Из шведской саги круг земной снорри стурлусон

«Королевские саги» начали писать раньше, чем «родовые саги», и в ряде случаев известно, кто их написал. И то и другое связано, вероятно, с тем, что «королевские саги» представлялись более важными, чем «родовые саги»: на «королевские саги» и тех, кто их писал, падал отблеск от ореола, окружавшего королей и церковь в глазах людей той эпохи. Ведь древнейшие «королевские саги», т. е. саги-жизнеописания королей-миссионеров – Олава Трюггвасона и Олава Святого, были написаны под влиянием латиноязычной житийной литературы (некоторое ее влияние заметно кое-где и в «Круге Земном») и ставили своей целью возвеличенье церкви в лице ее наиболее видных миссионеров. Однако даже если о той или иной «королевской саге» известно, кто ее «написал», то это едва ли значит, что данная сага была плодом осознанного авторства. Значение древнеисландского слова «написать» совсем не тождественно значению современных слов «сочинять» или «быть автором». Кроме того, сообщение о том, что такой-то «написал» тот или иной памятник, делалось, по-видимому, вовсе не с целью атрибуции данного памятника определенному автору, но из совсем других побуждений, например, чтобы объяснить что-то, написанное кем-то другим, тем самым называя его имя. Впрочем, не исключено и то, что роль автора становилась более осознанной по мере того, как она приближалась к роли историка, т. е. по мере того, как она становилась менее творческой.

«Круг Земной» был новаторским произведением в том отношении, что в нем впервые история Норвегии начинается не с первых норвежских королей, а с их шведских предков – Инглингов. Поэтому «Сага об Инглингах» заслуживает особого рассмотрения.

Хотя проблема источников «Саги об Инглингах» издавна привлекала к себе внимание исследователей, она до сих пор не решена полностью.573
Последний капитальный вклад в исследование этой проблемы: Beyschlag S. Konungasögur. Untersuchungen zur Konigssaga bis Snorri, Die älteren Übersichtswerke samt Ynglingasaga. Kopenhagen, 1950 («Bibliotheca Arnamagnæana», 8).
Об основном источнике того, что в «Круге Земном» рассказывается об Инглингах, сам его автор в своем «Прологе» говорит так: «Тьодольв Мудрый из Хвинира был скальдом Харальда Прекрасноволосого. Он сочинил песнь о конунге Рёгнвальде Достославном. Эта песнь называется Перечень Инглингов. Рёгнвальд был сыном Олава Альва Гейрстадира, брата Хальвдана Черного. В этой песне названы тридцать предков Рёгнвальда и рассказано о смерти и месте погребения каждого из них. Фьёльниром звался сын Ингви-Фрейра, которому шведы долго потом совершали жертвоприношения. По его имени весь род называется Инглингами. (…). Жизнеописание Инглингов написано сперва со слов Тьодольва и пополнено со слов мудрых людей». Это свидетельство о «Перечне Инглингов» у многих ученых вызывало сомнения. Однако, согласно позднейшим исследованиям, песнь, которая цитируется в «Саге об Инглингах», вполне могла быть сочинена Тьодольвом, скальдом Харальда Прекрасноволосого, т. е. в конце IX – начале X века, она вряд ли подверглась позднейшим переработкам или сокращениям и цитируется почти полностью.574
Литература о «Перечне Инглингов» очень обширна. Его наиболее обстоятельное исследование: Åkerlund W. Studier över Ynglingatal, Lund 1939 («Skrifter utgivna av Vetenskaps-Societeten i Lund», 23). Результаты этого исследования остаются в основном неопровергнутыми.
Утеряно, вероятно, только начало, где шведский королевский род Инглингов возводится к богам Фрейру и Ньёрду. Тьодольв рассказывает о смерти каждого из предков Рёгнвальда, а также о событиях, связанных с их смертью, но о месте их захоронения он упоминает только в десяти случаях. В некоторых случаях автор «Саги об Инглингах» видимо не понял того, что говорит Тьодольв (см. примечания 52, 53, 68 и 87 к этой саге).

Автор несомненно принимал «Перечень Инглингов» за вполне правдивый источник. Тем не менее он, по-видимому, считал себя вправе развивать сведения, сообщаемые Тьодольвом о том или ином событии, в обстоятельный рассказ о том, что, по мнению рассказчика, должно было привести к данному событию, психологически его обосновывая и принимая правдоподобие придуманного им за фактическую правду. Так, например, сообщение «Перечня Инглингов» о том, что братья Альрек и Эйрик убили друг друга удилами («Альрек, подняв руку на Эйрика, сам от руки братней умер. Да не меч, а узду простую князья в бою заносили»), было скорее всего единственным материалом для обстоятельного рассказа о том, как братья соперничали в умении ездить верхом, как они во время одной поездки отбились от своих спутников и как их потом нашли мертвыми с проломленными черепами (глава XX).

Несомненно также, что «Перечень Инглингов» не был единственным источником «Саги об Инглингах». Это видно прежде всего из того, что в саге нередко рассказывается о событиях, о которых в стихах Тьодольва ничего не говорится. В тех случаях, когда рассказ в саге более обстоятелен, чем рассказ о том же событии у Тьодольва, или в чем-либо отличен от него, вполне возможно, что у автора саги был, помимо стихов Тьодольва, еще и другой источник. Таким другим источником могла быть прежде всего проза, сопровождавшая в устной традиции стихи Тьодольва. О возможных устных источниках «Саги об Инглингах» было высказано много разных предположений. Но естественно, что дальше более или менее правдоподобных гипотез пойти в этой области невозможно. Не поддается установлению, в частности, на каких источниках основывался Тьодольв в своей песни. Считается, однако, наиболее вероятным, что ему были известны более древние произведения, аналогичные «Перечню Инглингов», или устные генеалогические перечни.

Кроме «Перечня Инглингов», в саге цитируется «Перечень Халейгов» (гл. VIII), песнь, сочиненная в конце X века Эйвиндом Погубителем Скальдов о предках ярла Хакона. Были у «Саги об Инглингах» и письменные источники. Установлено, что в ряде случаев она следует не стихам Тьодольва, а «Саге о Скьёлъдунгах», датской истории (Скьёльдунги – датский королевский род), написанной в конце XII или начале XIII в., но до наших дней сохранившейся только в одном отрывке и в сокращенном латинском пересказе, сделанном в конце XVI в. исландским ученым Арнгримом Йонссоном. Автор «Саги об Инглингах» сам ссылается на эту сагу, рассказывая о битве на льду озера Венир (гл. XXIX). Предполагается, что в некоторых случаях, например в рассказе об Ингьяльде, Гранмаре и Хьёрварде (главы XVII–XIX), «Сага о Скьёльдунгах» была основным источником «Саги об Инглингах». Предполагается также, что у «Саги об Инглингах» был какой-то несохранившийся письменный источник, к которому восходит также и латинская «История Норвегии», написанная в Норвегии в конце XII или в начале XIII века.

Проблема исторической основы «Саги об Инглингах» не менее сложна, чем проблема ее источников.

Считается установленным, что первые восемнадцать глав «Саги об Инглингах», т. е. то, что рассказывается о первых десяти поколениях Инглингов (Ньёрде, Фрейре, Фьёльнире, Свейгдире, Ванланди, Висбуре, Домальди, Домаре, Дюггви и Даге), не содержит ничего исторического. Однако в той мере, в какой рассказываемое в этих главах восходит к древним языческим мифам, эти главы – содержат очень важный материал по истории духовной культуры древних скандинавов, по их верованиям, обрядам и обычаям. То, что рассказывается в первых десяти главах об Асах и Ванах, Одине, Фригг, Ньёрде, Фрейре, Фрейе, Хёнире, Квасире и т. д., в основном совпадает с двумя другими важнейшими источниками по скандинавской языческой мифологии – «Младшей Эддой» и мифологическими песнями «Старшей Эдды». Однако в «Саге об Инглингах» персонажи мифов – это не боги, а некогда существовавшие короли, которые владели колдовством и при его помощи выдавали себя за богов. Таким образом все сверхъестественное, о чем рассказывается в эддических мифах, сохранено, однако сделано приемлемым для тех, кто не хотел верить в языческих богов, но верил в колдовство. Такая эвгемеристическая трактовка языческих богов есть и в некоторых других древнеисландских памятниках. Так, она есть в «Саге о Скьёльдунгах». Она есть и в «Младшей Эдде», произведении, которое, как и «Круг Земной», приписывается Снорри Стурлусону. Но в «Младшей Эдде» эвгемеристическая трактовка языческих богов менее последовательна: она есть в «Прологе» и в обрамлении «Видения Гюльви», но в том, что там рассказывается дальше, она, в сущности снята. Между «Младшей Эддой» и «Сагой об Инглингах» есть также ряд расхождений в частностях: о Мимире и Квасире в саге рассказывается иначе, чем в «Младшей Эдде»; Фрейр и Фрейя в саге – дети Ньёрда от его сестры, а в «Младшей Эдде» – от Скади, его жены, и в «Младшей Эдде» не говорится, что Скади была потом женой Одина; чудесный корабль Скидбладнир в саге принадлежит Одину, а в «Младшей Эдде» – Фрейру.

C эвгемеристической трактовкой мифов связаны и фантастические этимологии, основанные на приравнивании созвучных имен и названий. Так, связываются названия «Азия» и «Асы», и соответственно Асы оказываются выходцами из Азии (гл. II). Скифия приравнивается по созвучию Швеции (исл. Svíþjóð), и таким образом происхождение Асов, т. е. предков шведских конунгов, из Азии подтверждается тем, что страна у Черного моря, т. е. моря, отделяющего Азию от Европы, носит то же название, что и Швеция (гл. I). Топоним «Танаис» (латинское название Дона) толкуется как «речной рукав Ванов» (Vanakvísl из Tanakvísl), и таким образом подтверждается происхождение Ванов из страны у Черного моря. Происхождение Асов из Азии не придумано автором «Круга Земного». Оно есть и в других древнеисландских памятниках, в частности в прологе «Младшей Эдды». Отличие тут только в том, что автор пролога «Младшей Эдды» обильно уснащает повествование ученостью французского и английского происхождения, тогда как автор саги в основном не выходит за рамки скандинавского материала. Впрочем, географические сведения, которые сообщаются в начале саги, – это, по-видимому, свободная передача ходячей европейской учености того времени.

Высказывалось предположение, что в рассказе о переселении Асов из Азии в Швецию живет древняя историческая традиция, отражающая какое-то переселение германских племен с побережья Черного моря к Балтийскому, происходившее в первые века нашей эры. Это предположение убедительно опроверг Хойслер в капитальной работе, посвященной всему кругу вопросов, связанных с трактовкой древнейшей истории Скандинавии в древнеисландской литературе.575
Heusler A. Die gelehrte Urgeschichte im isländischen Schriftum. – «Abhandlungen der Preussischen Akademie der Wissenschaften», phil.-hist. Klasse, 1908, Abh. № 3. Также в книге: Heusler A. Kleine Schriften, 2. Berlin, 1969, S. 80–161.

В главах XI–XVIII «Саги об Инглингах» основа – скорее сказка, чем миф. Эта основа особенно ясно видна в главе XII (камень, который закрывается, когда герой в него входит, и карлик, который заманивает героя к себе в камень) и главе XIII (герой нарушает обещание вернуться в страну, населенную демоническими существами, и обманутое существо умерщвляет его). Характерно, что имена действующих лиц в этой главе носят явно сказочный характер: Сньяр (Snjár) значит «снег». Дрива (Drífa) значит «метель», Хульд – имя великанши в сказках (ср. также имена Фрости и Логи, что значит «мороз» и «огонь» в гл. XIX). Но основа того, что рассказывается в главе XI, – это скорее эвгемеризованный миф: предполагается, что Фьёльнир – это демон зерна, который должен утонуть в напитке, чтобы придать ему крепость. Основа из сказки или мифа ясна в главе XXV (девятикратное продление жизни посредством принесения в жертву своих сыновей). Однако, начиная с главы XIV, в том, что рассказывается, появляются и мотивы, характерные для героических сказаний скорее, чем для сказок, – проклятие, наложенное на золотое сокровище, распря между родичами, месть за отца, сожжение героя в его доме, убийство через повешение, убийство из ревности, геройская гибель в битве. Начиная с главы XIX мотивы, характерные для героических сказаний, становятся в «Саге об Инглингах» господствующими. Особенно ясно проступает героическое сказание в том, что рассказывается об Ингьяльде (главы XXXIV–XL). В той мере, в какой героическое сказание обычно содержит какое-то историческое зерно или по меньшей мере отражает определенную социальную действительность, там, где прощупывается героическое сказание, наличие исторической основы вполне вероятно. С главы XXII социальная действительность начинает находить и непосредственное отражение: в главе XXII упоминаются викингские походы в чужие страны, в главе XXVII признается существование в Швеции многих местных конунгов, а в главах XXX, XXXVI и XLII описывается освоение новых земель в Швеции.

В попытках датировать события, о которых рассказывается в «Саге об Инглингах», большую роль сыграли соответствия между сагой и древнеанглийской поэмой «Беовульф». Охтхере (Ohthere), Эадгильс (Eadgils) и Онела (Onela), о которых рассказывается в «Беовульфе», – это, несомненно, Оттар (Ottar), Адильс (Aðils) и Али (Áli), о которых рассказывается в «Саге об Инглингах» (главы XXVII–XXIX). Совпадают не только имена, но и многое из того, что рассказывается об этих лицах. Поскольку историческое зерно в «Беовульфе» поддается датированию (франкского историка Григория Турского можно понять так, что один из походов, описываемых в «Беовульфе», имел место в 516 г.), открылась возможность датировать и то, что рассказывается в «Саге об Инглингах».

Для датировки событий, о которых рассказывается в «Саге об Инглингах», были использованы также свидетельства «Саги об Инглингах» о местах захоронения Инглингов. О трех Инглингах сообщается в саге, что они погребены в курганах в Упсале – Ауне, Эгиле и Адильсе (главы XXV, XXVI и XXIX). В Упсале действительно только три древних кургана. Древнейший из них датируется концом V века, другой – началом VI века, третий – концом VI века. Предполагается, что они вполне могут быть курганами Ауна, Эгиля и Адильса. Об Оттаре (сыне Эгиля и отце Адильса) в «Перечне Инглингов» говорится, что он погиб в битве с датчанами в Вендиле (т. е. в Вендсюсселе в Ютландии), а в «Саге об Инглингах» добавляется, что его тело «положили в какой-то курган» (глава XXVII). Однако местность с таким названием есть также в Швеции (Вендель в Упланде, около Упсалы). По-видимому, Оттар был погребен в Венделе в Упланде, ибо там есть древний курган, который издавна называется «курганом Оттара». Этот курган того же времени, что и упсальские курганы. Тогда находит объяснение и то, что Оттар был прозван «вендильской вороной» (глава XXVII): «ворона» – это издавна прозвище жителей Венделя. Оно было вероятно перенесено на Оттара, поскольку он был погребен там или, возможно, там живал. По-видимому, Тьодольв, а за ним автор «Саги об Инглингах», принял шведскую местность за ютландскую того же названия. Ошибка Тьодольва вероятно объясняется тем, что он жил в Вестфолле, т. е. ближе к Ютландии, чем к Упланду.

Два древних захоронения в Вестфолле связывают с лицами, о которых рассказывается в «Саге об Инглингах». Предполагается, что курган в Гокстаде (где был откопан знаменитый викингский корабль) был местом захоронения Олава Альва из Гейрстадира. О нем говорится в саге, что он был «высок ростом» и что «у него заболела нога, и от этого он умер» (глава XLIX). У скелета, найденного в кургане, обнаружены деформации в суставах ног, особенно – левой, и он принадлежал человеку высокого роста. Однако в саге сказано, что Олав был погребен в Гейрстадире, а не в Гокстаде. Предполагается также, что курган в Усеберге (где был откопан другой, не менее знаменитый корабль эпохи викингов) был местом захоронения Асы, жены Гудрёда (глава XLVIII). В Усебергском кургане были погребены две женщины (видимо, знатная женщина и ее служанка, последовавшая за ней в могилу). Название «Усеберг» (Oseberg) толкуют как «гора Асы» (Oseberg ( Äsu-berg). Однако в саге ничего не говорится о том, где была погребена Аса, и этимология эта оспаривается.

На основании археологических и прочих данных известный шведский археолог Биргер Нерман предложил следующие датировки: смерть Агни – начало V века; смерть Альрека и Эйрика, а также Ингви и Альва – первая половина V века; смерть Ёрунда – после середины V века; смерть Ауна – конец V века или не позднее 500 г.; смерть Эгиля – незадолго до 516 г.; смерть Оттара – около 525 г.; смерть Адильса – около 575 г.; смерть Эйстейна – конец VI века или не позднее 600 г.; смерть Ингвара – около 600 г. или в начале VII века; смерть Энунда – около 640 г.; смерть Ингьяльда – вскоре после 650 г.; смерть Олава Дровосека – конец VII века; смерть Хальвдана Белая Кость – до 750 г.; смерть Эйстейна – конец VIII века; смерть Хальвдана Щедрого – начало IX века; смерть Гудрёда – 821 г.; рождение Олава Альва из Гейрстадира – 801 г.; смерть Рёгнвальда Достославного – 855–865 гг. Разумеется, все эти датировки – только гипотеза.

О поэзии скальдов в «Круге Земном» и её переводе на русский язык

I

Многие переводчики с древних языков готовы согласиться с тем, что «перевод должен производить на своего читателя то же впечатление, какое производит подлинник, на того, кто достаточно знает язык, чтобы воспринимать подлинник как произведение литературное».576
Грабарь-Пассек М. Е. Рецензия на издание «Записок Юлия Цезаря» в переводе М. М. Покровского. – «Вестник древней истории», 1949, № 2, с. 157.

Но как в таком случае подступиться к поэзии, которая в подлиннике редко кем из нынешних читателей признается за явление вполне литературное? Посреди столь доступной и близкой современным стилистическим вкусам прозы исландских саг скальдические строфы отпугивают головоломной и, главное, некстати головоломной формой, столь мало идущей к той сухой информации, которую они зашифровывают. Славословия похвальных вис в наше время скорее звучат пародией.

Поскольку, однако, в необходимости перевода скальдов никто не сомневается, переводчики обычно ищут выход в том, чтобы отступить от подлинника, каким-то образом устранить тот непостижимый для нас разлад между стилем и смыслом скальдических строф, который в глазах многих не оставляет за ними права называться поэзией. Это можно сделать двумя путями, которые и были доныне испытаны переводческой практикой.

Всего проще сохранить только одну сторону подлинника, именно ту, которая вызывает меньше нареканий, т. е., конечно, фактическую информацию, отождествляемую с содержанием вис. Нельзя не отнестись с сочувствием к доводам, которые угадываются за такой поэзией, заменяющей поэтический перевод подстрочником, обычно слегка версифицированным и сохраняющим ради couleur locale некоторые из наиболее трафаретных скальдических иносказаний – кеннингов. Ведь форма скальдического стиха всё равно может быть передана только с очень большими потерями (об этом мы скажем ниже) и, ничего не добавляя к содержанию вис, воспринимается лишь как докучливая помеха, не позволяющая дойти до сути. Не подают ли здесь примера и издатели подлинных текстов саг, которые, не питая иллюзий относительно готовности читателей брать барьеры формы ради малой толики информации, обычно снабжают висы не только толкованиями, но и прозаическим резюме?

Так обычно переводят скальдическую поэзию в сагах.577
Впрочем, первый опыт такого перевода принадлежит еще А. Н. Чудинову; см. «Образцовые произведения скандинавской поэзии в переводах русских писателей, издаваемые под редакцией А. Н. Чудинова», Воронеж, 1875, стр. 64–77.

Второй путь, недавно блестяще испытанный,578
Cм.: Поэзия скальдов. «Наука» (серия «Литературные памятники») под ред., со статьей и комментариями М. И. Стеблин-Каменского; автор перевода – С. В. Петров.
состоит прежде всего в том, что чрезмерная форма (воспроизведенная, однако, не буквально, а в согласии с законами и традициями русского стиха, отчего она звучит очень «по-русски», хотя и поражает воображение) оправдывается изнутри, обретая содержание себе под стать. Преизбыток созвучий и метафор уравновешивается преизбытком эмоционального напора каждой висы. Конечно, специалисты могут сказать, что здесь есть отступление от стиля подлинника, и поэзия скальдов получает в переводе смысловую многомерность и эмоциональную глубину, ей не свойственную. Но зато перевод становится поэзией, не требующей посредников, и – немаловажное обстоятельство – как нельзя лучше согласуется с тем образом эпохи, который стал частью нашей собственной культуры, и с тем романтическим ореолом, который прочно соединился в нашем сознании с самим словом «скальды».

Иначе и не могут переводить скальдов поэты.

В этом издании делается попытка ступить на третий путь. Переводчик не ищет способов сгладить впечатление, производимое оригиналом: содержание здесь не опоэтизировано и сохраняет ценимую историками фактическую информацию, а форма делает лишь немногие уступки нашему восприятию. Главное в предлагаемом переводе, собственно, и состоит в том, чтобы по возможности передать исторически неповторимые (а стало быть преходящие) черты оригинала. Кажется не слишком смелым предположение, что в исторических сагах, составляющих «Круг Земной», эти черты, т. е. та особенная привязанность скальдической поэзии к своей эпохе, о которой шла речь выше, могут быть не недостатком, а важным достоинством. Их «инакость», то самое, сопротивление, которое они оказывают нашему восприятию, помогают лучше почувствовать дистанцию, отделяющую эпоху викингов от нашего времени, ту дистанцию, о которой заставляет подчас забыть лишенный прикрас и непринужденный стиль саги.

Конечно, избранный путь вынуждает переводчика к самым серьезным компромиссам. Как мы уже отмечали, скальдическую форму нельзя имитировать. Язык входит в нее составной частью: она и вырастает из языка, и обыгрывает, и опровергает его законы, доводя до предела владение звуком и словом. Скальдическое мастерство включало в себя в высокой степени развитую способность к лингвистическому анализу, раскрывая не столько душу языка, сколько возможности, таящиеся в его структуре. Неслучайно среди скандинавских рукописей, современных «Кругу Земному», почётное место занимает «Первый грамматический трактат», в котором предвосхищены некоторые идеи современного структурного языкознания, а все технические приемы скальдической поэтики каталогизированы в трактатах по поэтике, самый знаменитый из которых – «Младшая Эдда». Никакой другой язык, кроме древнескандинавского, непригоден для воссоздания скальдической формы во всей детализованности и строгости ее конструкций. Но можно было попытаться сохранить хотя бы намеками, прибегая к необходимым заменам и компенсациям, самое отношение этой формы к языку, а через язык и к смыслу скальдических стихов. Отсюда парадокс перевода: то насилие над языком, которое может в нем ощущаться (перегруженность звуками и словами, неестественные перифразы и т. п.) – это, как правило, не плата за имитацию чужой и неподходящей русскому языку формы, а свойство оригинала, та черта его стиля, ради сохранения которой переводчик подчас отступал от его буквы.

Напрашивается и еще один вопрос: не заведомо ли безнадежен такой подход к переводу, если взвесить все то, что было сказано выше о сложности восприятия самого подлинника? Ведь никакие соображения о ценности скальдической поэзии как памятника архаической культуры не прибавляют обычно читателям готовности преодолевать заграждения ее формы. Оставляя без внимания скальдические висы в тексте саг, многие видят в них не более чем «довольно-таки бессмысленные слова, ничего не прибавляющие к сюжету». В таких выражениях констатирует положение дел Ли Холландер, известный исследователь и переводчик поэзии скальдов.579
Lee M. Hollander. The Translation of Scaldic Poetry. – «Scandinavia Studies», Bd. 18, 1945, N 6, p. 234.
Но обратим внимание, что страницей раньше автор, совсем в ином тоне, пишет, что взялся переводить скальдов, «повинуясь тому же желанию, которое исторгает у людей возглас: «Разве этот закат не великолепен?» и побуждает их настаивать, чтобы и другие подошли полюбоваться зрелищем».580
Ibid, p. 233.

Когда же и для кого совершается этот решающий перелом от неприятия к восхищению? Автор этих строк на своем опыте пришел к убеждению, что начало ему кладет только специальное знакомство с основами скальдической поэтики.

Не приходится удивляться тому, что скальдические висы находят себе мало читателей в неблагоприятном для них, ибо слишком резко с ними контрастирующем, контексте древнеисландской прозы. Ведь умение понимать висы взращивалось в древности тою же многовековой традицией, что и умение сочинять их. Не подлежит сомнению: всякий памятник иной культуры нуждается в разнообразном комментарии.581
Cм. об этом особенно в статье: Каган Ю. M. О переводе на русский язык «Утопии» Томаса Мора. – «Тетради переводчика», вып. 16, 1979.
Но скальдическая поэзия принадлежит к тем из них, чтение которых должно начинаться с комментария. Скальдическая поэзия должна быть сначала постигнута умом. И лишь тогда, когда должным образом подготовленное восприятие научится различать её условности и уловки, в искусственности её построений может проступить та красота, которая дает ей право называться подлинным искусством.

* * *

Нижеследующие заметки призваны служить пояснением к переводу. В той мере, в какой следование скальдам было ведущим принципом перевода в этом томе, канву заметок образует рассказ об элементах скальдической формы. Но вместе с переводом они вынуждены и отклоняться от подлинника, подчас опуская его существенные черты и уделяя, взамен, место собственно переводческим проблемам.582
Более систематическое представление о скальдической поэзии как таковой дает статья: Стеблин-Каменский M. И. Скальдическая поэзия. – В кн.: Поэзия скальдов. Л., 1979. Об отдельных сторонах скальдической поэзии см. также статьи, входящие в книгу: Стеблин-Каменский M. И. Историческая поэтика. Л., 1978.

Я не открывал Винланд

Во вселенной есть еще один или несколько персонажей с похожим именем. В данном случае это викинг Хакон и Хакон-китобой. Постарайтесь не запутаться.

« Отныне нам не придется сражаться.

— Хакон беседует с Бьёрном, Ключ

Хáкон Могýчий (др.-сканд. Hákon jarl hinn ríki) — в сериале — норвежский конунг, участник походов Рагнара Лодброка и один из претендентов на титул короля всей Норвегии.

Биография Править

Предыстория Править

До начала событий шестого сезона конунг (вероятно, тогда еще ярл) Хакон участвовал в первом походе Рагнара Лодброка во Франкию и сражался при Париже (его действия остаются за кадром).

В последующие годы он соперничал с ярлом Торкеллом Высоким в междоусобных войнах. В одном из морских сражении Хакон потерял кисть правой руки.

Сезон 6 Править

Хакон прибывает в Вестфольд по зову конунга Олафа Толстого, который намерен организовать выборы правителя всей Норвегии. В медовом зале он встречается с Бьёрном Железнобоким, одним из претендентов на титул, и тепло беседует с ним, вспоминая былые годы. Затем Хакон заверяет Бьёрна в том, что поддержит его кандидатуру на выборах, несмотря на то, что и сам планирует в них участвовать.

Позднее Хакон общается с другими вождями, включая Харальда Прекрасноволосого, ярла Торкелла и ярла Хрольф.

В день выборов люди Олафа спускают на воду плавучую платформу, на которой подготовлены места для шестнадцати вождей. Из них лишь четверо являются кандидатами на титул короля Норвегии и каждому соответствует цветная руна: Бьёрну — красная, Харальду — желтая, Хакону — зеленая и Торкеллу — синяя. Голосование происходит следующим образом: каждый вождь должен взять руну своего кандидата и бросить ее в отверстие в центре платформы, где плещется морская вода. По количеству плавающих рун и будет сделан выбор. Олаф торжественно объявляет о начале голосования. Несмотря на заявленную поддержку Бьёрна, Хакон отдает голос за Харальда Прекрасноволосого, который становится победителем выборов и обретает титул верховного короля всей Норвегии. Позднее выясняется, что Харальд, в отличие от Бьёрна, посулил вождям именно то, чего они желали.

Интересные факты Править

  • Древнескандинавское имя Хакон (Hákon) состоит из двух частей: há (высокий) и konr (сын).
  • Вероятно, данный персонаж частично основан на Хаконе Могучем — хладирском ярле, фактически правившем Норвегией в 970-995 годах.
  • Участвовал в морском сражении в Хьорундарфьорде против йомсвикингов, одним из вождей которых был ярл Торкелл Высокий. В сериале Хакон рассказывает о давнем морском сражении с войсками Торкелла.

4. Об Эймундовой саге

Эймундова сага была напечатана в 1834 г. Осипом Сенковским («Библиотека для чтения». II. С. 1—71) в его переводе с исландского и с его критическими примечаниями, причем исландский текст был приложен тут же целиком. Таким образом, внимание русской читающей публики было уже давно привлечено к исландским сагам, содержащим много интересных сведений о Древней Руси. Однако переводов дальнейших саг не последовало, — историки не видели, что в сагах есть весьма ценные подробности.

Мы не будем излагать здесь содержание саги, а остановим наше внимание только на тех пунктах, которые могут быть интересны для русской истории. Сага начинается с того, что Эймунд, будучи за границей, узнает о крупных событиях в Норвегии, в результате которых там вокняжился его друг Олаф. Он не захотел вступать с последним в борьбу и предпочел изгнание.

Он сообщил своей дружине следующее: он узнал о смерти конунга Вальдамара на востоке в Гардарике (т. е. Владимира Великого на Руси), тот разделил свое государство между тремя сыновьями едва ли поровну: один из них Бурислейфр (Burisleifr), очевидно, Бурислав (он же Святополк), старший сын, получил большую часть — Kaenugard (т. е. Киев); другой — Jarisleifr (Ярослав) — получил Holmgard (Новгород), третий — Vartilaf (Брячислав) — владеет Palteskju (Полоцком). Трое братьев живут в несогласии, поэтому имеет смысл поехать и предложить одному из них свои услуги. Дружина на это согласилась, и Эймунд с Рагнаром и воинами поплыли, держа путь на Austrveg (вероятно, следует понимать просто: «на Восток»).

Следует отметить следующее: 1) норманны всюду называют себя так в саге, но отнюдь не «варягами»; 2) норманны едут наниматься на военную службу, предвидя, что раздоры между сыновьями Владимира Великого, вероятно, приведут к войне, что в их услугах будут нуждаться и что им хорошо за это заплатят; 3) упоминаются только трое сыновей Владимира, остальные совершенно не упоминаются, как если бы их вовсе не было; 4) Светополк, по-видимому, носил и имя Бурислава, если это только не ошибка саги.

По настоянию Рагнара эймундовцы явились, прежде всего, к Ярославу в Хольмгард. Ярослав был женат на Ингигерде, дочери шведского конунга Олафа. Ярослав дал приезжим пир. Он и Ингигерда расспрашивали у них о разных норвежских делах и о конунге Олафе Гаральдсоне. Эймунду и Рагнару все понравилось в отношении Ингигерды и Ярослава. Она была мягка на деньги, чем Ярослав отнюдь не славился.

Здесь интересная черта — скупость Ярослава, о которой в дальнейшем говорится не раз. Вероятно, это исторически верно, ибо из летописи видно, что Ярослав поссорился с отцом именно из-за денег, он не захотел уплачивать ему той дани, которую Новгород платил до того времени.

Далее зашла речь об условиях службы норманнов у Ярослава. Те потребовали 1) помещения; 2) продовольствия и 3) жалованья (по унции серебра на воина и по полторы на начальника ладьи). К сожалению, неясно, за какой срок службы требовали они эту сумму.

Ярослав отказался из-за отсутствия серебра, тогда Эймунд предложил, что жалованье они будут получать бобрами, соболями и прочим добром. Если же будет военная добыча, то жалованье будет уплачено деньгами. «Если же будем сидеть без дела, то добра жаловать нам менее». Ярослав согласился, и было заключено условие на 12 месяцев.

Из сказанного видно, что во времена Ярослава Русь испытывала нужду в серебре, запасов его не было, что серебряных денег не было, — платили на вес серебром. Интересно, что упоминается о бобрах и соболях, но о куницах и о «гривне кун» — ни слова.

Ярослав построил для норманнов каменный дом и велел обить его внутри красным сукном. Лучшее продовольствие доставлялось в исправности. Постройка каменного дома говорит о том, что камень в России существовал (возражение тем, которые предполагали, что для рунических письмен в России недоставало камня), во-вторых, во времена Ярослава возводились большие каменные дома (из дальнейшего видно, что эймундовцев было 600 человек).

Вскоре пришли письма от Бурислейфа Ярислейфу, в которых он требовал от последнего несколько пограничных деревень и торгов. На вопрос Ярослава Эймунду, что делать, тот посоветовал воевать.

Послам Бурислейфа было сказано, что Ярислейф не желает отказываться от своего добра. Послы донесли Бурислейфу, что они слышали: у Ярислейфа есть норманнский конунг с шестьюста воинами-норманнами.

Конунг Ярислейф велел возить стрелу по всему своему владению (очевидно, это означало военную мобилизацию). Войска Бурислейфа и Ярислейфа встретились в месте, где был большой лес. Река разделяла оба стана. Количество воинов было почти одинаковое. Эймунд и все норманны имели особые палатки.

Интересно отметить, что норманны и жили, и воевали с русскими не смешиваясь: лишняя черта, показывающая, что норманны физически не могли влиять на русских, ибо были от них изолированы.

Так простояли войска четыре ночи. Эймунд посоветовал Ярислейфу начать поскорее сражение, ибо количество войска у Бурислейфа увеличивается, а из стана Ярислейфа люди бегут. Он предложил устроить засаду: норманны тайком отправятся по реке и зайдут в тыл врага, сейчас же необходимо начинать сражение.

Когда битва разыгралась, норманны ударили «по ту сторону щитов», и победа досталась Ярислейфу. Пронесся слух, что Бурислейф убит. Ярислейф завладел обоими княжествами. Затем все лето и всю зиму было спокойствие. Норманны пользовались большим уважением, но жалованье (нередко) оставалось в недоимке за Ярислейфом.

Когда срок договора минул, Эймунд явился к Ярислейфу с вопросом, будет ли продолжен договор. Ярислейф сказал, что не нуждается больше в помощи норманнов. Эймунд добавил, что если бы договор был возобновлен, то Ярислейф должен был бы платить воину по унции золота, а начальникам ладей по полугривне золота («halfa m?rk»).

Очевидно, оплата за услуги была сильно повышена, перейдя на ту же сумму, но уже не в серебре, а в золоте. Так как начальники ладей должны были получить по полугривне золота («половину марки»), очевидно, она весила полторы унции.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Ярислейф не знает, убит ли его брат в действительности, Эймунд же сообщил, что ему достоверно известно, что Бурислейф прожил зиму в Биармии, где он набирает огромную армию. Ярислейф спросил: скоро ли Бурислейф наступит? Эймунд ответил, что, по его сведениям, через три недели. Тогда Ярислейф заключил снова договор с норманнами на 12 месяцев и стал готовиться к обороне города (не сказано какого. — С. Л.).

Следует отметить, что эпизод с Биармией, войной с биармийцами (см. ниже) не имеет никакого подтверждения в истории, да и самое бегство брата Ярослава за помощью на северо-восток Руси совершенно невероятно, ибо это была именно область брата, т. е. Ярослава. Некоторые подробности, однако, безусловно характерны для того времени.

На городской стене были выставлены деревья, чтобы мешать полету стрел в город. Перед стенами был сделан ров, куда напустили воды, покрыли бревнами и замаскировали землей. Было устроено двое ворот так, чтобы в случае нужды можно было сделать вылазку. Ко дню ожидаемого подхода войск Бурислейфа Эймунд приказал разрядиться женщинам и выйти на городскую стену. Расчет Эймунда оправдался: биармийцы, увидя блеск одежд и вообразив, что добыча сама дается в руки, бросились скакать к городу, но попали в ров и многие там погибли.

Бурислейф заметил, что все ворота города заперты, за исключением двоих, но за ними стоит войско, готовое ринуться. У каждого из этих ворот стали Ярислейф и Эймунд. У ворот, где командовал Ярислейф, приступ был страшный, и через них неприятель проник в город, сам Ярислейф был тяжело ранен в ногу, но и неприятель потерпел огромный урон. Эймунд, видя опасность, сдал защиту своих ворот Рагнару, а сам с большим отрядом бросился на помощь Ярислейфу. Он опрокинул биармийцев, уже проникавших в город, и погнал их до самого леса. Хоругвеносец Бурислейфа был убит, пронесся слух, что убит и сам Бурислейф.

Эймунд прославился в сражении. Норманны пользовались уважением, «но жалованье опять шло трудно и несвоевременно» (очевидно, плата была помесячная). Когда однажды Эймунд стал настаивать на выплате жалованья, Ярислейф возразил, что в помощи норманнов он теперь не нуждается. И добавил, что «говорят, ваши люди столь разбогатели, что уже не смотрят ни на какое добро». Эймунд возразил, что многие из них лишились рук и ног и т. д.

В дальнейшем разговоре выяснилось (в исландской саге здесь небольшой пропуск), что Эймунд имеет сведения о том, что Бурислейф жив, провел зиму в «Туркландии» и идет сюда с войском турок и бело-куман, он собирается даже отступиться от христианской веры. Он прибудет в Гардарики через две недели.

Из этого сообщения саги видно, что составитель ее знал исторические события и не слишком-то фантазировал.

Эймунд далее спросил, желает ли Ярислейф предоставить защиту государства только норманнам и только тогда прибегнет к помощи своих людей, когда норманны будут побеждены. Ярислейф сказал: «Да, я так хочу». Этот отрывок саги малопонятен.

Эймунд сказал, что до тех пор, пока Бурислейф будет жив, раздорам не будет конца, не прикажет ли Ярислейф убить Бурислейфа. Ярислейф возразил, что он не настаивает на личном сражении с Бурислейфом, но вместе с тем не будет порицать и того, кто того убьет. После этого они (Эймунд и Ярислейф) отправились по домам, и никаких военных приготовлений к отпору Бурислейфа не делалось. Все были удивлены. Вскоре Бурислейф вошел в Гардарики с «огромной ратью и многими злыми народами».

Далее идет совершенно фантастическая глава, как Эймунд с товарищами (всего 12 человек) убили Бурислейфа. Они выехали навстречу войску последнего. Эймунд, остановившись на одной поляне в лесу, сказал: «Я сведал, что Бурислейф в этом месте будет иметь ночлег».

Это заявление, конечно, является совершенной и притом нелепой выдумкой.

В дальнейшем норманны согнули дерево и укрепили его в таком положении. Бурислейф действительно стал в указанном Эймундом месте и раскинул палатку. Ночью к палатке была прикреплена веревка от согнутого дерева, и затем дерево отпущено. Палатка была вздернута вверх, огни в палатке потухли, и Эймунд, бросившись внутрь, убил Бурислейфа, отрубил ему голову, убил многих других и в темноте благополучно бежал. Эймунд привез голову Бурислейфа в Киев и показал ее Ярислейфу. Последний приказал похоронить тело брата. Норманны вернулись к месту происшествия, нашли брошенное тело, привезли в Киев и похоронили его.

Невероятность истории убийства Бурислава настолько очевидна, что мы на этом не останавливаемся.

«Потом истекли лето и зима, и нечего было делать: жалованье опять не отпускалось», — гласит далее сага. Когда Эймунд отправился за жалованьем, разговор его с Ярославом кончился тем, что норманны бросили службу у Ярослава, и направились к своим, уже готовым к отъезду ладьям.

Ингигерда, жена Ярослава, сделала попытку убить Эймунда, но попытка не удалась, и норманны уехали в Полоцк служить брату Ярослава Вартилафу (очевидно, Брячиславу).

В дальнейшем, как предвидел Эймунд, началась война между Ярославом и Брячиславом. Войска их сошлись и стояли семь дней, не начиная сражения. Эймунд узнал (опять невероятная вещь), что Ярослав ждет в свой стан свою жену Ингигерду. Эймунд устроил засаду и захватил ее в плен. Она ехала в сопровождении всего двух воинов (опять-таки невероятная вещь).

В дальнейшем Ингигерда сыграла главную роль в примирении между братьями. В результате этого Ярослав получил Новгород («самую важную часть Гардарик»), Брячислав — Кунигард (Киев), другую лучшую часть владений (отчего он стал получать вдвое больше доходов), свою же область Полоцк и «область лежащую подле» он уступил Эймунду.

Условие было, что если у Эймунда не будет наследников, то он должен свою область передать обоим братьям. Кроме того, Эймунд обязывался держать защиту земель обоих братьев. В дополнение было подтверждено, что ярл Рогнвальд, как и прежде, будет владеть Альдегиоборгом (Ладогой).

«Конунг Вартилаф жил не более трех зим и умер. То был самый обожаемый конунг. Обе области взял Ярислейф. Эймунд владел Полоцком и умер не стар». Перед смертью он передал владение своему соратнику Рагнару, что сталось с соизволения Ярислейфа и Ингигерды. Ярл Рогнвальд Ульфссон остался опять владельцем Ладоги. Умер стариком. Он был «двоюродный брат по сестре» Ингигерды.

Олаф Святой Геральдович гостил одно время в Гардариках, он пользовался там большим уважением, более всех его уважали ярл Рогнвальд и Ингигерда, которая даже имела с ним тайную любовную связь.

Из пересказа Эймундовой саги видно, что она представляет собой своеобразное сочетание правды с выдумкой. Эймунд оказывается лучше осведомленным о делах на Руси, чем сам Ярослав, по всякому поводу Ярослав обращается к нему за советом, все Эймунд предвидит, даже полянку, на которой должен расположить свою палатку враг, и т. д. Чрезвычайный ум, находчивость, всезнайство Эймунда — все это только фантастический элемент саги, однако сага не может скрыть главного: норманны на Руси только наемники, слуги и, если даже верить саге, Эймунд делается князем в Полоцке только «с соизволения Ярослава и Ингигерды». Если даже сага, т. е. былина, не осмеливается исказить действительность, — понятно, что роль норманнов была именно такой, а не иной.

Интересно примечание Сенковского: «…Мы не употребляем слова отечество, ибо слово сие есть простой и позднейший перевод латинского patria. Настоящее понятие отечества тогда еще было чуждо северным народам, как теперь оно чуждо всей Азии, и в Европе распространилось из книг Цицерона. Слово отчизна, которое, для разнообразия, принуждены мы были ввести в перевод, также не старое и заимствовано из польского; но мы принимаем его только в смысле вотчины, родины, land, а не отечества, о котором тогда ни норманны, ни славяне не имели понятия».

Это замечание Сенковского показывает, что еще в 1834 г. кое-кто понимал прошлое гораздо более правильно, чем некоторые в 1957 г.: оглядываясь назад, прошлое мерили аршином того времени, а не аршином текущего дня.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *