справедливости. Как говорит Писание, «правого пусть оправдают, а виновного осудят» (Втор 25:1).

Большинство из нас не являются судьями, и обязанность поддерживать справедливость на нас не лежит. А если бы лежала, мы бы просто не могли бы взять и отменить законный приговор просто потому, что преступник вызвал нашу симпатию. В этом случае мы бы оказались коррумпированными судьями.

Бог не поступит как коррумпированный судья — Он есть Судия праведный. Мы можем быть избавлены от осуждения только таким путем, который был бы сообразен Его праведности.

Чтобы понять это, вспомним другой вопрос, который часто ставят: христиане говорят, что любые люди, в том числе самые чудовищные злодеи могут войти в рай, если они покаются и уверуют во Христа. Но не будет ли чудовищной несправедливостью, что злодеи, принесшие много зла и горя, будут оправданы и приняты Богом? Будет, но не только в отношении злодеев, которых нам легко счесть злодеями, — в отношении любого грешника. Бог не может ни оправдать, ни принять, ни проигнорировать грех.

Поэтому, хотя Бог любит и всегда любил нас, грех должен быть искуплен.

Но какой смысл в том, чтобы предавать невиновного смерти за грехи виновных? Разве это, само по себе, не вопиющая несправедливость?

Конечно, было бы несправедливо, если бы Ивана оштрафовали за проступок, который совершил Петр. Вот если Иван добровольно выплачивает штраф за Петра — в этом нет несправедливости, это акт милости.

Приведу пример, который я прочитал в одном из комментариев на послание к Римлянам. Эта история, которую рассказал офицер, в позапрошлом веке служивший на Кавказе. В одном селении начался голод. Обнаружилось, что кто-то ворует еду из общих запасов. Местный князь объявил, что вор, когда попадется, получит пятьдесят плетей. Вор попался — это оказалась престарелая мать князя.

Если бы князь отказался исполнить свое повеление, он навсегда потерял бы уважение односельчан, как человек пристрастный, несправедливый и неверный своему слову; всякий порядок в селе бы рухнул. Но он, понятно, не желал подвергнуть бичеванию родную мать.

Тогда он нашел выход — да, она должна получить свои пятьдесят плетей. Но он как сын может закрыть ее своим телом. Так он и сделал — пятьдесят плетей пришлись по нему.

Другой пример. Мужчина берет в жены женщину с огромными долгами. Хотя он их не делал, ему придется их выплачивать — потому что он признал ее своей и, следовательно, ее долги — своими.

В акте Искупления Христос добровольно признает виновных и испорченных, осужденных, отверженных и проклятых грешников Своими — и их осуждение, отвержение и проклятие Своими.

Как говорит апостол Павел, «Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою — ибо написано: проклят всяк, висящий на древе» (Гал 3:13).

Христос умирает смертью проклятого на Кресте и в этой смерти полностью совершается осуждение нашего греха; этой смертью оно полностью исчерпано и нам приобретено полное прощение.

Как говорил святой Максим Исповедник, «невинный и безгрешный Он заплатил за людей весь долг словно Сам был виновен, возвратив их к благодати Царствия и отдав Себя Самого в выкуп и искупление за нас» (Мистагогия, 8).

Почему говорят о ходатайстве Христа за нас? Разве Бог Отец не любит людей, Его приходится упрашивать?

Действительно, апостол говорит о том, что Христос ходатайствует за нас и поэтому мы можем быть уверены, что избавлены от осуждения.

Цель этого ходатайства не в том, чтобы «смягчить» Бога, который всегда и неизменно любит все свое творение и людей особенно, и не в том, чтобы «напомнить» Ему о нашем деле (что было бы излишне, ибо Он обладает всеведением), но в том, чтобы даровать грешникам мир, прощение, общение с Богом и все блага спасения так, чтобы это было сообразно праведности Божией.

Мы всех этих благ никоим образом не заслужили. Но их для нас заслужил Христос. Мы не заслужили войти в рай — но Христос заслужил ввести в рай всех, кто принадлежит Ему.

На заставке фрагмент фото Elf-8

Вопрос читателя:

Здравствуйте, батюшка! Много лет у меня было одно желание, я хотела познать, почему люди шли за Иисусом Христом, ну не за одними же словами, рассуждала я, что-то заставляло их бросить все и идти. Я мечтала о том, чтобы хоть несколько секунд постоять рядом с Иисусом и почувствовать Его присутствие, может в этом секрет Его, может исходило от Него нечто? И вот однажды, после исповеди, когда батюшка указал целовать Крест и Евангелие, прикоснувшись губами, я ощутила легкий ожог и от губ по всему телу прокатилась волна необыкновенного благодатного чувства, от которого у меня разум помутился и я оторопела. Мне хотелось целовать и целовать эту маленькую книжку. Несколько дней я пребывала в волнении, а потом подумала: а не исполнилось ли мое желание познать, почему люди шли за Господом нашим безоговорочно, может именно такое чувство испытывали находящиеся рядом с ним? Я прошу Вашей помощи в ответе.

Отвечает протоиерей Андрей Ефанов:

Дорогая Нина, четко интерпретировать такие вещи сложно, но вполне может быть, что так и есть. Конечно же, люди шли не за одними словами. Помните? «Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф 7, 28). О чем это? Не о словах, а о внутреннем состоянии, с которым говорил Господь. Ведь и общаясь с людьми мы воспринимаем не только слова, но всего человека в целом — его интонации, жесты, его внутреннее состояние. И вот представляете, что ощущали люди, когда говорили с Самим Богом? Нам очень сложно это представить, да представлять и не нужно. Но мы можем понимать, что люди чувствовали, что они говорят не просто с человеком, они ощущали Его любовь к ним, то, что Он действительно знает, как обстоят дела, потому что Он Творец всей вселенной. Так что Вы правы — речь не только о Его словах.

Храни Вас Бог!

Архив всех вопросов можно найти . Если вы не нашли интересующего вас вопроса, его всегда можно задать на нашем сайте.

«Смерть Мани». Иллюстрация из «Шахнаме Демотта», 1315

Фото: Tehran Museum of contemporary art

Строго говоря, ставить манихейство на одну доску с тринитарными или христологическими ересями IV–VII веков не совсем корректно: оно старалось не столько поправить или уточнить христианскую доктрину, сколько создать принципиально новую религию. В каком-то смысле успехи манихейства в римском Средиземноморье — еще один, самый поздний казус того, как экзотический восточный культ вдруг превращается в модное поветрие, охватывающее все слои имперского общества. Такими были культ Исиды, Сераписа, Митры. Впрочем, учение Мани, в отличие от них, расцвело тогда, когда христианство уже сформировалось и окрепло — а потому травматичное соперничество с манихейством оставило по себе особенно горькую память. Добрую тысячу лет всех новых еретиков — от монофизитов до протестантов — пытались поймать именно на «манихейских заблуждениях», превратившихся в ярлык для обозначения особенно зловредных лжеучений

справка

Манихеи — последователи дуалистического учения Мани (216–274?), древнеперсидского поэта, проповедника и религиозного реформатора. Манихейство представляло собой сплав многочисленных религиозных традиций Востока (христианство, зороастризм, иудаизм, буддизм и др.), заново осмысленных под влиянием гностицизма. Благодаря синтетическому характеру успешно распространилось из Персии и на Запад (Римская империя), и на Восток (Средняя Азия, Китай), где просуществовало до XVI века.

«…Попал я в среду людей, горделиво бредящих, слишком преданных плоти и болтливых. Речи их были сетями дьявольскими, птичьим клеем, состряпанным из смеси слогов, составляющих имена: Твое, Господа Иисуса Христа и Параклета, Утешителя нашего, Духа Святого». Так в «Исповеди» Августина начинается пространное и, как и вся книга, пылкое описание девятилетнего периода, когда будущий отец церкви разделял учение манихеев. Что они были «слишком преданы плоти» — это, пожалуй, не совсем точно, и последователи Мани наверняка были бы такой формулировкой оскорблены в лучших чувствах, но это же риторика, причем субъективно окрашенная. Вот и манихейская «болтливость» тоже была совсем не базарного толка — просто не нашлось у Августина другого слова, чтобы обозначить поток загадочных интуиций, образов, аллегорий, который обрушился на него, 19-летнего. И обрушился ровно в тот момент, когда сам он взялся было за Писание — и был крайне разочарован: «Моя кичливость не мирилась с его простотой; мое остроумие не проникало в его сердцевину. Оно обладает как раз свойством раскрываться по мере того, как растет ребенок-читатель, но я презирал ребяческое состояние и, надутый спесью, казался себе взрослым».

Автор «Исповеди» пишет о событиях 370-х годов; манихейству как таковому к этому времени уже 100 лет — и его повсеместное присутствие в самых разных частях империи (в основном на востоке, правда) никого не удивляет. Чему удивляться, если, согласно Аммиану Марцеллину, в самом начале IV века сам Константин Великий, изучая положение религиозных дел в государстве, заказал специальное исследование о манихеях — дескать, вдруг пригодятся.

Тот, кто основал это учение, родился, как говорят, в 216 году то ли в персидской, то ли в персидско-армянской семье, а рос на юге Междуречья. Из этих «обстоятельств места» выводят многое. Как гностики и неоплатоники особенно легко ассоциируются у нас с образом космополитичнейшей Александрии Египетской, так и колыбелью сверхновой религии со старыми корнями легче всего представить тогдашнюю Вавилонию, где все тоже было пестрым-пестро. Кое-как уцелевшие остатки халдейских культов, зороастризм и другие верования тогдашних господ — персов, иудейская диаспора, сохранившаяся еще со времен плена, христианство, на которое в далеком от имперских распрей Вавилоне смотрели с крайне своеобразной оптикой, да еще и отзвуки религиозных учений совсем уж дальней Азии.

Конечно, отчасти это самообман; да, манихейство — учение синкретическое, но мало ли синкретических учений возникло за последние семь веков античности безо всякой связи с Вавилоном. Но что учение Мани действительно почерпнуло многое у всех этих разнообразных религий — это факт, как и то, что оно изначально обладало невероятной способностью так адаптироваться к самому разному религиозному окружению, чтобы подчеркивать свою притягательность.

При поверхностном знакомстве трудно удержаться от ощущения, что это просто еще одно гностическое учение. Всевышний «Отец Света» производит из себя сложную иерархию эманаций — богов и ангелов; в соприкосновении этой вереницы с материей возникает изощреннейшее здание Вселенной — с многочисленными ярусами небес, архонтами, планетарными духами и так далее. Как водится, в материальном бытии человека ничего особенно хорошего нет, и когда на заключительном этапе космогонической эпопеи на сцену выходят Адам и Ева, то происходит это по злой, демонической воле — и только одно из истечений Отца Света, «Иисус-Сияние» сообщает прародителю тайное знание о пути спасения. После чего, собственно, начинается драма восхождения человечества к Свету.

Но у гностиков материя со всем ее коварством появлялась скорее по ошибке, а зло трактовалось скорее как privatio boni, «недостаток добра», возникший вследствие того, что в бесчисленных порождениях Абсолюта постепенно мерк его изначальный свет. У манихеев же не так: добро и зло, свет и тьма — два совершенно равноправных и извечных начала, пребывающих в непрестанной борьбе. Зло (оно же материя) пошло некогда войной на царство добра и света, создав свои миры мрака; добро ответило появлением светлых стихий, в конечном счете плененных тьмою и смешавшихся с ней. Для высвобождения пленных частиц света и были созданы вселенная и человечество — в которых, разумеется, два начала продолжают бороться. Души грешников подвергаются все новым перерождениям, души праведников, одолевших все заблуждения, возносятся к свету с помощью «небесных кораблей» (Луны и Солнца).

Истина, сообщенная Адаму, живет среди людей все это время — но периодически затемняется, теряет верное изложение. Тогда-то, учил Мани, Иисус-Сияние принимает облик светлого Двойника (или Близнеца) и является тому или иному пророку, побуждая его обновить и очистить истинное учение. Такими пороками были и Зороастр, и Будда, и Христос — а в конце концов Двойник явился самому Мани, сделав его тем Параклетом (Утешителем), который был обещан человечеству в Евангелии от Иоанна.

цитата

«Мы утверждаем, что природа Божия присутствует во всех вещах силой Божества, без какого-либо соединения, непорочно и нетленно для устроения и управления миром, а манихеи считают, что она привязана к вещам, подавлена и осквернена. Манихеи говорят, что она отвязывается, освобождается и очищается не только благодаря вращению солнца, луны и сил света, но и их собственными избранными. Страшно сказать, к сколь святотатственным и невероятным мерзостям склоняет их, если и не принуждает, нечестивейшее заблуждение»

(Августин, «О природе блага против манихеев», XLIV)

Я уже говорил, что мы, по сути, не представляем себе, как жили гностические общины — не во что они верили и как чародействовали, а как молились, как строили свой повседневный и заурядный быт. С манихеями ясности побольше; было две категории — «избранные» (в своем роде монахи или духовенство) и куда более многочисленные «слушающие»-миряне; была несложная иерархия: 12 учителей, 72 епископа, 360 пресвитеров (или даже более); был свод молитвословий, которые «избранным» нужно было произносить семь раз за день, а «слушающим» — четыре раза. Никакой таинственной лестницы степеней посвящения, никакого крещения кровью быка, как в митраизме; никакой евхаристии, как в христианстве; никаких морально-этических выкрутасов, как в гностицизме. Система верований могла быть каким угодно «горделивым бредом», а вот система религиозной жизни выглядела, насколько мы можем судить, довольно ясной, рациональной и сбалансированной — с поправкой на крайний дуализм, который редко формирует такие уж лучезарные человеческие натуры.

Христианам, как показывает пример Августина, импонировали упоминания Иисуса и Параклета, а равно и тот факт, что среди священных манихейских книг были свои «Евангелие» и «Псалмы». Но отношения с христианством — только эпизод в истории манихейства. Начал Мани свою проповедь, судя по всему, в той же среде, в которой рос,— между вавилонскими элкесаитами и адептами других иудеохристианских сект. Снискал благоволение персидского царя Сапора I — и, по-видимому, в зороастрийской среде тоже имел успех, пусть и не постоянный: один из преемников Сапора, Бахрам I, казнил Мани или, по крайней мере, уморил его в темнице. Смерть Мани ни в коем случае распространение его учения не остановила, и очень скоро манихейство достигает Сирии, затем Палестины, затем Египта и всей Северной Африки; через Рим оно проникает на север, в Галлию; наконец, из Персии оно активно распространялось все дальше на восток. Мы знаем, что в Средней Азии манихейская вера процветала и после мусульманского завоевания, археологические свидетельства подтверждают существование манихейского культа на территории нынешних Тувы и Хакасии. В VIII столетии оно стало государственной религией Уйгурского каганата и в это же самое время активно утверждалось на территории Китая, где имело особенно бурную и длительную историю, дожив до раннего Нового времени. И китайцы, подобно всем остальным, нашли в вере Мани что-то свое. Она корреспондировала для них с буддизмом, и Мани неслучайно именовали «Буддой света»; более того, оказала самое прямое влияние на даосизм, и один из манихейских текстов со временем оказался включен в даосский канон.

Но то восток, на западе же административная судьба манихейства, если судить по императорским декретам, была сурова практически с самого начала. Его начал преследовать еще язычник Диоклетиан, продолжили христиане Валент, Грациан и Феодосий Великий — тем не менее, как мы видим на примере Августина, еще в конце IV века манихейство вполне держится на плаву, и только два века спустя, после длительных репрессий при Юстиниане, оно перестает существовать на территории империи.

«Убертин,— решительно оборвал Вильгельм.— Все это говорилось много столетий назад об армянах-епископах и о секте павликиан… И о богомилах…
Ну и что? Нечистый туп, ходит кругами, спустя тысячелетия повторяет все те же козни и соблазны, он всегда себе подобен, оттого и признан повсеместно врагом!»

(Умберто Эко, «Имя розы»)

Это, скажем, во время арианских споров обе стороны все-таки исходили из того, что стоят на христианских позициях, только у оппонентов христианство поврежденное; манихейство же все-таки опознавалось как другая вера — и тем не менее находило до поры до времени немало адептов именно среди христиан. Возможно, что дело не только в сочетании причудливого богословия с ровной бытовой набожностью, но и в самой доктрине извечного противоборства добра и зла: психологически усвоить ее бывает значительно легче, чем иное неловкое рассуждение о том, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Даже у Августина, несмотря на непримиримый разрыв с манихейством, некоторые отыскивают проявления все того же дуализма (например, в понимании человеческой истории как поля битвы «града Божия» и «града земного»); есть и оригинальная теория, объясняющая взлет первоначального общежительного монашества влиянием манихейства с его общинами «избранных».

Как бы то ни было, соперничество с манихейством породило внушительное, но не ошеломляющее количество христианской полемической литературы. Вполне могло случиться, что после VI века о манихействе бы прочно забыли — как забыли о гностиках, которые уже веке в XII совершенно не казались уж таким дьявольским соблазном, который необходимо помнить для остережения. Вышло, однако, совершенно иначе. Именно давным-давно несуществующее манихейство для Средневековья стало неким синонимом ереси вообще, и даже не просто ереси, а архиереси. В Византии обвиняли в манихействе армянских павликиан и болгарских богомилов, на Западе — альбигойцев, катаров и тамплиеров. Во всех этих случаях обвинения писались словно под копирку, и было время, когда ученые, принимая их за чистую монету, всерьез полагали, что тут налицо реальная генеалогия, восходящая непосредственно к Мани.

И здесь уже дает о себе знать совершенно новое, позднесредневековое отношение к ереси как феномену. Ереси (равно как и расколы) время от времени продолжают возникать, и за ними всякий раз можно распознать нечто уникальное, какое-то новое чувство доктринальной или социальной неправомерности. Но вместо квалифицированной полемической реакции они часто вызывают все более клишированные ответы: гораздо проще и безопаснее припечатать новое явление как реинкарнацию той или иной давно осужденной ереси, горделиво повторяя одни и те же слова о птичьем клее и сетях дьявольских.

Вопрос о первородном грехе и его искуплении является одним из центральных в христианской догматике. Как известно, эта концепция сводится к тому, что грех непослушания, неповиновения Богу первых людей (Адама и Евы) перенесён на всё человечество: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. …Преступлением одного всем человекам осуждение…» (Рм.5: 12,18). То есть (согласно умозаключению Павла и впоследствии Августина) любой человек изначально нечестив, отягощен этим грехом, а потому порочен. Церковь учит нас: в силу того что единственный на земле праведник (Иисус Христос), приняв мученическую смерть, искупил нашу вину, взял ее на Себя, вера в Него дает нам спасение. Поскольку посредничество в такой вере по умолчанию обеспечивается церковью, логика предложенной концепции ясна. Точнее говоря, эта концепция произвольна и представляет собой клубок противоречий.
Начнём с того, что в самом Ветхом Завете, на который опирается Апостол Павел, нет не только упоминания о «переходе» греха непослушания Адама на всех людей, но там даже не реализовано обещание немедленного наказания смертью его самого: «а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:17); при всём этом Адам благополучно прожил 930 лет (Быт. 5: 5). Не усматривает за людьми заведомой греховности и иудаизм, которому изначально «принадлежит» Ветхий Завет: каждый начинает свою жизнь с «чистого листа», и никто не несет ответственности за чужие грехи. «Сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и остается, и беззаконие беззаконного при нем и остается» (Иезекииль 18:20).
Евангельские слова Иисуса Христа также трактуются однозначно: о слепорожденном – «…не согрешил ни он, ни родители его» (Ин. 9:3); «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5: 6); «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5: 8); «ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мф. 9: 13); «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лк. 15: 7). То есть в реальности человеческая совокупность неоднородна: грешники, по Иисусу, существуют бок о бок с праведниками – с людьми, чистыми сердцем. Ни о каком «первородстве» речи нет.
Далее, собственно говоря грех ослушания был «искуплён» самими грешниками уже тем, что Бог и так наказал их: выгнал из рая, лишил бессмертия (отлучение от дерева жизни) и обрёк на тяжелую жизнь (Быт. 3: 17-19). Да и вообще Ему было бы проще и гуманней простить Адама и Еву, тем более что Иисус (по христианству – воплощенный Бог) проповедовал любовь и милосердие. Сам же Бог-Отец здесь серьезно подмочил репутацию «долготерпеливого и многомилостивого, прощающего беззакония и преступления» (Числа: 14: 18).
В этом ракурсе нелепо выглядит и обоснование земной миссии Иисуса Христа по прощению грехов, избавлению человечества от них через искупление Кровью Спасителя. Помимо того, что «искупать», собственно, было нечего, и сама эта процедура выглядит довольно странно. Грех якобы искуплен Иисусом, но наказание фактически не отменено. Кроме того, исходя из постулированного единства Троицы, Бог искупил наши грехи перед самим собой: сначала Сам всё придумал, а потом Сам же себе предоставил выкуп, то есть через Христа принес Себя (как неотделимого от Него Сына) в жертву самому Себе, жертвуя Собой же, да еще безрезультатно, т.к. люди по-прежнему остались после «жертвы» смертными и порочными.
Путаница возникает даже с обстоятельствами самого грехопадения. Законы человеческого общества действий Адама, естественно, не стесняли, поскольку не было еще самого этого общества. Тем не менее перед ним стоял выбор, прислушиваться или нет к заповеди Бога не есть плодов от дерева познания добра и зла. Вряд ли есть смысл воспринимать текст Библии буквально. Да и «поведение» Бога выглядит нелогичным. Он наделил человека свободной волей, а потом возмутился тем, что люди сделали «не тот» выбор. Но они ведь проявляют лишь те качества, которыми их удостоил сам Создатель.
Поскольку бесспорных критериев истинности различных интерпретаций событий книги Бытия не существует, допустимо предположить, что на деле Адам был призван «возделывать и хранить» не Едемский сад, а сад своей божественной души. Тогда фраза «смертью умрешь» воспринимается не как запрет или угроза, а как предостережение Отца своему любимому, но неразумному ребенку. Адам просто ставится перед фактом, что потеряет свое божественное подобие, если впустит в себя, «познает» зло. А ты, мол, решай сам, как тебе поступить, поскольку ты наделен свободной волей. В духовном мире нет добра и нет зла в нашем понимании. Там нет злобы, зависти, подлости, ненависти и других знакомых нам атрибутов человеческих отношений. Этот совершенный мир гармоничен, целостен. Адам оказался перед выбором: со своей непорочной, но неразвитой душой оставаться навечно иждивенцем, «рабом божьим», инертным прожигателем однообразной жизни, или окунуться в реальность нашего дуального, полярного мира, выйти на путь самореализации, стать творцом своей судьбы. И он (творческая личность, наделенная свободной волей) предпочел второе, свой собственный путь.
Самое интересное здесь другое. Без ведома Бога в мире ничего не происходит. Бог всемогущ и «видит» сквозь время, ему наперед «известно» будущее (для Него и Страшный Суд уже состоялся). Следовательно, на деле всё было предрешено заранее, и Бог «знал», какой выбор сделает Адам. При этом Адам тем самым отнюдь не предопределил смерть для себя и своих потомков. Бог, конечно же, «понимал», что в перспективе физическое бессмертие с неумолимостью привело бы человечество к гибели от перенаселенности планеты, то есть не мог на это пойти. Поскольку душа бессмертна, в таком ракурсе слова «смертью умрешь», видимо, означают: «В новой жизни ты обречешь себя на страдания, на мучительную борьбу с собой и с миром. Познав зло, приняв его в свою душу, ты отдалишься от Меня, перестанешь быть божественным, совершенным. Я говорю тебе это потому, что люблю тебя. Ты всё равно мой, и вернешься ко Мне, как блудный сын, с чистым сердцем и смирением, поборовшим в себе порождаемое эгоизмом зло, окрепшим в этих нелегких испытаниях духовно и вновь обретшим цельность».
Высшая цель человеческой жизни, таким образом, сводится к тому, чтобы за время своей инкарнации стать хоть немного человечней, приблизиться к возвращению «домой», к себе исходному. А смысл жизни, стало быть, в том, что она дает нам такую возможность. В глазах Бога, быть состоявшимся человеком отнюдь не означает получить в свое распоряжение неограниченные возможности ублажать свою плоть и тщеславие, повелевать людьми, стоять выше других, слыть «успешным», всегда правым или безупречным. Все эти стандартные, столь вожделенные для многих «внешние» критерии и ориентиры в Мироздании ничего не стоят. При этом Бог не ждет от нас сверхъестественных духовных усилий. Не обязательно даже быть верующим и ходить в церковь, поскольку Он и так всегда с нами. Чтобы стать свободным от суеты, не требуется также неистового подвижничества или материальных жертв Ему. Пожертвовать нужно всего лишь своим эгоизмом.
Странная, однако, получается картина грехопадения. Ведь когда змей нашептывал наивной Еве, что вкусив плодов от дерева добра и зла, она не умрет, «отец лжи» формально говорил сущую правду. Бог-то заповедал человеку за его возможный проступок смерть не вообще, а буквально «в день, в который ты вкусишь от него» (от этого дерева). И, как мы знаем, этого не случилось. Поскольку Бог всемогущ, непогрешим, правдив и точен, сие означает, что такой исход не планировался и первоначально, а был лишь острасткой неразумному дитяте. Происшедшее, видимо, было частью Его замысла, о котором не нам судить. Сам же разговор Евы со змеем о физической смерти был для нее, скорее всего, пустым звуком, поскольку она, не имея подобного опыта, вообще вряд ли понимала, что это такое. Бог, видимо, «имел в виду», что сразу люди умрут лишь как высшие существа — в них умрет, исчезнет божественное начало, они перестанут быть богоподобными. Невозможно себе представить, чтобы Бог «не сдержал слова».
Что касается фигуры коварного змея (Сатаны), то он, как и всё остальное в мире, создан самим Богом (разумеется, тоже с определенной целью) и до сих пор остается спутником нашей жизни, выполняя крайнее важную функцию искушения человека всяческими соблазнами. Наша конечная задача – вернуться к Богу, снова воссоединиться с Ним, восстановить когда-то утраченный союз, вырасти духовно до Его уровня. В земной жизни сделать это можно лишь в борьбе души с нашим так называемым практическим разумом, который как раз и подконтролен Дьяволу. Имея полную свободу мыслей и воли, мы тем не менее вынуждены в отношениях с людьми и обстоятельствами постоянно делать выбор между чистой совестью и своим плотским эгоизмом, между Дьяволом и Богом, принимать решения на грани добра и зла. В зависимости от характера этих решений мы в духовном плане продвигаемся вперед или же откатываемся назад, в скотство. Можно сказать, что Бог с помощью Сатаны испытывает нас, а душа растет лишь в мучениях, «она обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь».
Вряд ли кто усомнится в праве Господа оставлять что-то сокрытым от человека, поскольку Бог «имеет право» на всё. Кроме того, не нам судить о Его замыслах, которые мы вполне можем и не понять. Весь опыт человечества показывает, что уроки истории (включая библейскую историю) ничему нас не учат. И дьявол тут ни при и чем. Он сидит в нас самих в виде тщеславия, гордыни и других проявлений нашего эгоизма. Эти пороки и толкают человека на все мыслимые благоглупости. Божья же воля отражена в Его заповедях, в нравственных принципах жизни. Точно так же, как «воля государства» выражена в юридических законах. Едва ли кто станет отрицать существование законодательных органов на том основании, что многие сами нарушают эти законы.

Обращает на себя внимание непоследовательность «библейских» действий Бога, вырастившего Дерево познания добра и зла, но запретившего людям есть его плоды. В таком случае Он вроде бы и стал первым искусителем. Поскольку Бог непогрешим и «поругаем не бывает» (Гал.6: 7), здесь, видимо, следует искать некий скрытый от нас смысл. В частности, надо бы объяснить, почему Бог не исполнил свою угрозу «ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». В нашем распоряжении остается трактовка слов Бога, имеющая в виду «тогда умрешь как божественное существо». Люди отошли, отпали от Бога. Бог создал человека, но у Него, очевидно, уже изначально были свои планы в отношении развития человечества. Он «не хотел», чтобы человек сразу обрёл чистую божественность (стал, как боги), а развивался бы духовно постепенно, да и вечная жизнь для него не предполагалась: «…но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят.» (Быт.3: 5, 22, 23).
То есть всё было «известно» Богу заранее, а предупреждение сделано для того, чтобы люди «не обижались» на Него за то, что их жизнь стала такой тяжелой. Как бы сами и получили то, чего хотели. Но это был выбор их свободной воли. Точнее, всё происходит с ведома и под контролем Бога, но человеку дается иллюзия того, что решения принимает он сам (индуистская майя). Что касается змея, также в сущности не понесшего наказания, то есть основания подозревать под ним аллегорию телесного разума самих людей (Ева искушала сама себя). Природа человека двойственна – в нем неразвитая душа индивида пытается ужиться с его же обеспокоенным эгоистичным «умом», от которого идут все наши беды. На деле это взаимодействие зачастую сводится к вражде, которую Бог предрекал змею (он) и «жене» (она), но в результате которой и происходит духовный рост человека.
Таким образом, как ни трудно будет с этим смириться Церкви, но реальность такова, что догма о последствиях первородного греха для человечества не имеет отношения к описанным ветхозаветным событиям в райском саду, поскольку всецело придумана церковниками – спустя примерно 400 лет после казни Христа. Ее автором стал Августин Блаженный, сославшийся на весьма путаный текст главы 5-й Послания к Римлянам Павла. Но апостол Павел – бывший строгий фарисей, не Бог и тем более не свидетель упомянутой коллизии – говорит не о фактах, а лишь выдвигает свою версию: «Прочим же я говорю, а не Господь…» (1-е Коринфянам 7:12);»Что скажу, то скажу не в Господе…» (2-е Коринфянам 11:17). Он, как и любой человек, небеспристрастен, и к его произвольным трактовкам следует подходить с осторожностью. Однако концепция Августина, сделавшая из Адама некую обобщенную личность, заключавшую в себе сущность всех будущих людей, была удобна церкви, поскольку укрепляла ее власть: греховные от рождения люди должны были искать Божью благодать именно у нее. Такая доктрина к тому же была весьма полезна и светской власти. Ведь раз человек греховен уже по своей природе (от рождения), он не способен управлять собой. Поэтому в его же интересах ему следует повиноваться своим правителям, даже если сами они несправедливы и порочны. Добавим, что эта доктрина попросту противоречит фактам, поскольку грехи родителей не наследуются. Каждый человек отвечает перед Богом только за свои поступки. Церковь же изменила учение Иисуса Христа так, как её больше устраивало для укрепления своей власти над душами паствы.
А Христос ведь приходил на землю вовсе не для «искупления», о необходимости которого Он, несомненно, сам бы и сказал. Но, как видно из Евангелий, Он учил другому. Истинная Его миссия состояла в том, чтобы спасти нас от бездуховности, открыть людям любящего Бога. Когда человечество погрязло в реальных грехах, а мир лежал во зле и кромешной тьме, Иисус сделал пытку изменить его на основе любви, призвать людей увидеть Высокое в себе, войти в контакт с божественной искрой в своем сердце и стремиться к единству с Богом. Но это слишком серьезная и ёмкая тема.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *