Как переводить древнерусские тексты?

Берестяные грамоты. При подготовке данного раздела использованы материалы сайта gramoty.ru Древнерусские берестяные грамоты ()

Надпись на кресте преподобной Евфросинии Полоцкой. Использованы материалы: Сементовский А.М. Глава VII. Древние церковные предметы // Белорусские древности. – СПб.: Типо-литография Н. Степанова, 1890. – С.125.

Надпись на чаре Владимира Давыдовича. До 1151 г. Использованы материалы: Медынцева А.А. Чара Владимира Давыдовича как свидетельство межкультурных контактов // Поволжская археология. 2012. №1. С.144 – 157.

Приписка диакона Григория к Остромирову Евангелию. Публикуется по изданию: Остромирово евангелие 1056-57 года. С приложением греческого текста евангелия и с грамматическими объяснениями, изданное А. Востоковым. СПб., 1843.

Грамота великого князя Мстислава Володимировича и его сына Всеволода Мстиславича, удельного князя новгородского, пожалованная новгородскому Юрьеву монастырю. 1130 год. Публикуется по изданию: Грамота великого князя Мстислава и сына его Всеволода Новгородскому Юрьеву монастырю (1130 года). – СПб., 1860. С.4 – 5.

Легенда о смерти Олега Вещего из Повести временных лет. Публикуется по изданию: Полное собрание русских летописей. Том I. Издание 4-е. Лаврентьевская летопись. – М., 1997. Стб. 38 – 39.

Договорная грамота Александра Ярославича Невского и новгородцев с немцами 1262 – 1263 гг. Публикуется по изданию: Грамоты, касающиеся до сношений северо-западной России с Ригою и Ганзейскими городами в XII, XIII и XIV веке / Найдены в Рижском архиве К. Э. Напиерским и изданы Археографическою комиссиею. — СПб., 1857. — № 1а.

Договорная грамота смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригою и Готским берегом 1229 года. Публикуется по изданию: Смоленские грамоты 13 – 14 веков. Подготовили к печати Т. А. Сумникова и В.В. Лопатин / Под ред. Р. И. Аванесова – М 1963.

Русская Правда. Пространная редакция. Публикуется по изданию: Карский Е.Ф. Русская Правда по древнейшему списку: Введение, текст, снимки, объяснения, указатели авторов и словарного состава. – Л.: Акад. наук СССР, 1930. С.26 – 62.

Статья 1223 года о битве на реке Калке из Новгородской первой летописи старшего извода (по Синодальному списку). Публикуется по изданию: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / под ред. и предисл. А. Н. Насонова. – М.,Л., 1950. С.61 — 65

Запись Лаврентия (Лаврентьевская летопись). Публикуется по изданию: Полное собрание русских летописей. Том 1. Издание 2-е. Лаврентьевская летопись. Вып.2 Суздальская летопись по Лаврентьевскоум списку. – Л., 1927. Стб. 487 – 488.

Летописная повесть о походе князя Новгород-Северского Игоря Святославича на половцев (Лаврентьевская летопись). Публикуется по изданию: Летопись по Лаврентьевскому списку. Издание Археографической комиссии. – СПб, 1872. С. 376 – 378.

Летописная повесть о походе князя Новгород-Северского Игоря Святославича на половцев (Киевская летопись). Публикуется по изданию: Полное собрание русских летописей. Том II. Издание 2-е. Ипатьевская летопись. – СПб., 1908. Стб. 637 – 652.

Оригинальное название переводимого произведения:
«СЛОВО О ПЛЪКУ ИГОРЕВЕ,
ИГОРЯ СЫНА СВЯТЪСЛАВЛЯ, ВНУКА ОЛЬГОВА»
Основные значения древнерусского слова «ПЛЪК» (полкъ):
войско, война, поход, битва, сражение, бой, стан, толпа, собрание.
См. значение слова в академическом словаре-справочнике:
http://dic.academic.ru/dic.nsf/slovo_o _polku_igoreve/653/пълкъ
Словарик архаичных слов смотрите ниже данного произведения.
см. древнерусский текст «Слова»: http://www.infoliolib.info/rlit/drl/slovorec.html
см. мой материал по поводу др. переводов: http://www.stihi.ru/2010/11/06/2249
о моем авторском праве на перевод «Слова»: http://www.stihi.ru/2012/03/24/11831
ссылки на словари с примечанием приводятся ниже текста данного перевода
Необходимое примечание о разночтениях и предпочтениях в работе над переводом:
В древнерусском тексте «Слова о полку Игореве» слово «песнь» пишется нередко в усеченной форме — «песь» . Это довольно частое и вообще характерное явление для древнерусского языка. Слово «мысль» также часто встречается в древнерусских и летописных текстах в усеченной форме как «мысь», что совпадает по написанию и звучанию с другим древнерусским словом «мысь», что означает «белка». Исходя из текста можно понять, что безымянный автор «Слова» описывает в самом начале поэмы широту взглядов и помыслов песнетворца Бояна, которому он пытается подражать, и великий охват его мыслей. Следовательно я справедливо предположил, что в оригинальном тексте (утраченном для нас еще 200 лет назад, оригинальный список которого сгорел при пожаре, а в переписанной копии списка могла быть вполне допущена ошибка либо это могло быть сделано еще древнерусским переписчиком, в чем можно убедиться, находя ошибки и разночтения в древнерусских летописях) могло быть удвоение из совпадающих по звучанию слов, что было также частым явлением для песенного творчества Древней Руси. Можно предположить, что в древнерусском тексте стояло «мыслью-мысью» или даже «мысью-мысью», что означало «мыслью-белкой». Так как оригинальный текст до нас не дошел, ни опровергнуть это, ни доказать нельзя. Каждый переводчик имеет право на свою точку зрения. Данный перевод зарегистрирован в Российском Авторском Обществе в 1997 году за номером № 1987 о регистрации произведения – объекта интеллектуальной собственности.
Слово «песнь» употреблено в «Слове о полку Игореве» 6 раз в двух значениях; во-первых, как жанровое определение лирич. произведения, исполняемого нараспев, и, во-вторых, по отношению к пению птиц. В усеченной форме это слово встречается в следующих отрывках: «Тогда пущашеть 7 соколовь на стадо лебедей, который дотечаше, та преди пЕсь пояше…» (С. 3); «О Бояне…! Абы ты cia плъкы ущекоталъ… Пети было пЕсь Игореви, того (Олга) внуку: «Не буря соколы занесе чресъ поля широкая…»» (С. 6 — 7); «…соловш веселыми пЕсьми светъ поведають» (С. 43).
О разночтениях в написании слова П. в Перв. изд. и Екатерининской копии см.: Щепкина М. В. К вопросу о разночтениях Екатерининской копии и первого издания «Слова о полку Игореве» // ТОДРЛ. 1958. Т. 14. С. 72 — 73; Творогов О. В. Примечания к тексту «Слова о полку Игореве» // Слово—1967. С. 471.
Слово о битве Игоревой,
Игоря, сына Святославова,
внука Олегова
перевод с древнерусского
Не ладно ли было нам, братья,
поведать словами старыми
тяжкую повесть об Игоря битве,
Игоря Святославича?
Начаться же песни сей
по былинам этого времени,
а не по замышленью Боянову!
Ибо Боян был вещий,
коли хотел кому песнь творить,
то растекался умом он
мыслию-белкой по древу,
а по земле – серым волком
и сизым орлом под облаком.
Ибо как вспоминал он
первых усобиц время –
тогда же соколов десять
пускал на лебяжью стаю,
которую лебедь настигнут –
та уж и песнь запевала:
старому Ярославу,
храброму князю Мстиславу,
тому, что сразил Редедю
перед полками касожскими,
а также Роману-князю,
прекрасному Святославичу!
Боян же, светлые братья,
не десять своих соколов
на лебедей выпускает,
но гуслям персты свои вещие
на струны живые кладет,
а струны его уже сами
рокочут славу князьям!
***
Начнем же мы, братья, ту повесть
от старого князя Владимира
до настоящего Игоря,
что крепостью ум изопряг,
что мужеством сердце изострил,
что, исполнившись ратного духа,
навел полки свои храбрые
на Половецкую землю
за землю за нашу Русскую.
Тогда же князь Игорь воззрел
на светлое солнце в небе
и, видя все войско свое
прикрытое тьмою от солнца,
рек ко дружине своей:
«О, братья! И вы, о, дружина!
Уж лучше убиту нам быти,
чем полонену вовек!
Сядем на резвых коней
да бросим взор к синему Дону!”
Спалило ум с «похоти» князю
и вот ведь жалость: на лихо
знаменье ему заступило
изведать Дону Великого!
Рек: «Либо копье изломаю
в конце полей половецких
с вами, русичи, братья,
либо сложу свою голову,
а либо испью золотым
шлемом
Великого Дону!”
***
Боян, о, Боян,
Соловеюшко старого времени!
Если б ты эти битвы прославил,
скача по мысленну древу,
летая умом своим под облаками,
свивая славу двух стран сего времени,
рыща по тропе Трояновой
через поля на горы,–
песню бы петь тебе Игорю,
внуку тому Олегову:
«Соколов занесла ли буря
через поля широкие?–
Галичьи стаи в испуге
бегут к Великому Дону!”
Тебе бы, о, вещий Боян,
внук Велесов, это воспети:
«Вот кони уж ржут за Сулою,
вот слава звенит в граде Киеве,
вот трубы трубят в Новегороде
да стяги стоят в Путивле!”
***
Игорь ждет брата милого Всеволода.
И сказал ему буев тур Всеволод:
«Один ты брат, Игорь,
один мне – свет светлый
и оба мы Святославичи!
Седлай же ты резвых коней,
а мои – те готовы, оседланы
у Курска, брат, напереди.
А мои-то куряне,
сведомые воины:
повиты под трубами,
под шлемы взлелеяны,
с конца копий вскормлены,
пути все им ведомы,
яруги им знаемы,
луки натянуты,
тулы отворены,
сабли изострены;
сами же скачут резво,
как серые волки в поле,
ища себе чести,
а Игорю – славы!”
Тогда же вступил Игорь-князь
в стремя свое золотое
и поехал по чистому полю.
Солнце тут тьмой ему
путь заступает;
ночь же, стоная ему грозою,
птиц пробудила!
Свист звериный сбил их во стаи;
кличет Див на вершине древа,
а велит он узнать и послушать
о земле незнаемой всюду:
и по Волге, и по морю,
и по Суле, и Сурожи,
и Корсуни, а также еще и тебе,
тьмутороканский идол!
Сами ж половцы по бездорожью
бегут к Великому Дону,
и кричат их телеги в полуночи
точно лебеди в клике испуганном!
Игорь к Дону войско ведет!
Уж беду его птицы пасут по подоблачью,
по яругам грозу стерегут ему волки,
и на кости зверей орлы зовут клекотом,
и на щиты червленые брешут лисицы лукаво!
O, земля наша Русская!
Ты уже за холмом, за шеломенем.
***
Долго ночь меркнет.
Заря свет погнала.
Мгла покрыла поля.
Соловьиный щекот уснул.
Говор галок один пробудился…
Сами русы большие поля
преградили щитами червлеными,
ища себе чести,
а Игорю – славы!
Наутро в пятницу потоптали они
поганые половецкие части,
и рассыпались стрелами по полю,
и помчали уж красных девиц половецких,
а с ними – шелка и золото,
и дорогие оксамиты.
Епанчами, кафтанами, скатертьми
тут мосты мостить себе начали
по болотам, местам грязивым
и узорочьем половецким.
Стяг червленый с хоруговью белой,
ал бунчук да серебряно древко
храброму Святославичу!
***
Дремлет в поле гнездо Олегово –
далеко залетело!
Не в обиду оно рождено,
как ни соколу, так ни кречету,
ни тебе, черный ворон,
половчанин поганый ты!
Гзак бежит серым волком
и Кончак ему следует
к Дону Великому.
В день другой, больно рано
свет вещают зори кровавые,
тучи черные с моря идут,
скрыть желают четыре солнца –
в них трепещут синие молнии.
Быть тут грому великому
и дождю идти стрелами
с Дона Великого!
Тут-то копьям ломаться,
тут-то саблям тупиться
о шелом половецкий
на реке на Каяле
да у Дону Великого!
О земля наша Русская!
Ты уже за холмом, за шеломенем!
***
Вот и ветры, Стрибожьи внуки
с моря стрелами веют
на храбрые Игоря пОлки!
Стонет земля, реки мутно текут!
Пыль и порось поля прикрывают!
Стяги глаголят: снова идут
поганые половцы с Дона и с моря,
Русов полки ото всех сторон
Разом они обступили!
Дети бесовы
Преградили кликом поля,
А храбрые русичи
Преградили щитами червлеными.
***
Ярый Тур Всеволод!
Правишь ты в брани,
прыщешь на воинов стрелами,
гремлешь о шлемы мечами булатными!
Где не проскачешь, Тур, светом сверкаючи
своим золотым шеломом,
там и лежат половецкие их
злые, поганые головы;
там же разбиты калеными саблями
шлемы аварские,
Ярый Тур Всеволод!
Что раны ему,
дорогие собратья,
забывшему честь и живот,
град Чернигов,
и отчий престол золотой его, славный,
и милой жены его,
Глебовны красной,
ее свычаи и обычаи?
***
Что ж, были века Трояновы
и минул век Ярославов,
были и битвы Олеговы,
Олега того Святославича!
Ибо этот Олег
крамолу ковал мечами
и стрелами всюду сеял.
Ступает он в стремя златое
в городе Тьмутаракани,
а звон этот также слышал
и Ярослав великий –
сын Всеволода предавний.
Владимир же всякое утро
во Чернигове уши закладывал!
Бориса же Вячеславича
слава на суд привела
и на Каялину тину –
на пополому зеленую,
за обиду Олега постлала
молодого и храброго князя.
С той же Каялы понес Святополк
отца своего убитого
меж иноходцами уграми
ко святой Софии, ко Киеву!
Тогда при Олеге при Гориславиче
сеялась, разрасталась усобица,
погибала жизнь Дажьбожия внука.
В княжих крамолах всякое время
век людской сокращался.
Тогда по Русской земле
редко пахарь покликивал,
но часто вороны граяли
меж собою трупы деля,
да галки вели свои речи,
желая лететь за добычею.
То было в те войны, в те битвы,
а этакой битвы не слыхано:
с рассвета до вечера,
с вечера и до света
стрелы летают каленые,
гремлют сабли о шлемы,
трещат харалужные копья
в поле незнаемом
среди земли Половецкой!
Черна земля под копытами,
костями было посеяна,
а кровью багряною пролита –
взошли они тяготой горькою
в нашей Русской земле!
***
Что мне шумит? И что мне звенит
давеча рано пред зорями?–
Игорь полки свои возвращает,
жаль ему милого брата Всеволода.
Бились день, бились другой,–
третьего дня к полудню
пали знамена Игоря.
Тут разлучились два брата
на бреге Каялы быстрой,
тут и вина недостало,
вина дорогого, кровавого,
тут и покончили пир
храбрые русичи наши:
всех напоили сватов,
а сами они полегли
за землю за нашу Русскую.
Никнет трава от жалости,
а дерево с тяготой горькою
низко к земле преклонилось.
Невеселая, братья, година пришла:
уж пустыня всю силу прикрыла.
Встала Обида в силах Дажьбожия внука,
девой вступила в землю Троянову,
трепеща лебедиными крыльями,
в синем море у Дону плескаючись,–
времена пробудила обилия!
Так у князей с погаными
усобица поубавилась,
ибо вторил брат брату речами:
«Вот мое, а и это – мое же!»
Взялись князья вдруг о малом
как про великое молвить,
а сами крамолу ковали,
и приходили поганые
отовсюду на Русскую землю.
О далече, бья птиц,
залетел сокол к синему морю,
а храбрый Игорев полк
Уже не воскреснет.
Кликнув после – Карна и Жаля,
Поскакали по Русской земле,
смагу мыкая в пламенном роге.
Жены русские – те воскорбели
и восплакались, причитая:
«А уж нам своих милых лад
что ни мыслью не вымыслить,
что ни думой не выдумать,
ни очами уже не выглядать,
а и золотом, и серебром
и подавно того не востребовать!»
И застонали тут, братья,
Киев – от скорби, Чернигов – напастию.
И по Русской земле вдруг тоска разлилась
и печаль потекла обильная.
Сами князья меж собою
крамолу ковали великую,
а поганые сами, рыская
на Русской земле с победами,
брали дань: со двора да по ласке.
Вот и храбрые два Святославича –
Игорь и Всеволод,–
вновь резню пробудили,
которую было смирил
их отец Святослав –
грозный, великий, киевский:
грозою побил он кривду
своими полками сильными,
своими мечами булатными,–
в землю вступил Половецкую,
потоптал холмы и яруги,
замутил озера и реки,
иссушил родники и болота.
А поганого Кобяка
из Лукоморья великого
от железных великих полков половецких
будто бы вихрем исторг!
И упал тот Кобяк в граде Киеве,
В гриднице Святослава!
Тут и немцы, и тут венедичи,
тут моравы, и тут же греки
славу поют Святославу,
кают, поносят Игоря:
«Погрузил он на дне Каялы –
реки половецкой, всю силушку,
русского злата насыпавши.»
Высажен Игорь-князь
из седла золотого
в злое седло кощеево.
Городов приуныли стены
и поникло вокруг веселье!
А Святославу смутный
вскоре виделся сон
в Киеве, на горах:
«С вечера в ночь сию,–
рек он своим боярам,–
все одевали меня
черными покровами
на кровати тисовой,
синее мне вино
черпали
с трутом подмешанным,
сыпали с тул пустых
злых поганых толковин
крупный жемчуг на грудь,
как бы меня ублажая.
А меж тем, на кручину,
кровля уже без князька
в моем тереме златоверхом.
С вечера, целую ночь
бусые вороны граяли.
А у Плесненска, на болонье
было их дебри кишащие
и несло их к синему морю.»
И ответили князю бояре:
«Вот уж, князь, полонила ум тягота!
Ведь слетело уже и два сокола
с золотого престола отчего
града взять Тьмутаракани,
либо испить золотым
шлемом
Великого Дону!
А уж соколам крылья подрезаны
саблями половецкими,
да и сами стали опутаны
путами злыми, железными!
Ибо было темно в день третий,
вот два солнца уже померкли –
оба столпа багряных
на небесах погасли,
а за сим: молодых два месяца –
Святослав и Олег –
тьмой накрылись внезапной,
и погрузились в море.
На реке ж на Каяле
тьма свет покрыла,
а по Русской земле
простерлися уж половцы,
словно барсовы гнезда,
и великое буйство
хановью выдали!
Уж хула превзошла хвалу,
уж напала нужда на волю,
уж рванулся злой Див на землю!
И вот уже готские красные девы
запели на бреге синего моря,
золотом русским звеня отовсюду.
Поют они время Бусово,
славят месть Шаруханову…
А мы, как дружина,
не знаем веселья!»
И тогда Святослав Великий
изронил золотое слово,
смешанное со слезами,
и сказал: «Сыновья мои, чада,
Игорь и Всеволод! Рано вы начали
Половецкую землю мечами истачивать,
а себе только славы изыскивать!
Ведь не в честь одолели вы ряженных
и не в честь кровь поганую пролили,
коли храбрые ваши сердца
из железа булатного скованы
и закалкой в сражениях скрещены;
не сие ль сотворили вы, витязи,
седине моей бело-серебряной?!
Уж не вижу я власти сильного
и богатого, многовойского
моего Ярослава-брата
да с черниговскими боярами,
и с могутами, и с татранами,
и с шельбирами, и с топчаками,
и с ревугами, и с ольберами;
с теми, что без щитов своих алых
да с одним ножом засопожным
побеждают полки своим кликом
в звоне славы великих прадедов!
Изрекли вы: «Отважимся сами
и переднюю славу похитим
и поделим по-свойски заднюю.»
А не диво ли было бы, братья,
стару стать снова мОлодо-зЕленым?
Коли сокол по мытях бывает,
птиц иных он взбивает высОко,–
никому не дает в белом свете
здесь гнезда своего он в обиду!
Только зло вот: князья мне не в помощь!
Ни во что времена обратились!
И у Римов ныне кричат
Уж под саблями половецкими.
Князь Владимир – под саблями – стонет…
Скорбь и тягота – сыну Глебову!
***
О великий князь, буев Всеволод!
И ни в мыслях твоих, и ни в думах
прилететь к нам сюда издалече
поблюсти золотой престол отчий?
Мог бы веслами Волгу разбрызгать,
Дон – шеломами до низу вычерпать!
Если б был ты сегодня здесь рядом,
То бы чага была по нагате,
а кощей – по резани единственной!
«Ибо можешь ты посуху всякому
шереширы метать живые
удалых сынов своих Глебовых!
Ты, буй Рюрик и ты, о Давыд!
То не ваши ль злаченные шлемы
по крови как по озеру плавали?!
То не ваша ли храбра дружина
туром рыкает многоголосым,
раненым саблями харалужными
и калеными в поле незнаемом?!
Так вступите же вы, государи,
в стремя свое золотое
за обиду сего злого времени,
за землю за Русскую,
за раны все Игоря,
буего Святославича?
Галицкий Осмомысл Ярослав!
Высоко ты засел
у себя на престол златокованный!
Горы подпер ты Угорские
своими полками железными,
заступил королю путь-дорогу,
затворил Дунаю ворота,
меча бремена через облаки,
суды творя до Дуная.
По землям текут твои грозы,
врата отворяешь ты Киева,
стреляешь султанов за землями
с золотого престола отчего.
Стреляй, господин, Кончака ты,
Кощея злого, поганого,–
за землю за Русскую,
за раны все Игоря,
буего Святославича!
А ты, буй Роман, и также Мстислав!
Ваша храбрая мысль несет ум на дело!
реешь высоко ты в деле военном,
словно сокол на ветрах ширяющий,
птицу в буйстве стремясь одолеть.
Ибо есть под латинскими шлемами
здесь у вас железные паворзи –
вся земля из-за них прогремела,
и многие страны – Хинова,
Ятвяги, Литва, Деремела,
и даже поганые половцы
копья свои здесь повергли
и главы свои преклонили
под те мечи харалужные!
Но вот уже Игорю, князь,
помрачился отныне свет солнечный!
А дерево злом, не добром
листву свою обронило:
уже по Роси, по Суле
города меж собой поделили,
а храбрый Игорев полк
уже не воскреснет.
Сам Дон тебе кличет, князь,
и зовет князей на победу.
Ольговичи – храбрые князи
поспели на поле брани.
Ингварь и Всеволод,
и все Мстиславича три! –
Не худого гнезда шестокрыльцы!
Не победами ль жребия вы
себе власти великой расхитили?!
И на кой вам златые шеломы
Со щитами и копьями ляшскими?!
Заградите вы в поле ворота
своими стрелами острыми,
за землю за Русскую,
за раны все Игоря,
буего Святославича!
Ибо Сула уже не течет
серебряною струею
к городу Переяславлю,
и стекает Двина болотом
к Полоцку грозному
с кликом поганых.
Лишь один Изяслав, сын Васильков,
своими мечами острыми
позвонил о шеломы литовские,
славу деда Всеслава свергаючи;
да и сам под червленым щитом
на кровавой траве
был повержен мечами литовскими,
где обрел юнец погребение, –
и тот рек: «Князь, дружину твою
птицы крыльями вдруг приодели,
ну а звери крови полизали, и тут
не был ни Брячислав-брат,
ни Всеволод!
Один ты, один изронил
жемчужную душу из храброго тела
сквозь ожерелье златое!»
Голос устал и поникло веселье,
трубы трубят городенские!
Ярослав и все внуки Всеслава!
Преклоните же стяги свои,
спрячьте в ножны мечи посрамленные.
Ибо уже отвержены вы
от вашей дедовской славы!
Ибо своими крамолами вы
принялись наводить к нам поганых
отовсюду на Русскую землю,
да на жизнь Всеслава Великого;
из-за этого ведь и насилие нам
от земли от чужой Половецкой!
***
На седьмом же веке Трояновом
бросил жребий Всеслав
о девице ему на удачу.
И, лукавством подпершись в опасном кону,
поскакал он до города Киева,
и доткнулся древком боевого копья
золотого престола киевского.
Прянул от них лютым зверем в полуночи
из Бел-града, объятый мглой синей,
и, доставши везенья с три короба,
отворил он врата Нову-городу,
и расшиб Ярославову славу!
Волком скачет к Немиге с Дудуток!
Ну а там, на Немиге – снопами
стелют головы, жарко молотят
харалужными злыми цепами;
на току – жизнь кладут,
веют – душу от тела!
А Немиги кровавые бреги,
не добром они были посеяны,
но костями сынов наших русских!
Князь Всеслав,– и суды он творил
и князьям он рядил городища;
ну а сам рыскал волком в ночи,
да из Киева до петухов
Тьмутаракань изворачивал!
Хорсу великому волком он путь
каждый раз перерыскивал.
Вот и в Полоцке в колокола
позвонили к заутрени рано
у святой Софии ему –
он же в Киеве звон этот слышал!
Хоть душа была вещая в нем,
хоть и в теле другом подерзала,
но страдал он от бед своих часто.
Для того ему вещий Боян
еще издревле смыслил припевку:
«Ни хитру, ни храбру, ни горазду,
ни тому, кто и птицы ловчее,
не преминуть суда в жизни Божьего!»
О! стонать нашей Русской земле,
воспомянув про старое время
и про первых и старых князей!
Ведь того былого Владимира
пригвоздить уже было нельзя
ко горам золотым его киевским!
Но увы! – ныне стяги его:
те вот – Рюриковы,
а другие – Давыдовы!
И уж врозь развеваются их хвосты,
а их копья поют на Дунае!
***
Ярославнин глас слышен,
зегзицей незнаемой
кычет по зорям утренним рано:
«Как полечу по Дунаю зегзицею,
то омочу я бебряный рукав
во Каяле-реке
и утру я им князю
его раны кровавые
в теле израненном!»
На заре Ярославна плачет
на забрале в Путивле, рыдая:
«Ой, ты Ветер да Ветер-Ветрило!
И зачем ты враждебно так веешь?
И к чему мечешь ханские стрелы
на своих неустанных ты крыльях
на моих лады милого воинов?
Или мало там под облаками
тебе веять повсюду, лелея
корабли свои на море синем?!
И зачем, господин, ты веселье
по ковылию в поле развеял?!
На заре Ярославна плачет
на забрале в Путивле, рыдая:
«Ой, ты Днепр мой, Днепр-Словутич!
Ты пробился сквозь каменны горы
через землю твою Половецкую,
ты лелеял на собственной шее
корабли Святослава военные
до Кобякова стана поганого!
Возлелей, господин, ко мне милого,
чтоб не слАла к нему горьких слез моих
на заре по утру к морю синему!»
На заре Ярославна плачет
на забрале в Путивле, рыдая:
«Ой, ты Солнце, тресветлое Солнце!
Всем тепло и краснО ты повсюду!
Но к чему простираешь лучи свои
золотые на милого воинов? –
В поле безводном лучами горячими
иссушило ты луки их жаждою
и заткнуло им тулы злой тяготой.»
***
Взволновалося море в полуночи,
мрак идет облаками и тучами.
Князю Игорю кажет Бог путь
из земли Половецкой
да в Русскую
к золотому престолу отчему.
Вот уж гаснут вечерние зори.
Игорь спит, Игорь бдит,
мыслью мерит поля
от Великого Дону
до всего Донца Малого.
Конь в полуночи ржет.
Вот Овлур за рекой
свистнул – князю велит разумети:
«Князю Игорю – смерть!» –
кликнул, оземь стуча,
а трава ковылем прошумела.
Половецкие вежи подвинулись в ряд.
Игорь-князь поскакал горностаем
в тростники,
белым гоголем нА воду!
Он помчался на бОрзом коне
и, скочив с него серым волком,
устремился он к лугу Донца,
взвился соколом под облаками,
избивая гусей и лебедей
к завтраку да к обеду и ужину.
Коли соколом он полетел,
то Овлур устремился волком,
бросив след на студеной росе,–
утомили коней своих бОрзых!
Тут изрек Донец: «Игорь-князь!
А немало тебе величия,
Кончаку же – к нему нелюбви,
ну а Русской земле – веселия?!»
Только Игорь изрек: «О Донец!
А немало тебе величия,
кто лелеял князя на вОлнах,
постилал ему зелень-траву
на своем серебряном бреге,
одевал его теплою мглою
под сенью зеленого древа
и стерег на волне его гоголем,
чайками на – струях,
чернядьми – прямо на вЕтрах?!»
Такова ли река Стугна,
что худую струю имела,
что пожрАла чужие ручьи
и снесла на кусту свои струги?
Юный князь Ростислав
затворён был на дне
той реки у берега темного.
Ростислава же мать нынче плачется здесь
по юноше – сыну и князю,–
оттого приуныли от скорби цветы
и с тяготой древо к земле преклонилось.
***
Не сороки стрекочут –
на Игорев след
ездят Гза с Кончаком повсеместно!
Тут не граяли вороны,
галки замолкли,
и сороки не стрекотали,
тихо полозы ползали только!..
Дятлы тёкотом князю
путь к реке уже кажут,
соловьи же веселыми песнями всем
свет возвещают победный!
Молвит Гза Кончаку:
«Коли сокол к гнезду летит –
соколеночка мы расстреляем
своими злачеными стрелами!»
И Кончак отвечает Гзе:
«Коли сокол к гнезду летит,
то опутаем мы соколенка
дЕвицей красной и милой.»
Отвечает Гза Кончаку:
«Коль его мы опутаем-де
дЕвицей красной и милой,
то не будет ни ясного сокольца нам,
а ни дЕвицы красной и милой!
Тут уж вскоре начнут птицы нас
в поле клювами бить половецком!»
***
Рек в Бояне Ходыня
Святославова доброго мужа,
песнетворца старого времени,
Ярослава, Олега любимца:
«Тяжело голове без могучих плечей,
худо без головы будет телу.» –
как и Русской земле – без Игоря!
Солнце светит на небесах,–
Игорь-князь уже в Русской земле!
А девицы поют на Дунае –
голоса отовсюду их вьются
через синее море до Киева!
Игорь едет по Боричеву
к Пирогощей святой Богородице.
Рады страны и грады – в веселье!
Пели песню старым князьям,
а потом молодым воспети!
Слава Игорю Святославичу,
слава буй-туру Всеволоду
и Владимиру, сыну Игоря!
Здравы будьте, дружина и князи,
полки поборая поганые
за своих людей православных.
И князьям, и дружине – слава!
Аминь
ПРИМЕЧАНИЕ:
В тексте перевода использовано небольшое количество архаичных слов,
некоторые из которых еще употребляются в диалектах современного русского языка.
Это сделано с целью по возможности сохранить красоту звучания
этого литературного памятника древнерусской культуры.
Словарь древнерусского языка (XI—XIV вв.) в десяти томах:
http://www.slovari.ru/default.aspx?p=264
Краткий древнерусский словарь для любознательных:
http://old-ru.ru/old.html
http://l7e7o7n.narod.ru/raznoe/slovar.htm
http://lib.rin.ru/doc/i/57595p.html
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
ТОЛКОВАНИЕ НЕКОТОРЫХ АРХАИЧНЫХ СЛОВ
бебряный — шелковый
борзый — быстрый, резвый
вежа — башня, дозорная вышка (на Руси IX-XIII вв.);
шатер, кибитка у древних кочевых племен
забрало (забороло) — верхняя часть крепостной стены (на Руси IX-XIII вв.).
см. http://www.efremova.info/word/zabralo.html
зегзица — кукушка
епанча — широкий безрукавый плащ
оксамит — бархат
павороз — привязь боевого оружия: шлема, меча, сабли
полон — плен
полонить — пленить
смага — жар, пыл, огонь, полымя
струг — речное деревянное судно; ладья
тул — колчан
харалужный — булатный
шелом — шлем
шеломя — холм, пригорок
яруга — овраг
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
в качестве иллюстрации к материалу произведения
представлена картина художника Бориса Ольшанского
«Славянская быль», ссылка на доступный источник:

Древнерусский текст

СЛОВО О ПЛЪКУ ИГОРЕВѢ,
ИГОРЯ, СЫНА СВЯТЪСЛАВЛЯ, ВНУКА ОЛЬГОВА

Не лѣпо ли ны бяшетъ, братіе, начяти старыми словесы трудныхъ повѣстій о пълку Игоревѣ, Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй пѣсни по былинамь сего времени, а не по замышленію Бояню!

Боянъ бо вѣщій, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслію по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы, помняшеть бо речь първыхъ временъ усобіцѣ. Тогда пущашеть і̃ соколовь на стадо лебедѣй, который дотечаше, та преди пѣсь пояше старому Ярослову, храброму Мстиславу, иже зарѣза Редедю предъ пълкы касожьскыми, красному Романови Святъславличю. Боянъ же, братіе, не і̃ соколовь на стадо лебедѣй пущаше, нъ своя вѣщіа пръсты на живая струны въскладаше, они же сами княземъ славу рокотаху.

Почнемъ же, братіе, повѣсть сію отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря, иже истягну умь крѣпостію своею и поостри сердца своего мужествомъ, наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половѣцькую за землю Руськую. Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты. И рече Игорь къ дружинѣ своей: «Братіе и дружино! Луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти, а всядемъ, братіе, на свои бръзыя комони да позримъ синего Дону». Спала князю умь похоти, и жалость ему знаменіе заступи искусити Дону Великаго. «Хощу бо, — рече, — копіе приломити конець поля Половецкаго, съ вами, русици, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону».

О Бояне, соловію стараго времени! Абы ты сіа плъкы ущекоталъ, скача, славію, по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы! Пѣти было пѣсь Игореви, того (Олга) внуку: «Не буря соколы занесе чресъ поля широкая — галици стады бѣжать къ Дону Великому». Чи ли въспѣти было, вѣщей Бояне, Велесовь внуче: «Комони ржуть за Сулою — звенить слава въ Кыевѣ! Трубы трубять въ Новѣградѣ, стоять стязи въ Путивлѣ». Игорь ждетъ мила брата Всеволода. И рече ему буй туръ Всеволодъ: «Одинъ братъ, одинъ свѣтъ свѣтлый — ты, Игорю! Оба есвѣ Святъславличя! Сѣдлай, брате, свои бръзыи комони, а мои ти готови, осѣдлани у Курьска напере ди. А мои ти куряни свѣдоми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлелѣяны, конець копія въскръмлени; пути имь вѣдоми, яругы имъ знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изъострени. Сами скачють, акы сѣрыи влъци въ полѣ, ищучи себе чти, а князю — славѣ».

Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень и поѣха по чистому полю. Солнце ему тъмою путь заступаше, нощь стонущи ему грозою птичь убуди, свистъ звѣринъ въ стазби; дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаемѣ, Влъзѣ, и Поморію, и Посулію, и Сурожу, и Корсуню, и тебѣ, тьмутораканьскый блъванъ. А половци неготовами дорогами побѣгоша къ Дону Великому. Крычатъ тѣлѣгы полунощы, рци, лебеди роспущени. Игорь къ Дону вои ведетъ. Уже бо бѣды его пасетъ птиць подобію, влъци грозу въсрожатъ по яругамъ, орли клектомъ на кости звѣри зовутъ, лисици брешутъ на чръленыя щиты.

О Руская земле! Уже за шеломянемъ еси!

Длъго ночь мркнетъ. Заря свѣтъ запала, мъгла поля покрыла, щекотъ славій успе, говоръ галичь убуди. Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша, ищучи себѣ чти, а князю — славы. Съ заранія въ пяткъ потопташа поганыя плъкы половецкыя, и рассушясь стрѣлами по полю, помчаша красныя дѣвкы половецкыя, а съ ними злато, и паволокы, и дра гыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ мѣстомъ, и всякыми узорочьи половѣцкыми. Чрьленъ стягъ, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружіе — храброму Святьславличу!

Дремлетъ въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо. Далече залетѣло! Не было онъ обидѣ порождено ни соколу, ни кречету, ни тебѣ, чръный воронъ, поганый половчине! Гзакъ бѣжитъ сѣрымъ влъкомъ, Кончакъ ему слѣдъ править къ Дону Великому.

Другаго дни велми рано кровавыя зори свѣтъ повѣдаютъ, чръныя тучя съ моря идутъ, хотятъ прикрыти д̃ солнца, а въ нихъ трепещуть синіи млъніи. Быти грому великому, итти дождю стрѣлами съ Дону Великаго! Ту ся копіемъ приламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы половецкыя, на рѣцѣ на Каялѣ, у Дону Великаго.

О Руская землѣ! Уже за шеломянемъ еси!

Се вѣтри, Стрибожи внуци, вѣютъ съ моря стрѣлами на храбрыя пълкы Игоревы. Земля тутнетъ, рѣкы мутно текуть, пороси поля прикрываютъ, стязи глаго лютъ: половци идуть отъ Дона и отъ моря, и отъ всѣхъ странъ. Рускыя плъкы отступиша. Дѣти бѣсови кликомъ поля прегородиша, а храбріи русици преградиша чрълеными щиты.

Яръ туре Всеволодѣ! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрѣлами, гремлеши о шеломы мечи харалужными. Камо, туръ, поскочяше, своимъ златымъ шеломомъ посвѣчивая, тамо лежатъ поганыя головы половецкыя, поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя отъ тебе, яръ туре Всеволоде! Кая раны дорога, братіе, забывъ чти и живота, и града Чрънигова отня злата стола, и своя милыя хоти, красныя Глѣбовны, свычая и обычая!

Были вѣчи Трояни, минула лѣта Ярославля, были плъци Олговы, Ольга Святьславличя. Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше. Ступаетъ въ златъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ. То же звонъ слыша давный великый Ярославь сынъ Всеволожь, а Владиміръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ. Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе, и на канину зелену паполому постала за обиду Олгову, храбра и млада князя. Съ тоя же Каялы Святоплъкь повелѣя отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святѣй Софіи къ Кіеву. Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, въ княжихъ крамолахъ вѣци человѣкомь скратишась. Тогда по Руской земли рѣтко ратаевѣ кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупіа себѣ дѣляче, а галици свою рѣчь говоряхуть, хотять полетѣти на уедіе.

То было въ ты рати и въ ты плъкы, а сицей рати не слышано! Съ зараніа до вечера, съ вечера до свѣта летятъ стрѣлы каленыя, гримлютъ сабли о шеломы, трещатъ копіа харалужныя въ полѣ незнаемѣ среди земли Половецкыи. Чръна земля подъ копыты костьми была посѣяна, а кровію польяна; тугою взыдоша по Руской земли!

Что ми шумить, что ми звенить давечя рано предъ зорями? Игорь плъкы заворочаетъ, жаль бо ему мила брата Всеволода. Бишася день, бишася другый, третьяго дни къ полуднію падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезѣ быстрой Каялы; ту кроваваго вина не доста, ту пиръ докончаша храбріи русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава жало щами, а древо с тугою къ земли преклонилось. Уже бо, братіе, не веселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида въ силахъ Дажь-Божа внука, вступила дѣвою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синѣмъ море у Дону, плещучи, убуди жирня времена. Усобица княземъ на поганыя погыбе, рекоста бо братъ брату: «Се мое, а то мое же». И начяша князи про малое «се великое» млъвити, и сами на себѣ крамолу ковати, а поганіи съ всѣхъ странъ прихождаху съ побѣдами на землю Рускую.

О, да лече заиде соколъ, птиць бья, — къ морю. А Игорева храбраго плъку не крѣсити! За нимъ кликну Карна и Жля, поскочи по Руской земли, смагу мычючи въ пламянѣ розѣ. Жены рускія въсплакашась, аркучи: «Уже намъ своихъ милыхъ ладъ ни мыслію смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати!». А въстона бо, братіе, Кіевъ тугою, а Черниговъ напастьми. Тоска разліяся по Руской земли, печаль жирна тече средь земли Рускыи. А князи сами на себе крамолу коваху, а поганіи сами, побѣдами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ отъ двора.

Тіи бо два храбрая Святъславлича, Игорь и Всеволодъ, уже лжу убуди, которую то бяше успилъ отецъ ихъ Святъславь грозный великый кіевскый грозою. Бяшеть притрепеталъ своими сильными плъкы и харалужными мечи; наступи на землю Половецкую, притопта хлъми и яругы, взмути рѣки и озеры, иссуши потоки и болота. А поганаго Кобяка изъ луку моря, отъ желѣзныхъ великихъ плъковъ половецкихъ, яко вихръ, выторже. И падеся Кобякъ въ градѣ Кіевѣ, въ гридницѣ Святъславли. Ту нѣмци и венедици, ту греци и морава поютъ славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во днѣ Каялы, рѣкы половецкія, рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь высѣдѣ изъ сѣдла злата, а въ сѣдло кощіево. Уныша бо градомъ забралы, а веселіе пониче.

А Святъславь мутенъ сонъ видѣ въ Кіевѣ на горахъ. «Си ночь съ вечера одѣвахуть мя, — рече, — чръною паполомою на кроваты тисовѣ, чръпахуть ми синее вино съ трудомь смѣшено, сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ великый женчюгь на лоно, и нѣгуютъ мя. Уже дьскы безъ кнѣса в моемъ теремѣ златовръсѣмъ. Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху у Плѣсньска на болони, бѣша дебрь Ки саню и не сошлю къ синему морю».

И ркоша бояре князю: «Уже, княже, туга умь полонила. Се бо два сокола слѣтѣста съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону. Уже соколома крильца припѣшали поганыхъ саблями, а самаю опустоша въ путины желѣзны. Темно бо бѣ въ ґ̃ день: два солнца помѣркоста, оба багряная стлъпа погасоста и съ нима молодая мѣсяца, Олегъ и Святъславъ, тъмою ся поволокоста. На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣтъ покрыла: по Руской земли прострошася половци, аки пардуже гнѣздо, и въ морѣ погрузиста, и великое буйство подасть хинови. Уже снесеся хула на хвалу, уже тресну нужда на волю, уже връжеса дивь на землю. Се бо готскія красныя дѣвы въспѣша на брезѣ синему морю, звоня рускымъ златомъ, поютъ время Бу сово, лелѣютъ месть Шароканю. А мы уже, дружина, жадни веселія».

Тогда великій Святславъ изрони злато слово, слезами смѣшено, и рече: «О, моя сыновчя, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвѣлити, а себѣ славы искати. Нъ нечестно одолѣсте, нечестно бо кровь поганую проліясте. Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ скована, а въ буести закалена. Се ли створисте моей сребреней сѣдинѣ!

А уже не вижду власти сильнаго, и богатаго, и многовои брата моего Ярослава, съ черниговьскими былями, съ могуты, и съ татраны, и съ шельбиры, и съ топчакы, и съ ревугы, и съ ольберы. Тіи бо бес щитовь, съ засапожникы, кликомъ плъкы побѣждаютъ, звонячи въ прадѣднюю славу. Нъ рекосте: «Мужаемѣся сами: преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подѣлимъ». А чи диво ся, братіе, стару помолодити? Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко птицъ възбиваетъ, не дастъ гнезда своего въ обиду. Нъ се зло — княже ми непособіе, наниче ся годины обратиша. Се у Римъ кричатъ подъ саблями половецкыми, а Володимиръ подъ ранами. Туга и тоска сыну Глѣбову!».

Великий княже Всеволоде! Не мыслію ти прелетѣти издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Донъ шеломы выльяти. Аже бы ты былъ, то была бы чага по ногатѣ, а кощей по резанѣ. Ты бо можеши посуху живыми шереширы стрѣляти — удалыми сыны Глѣбовы.

Ты, буй Рюриче, и Давыде! Не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкаютъ акы тури, ранены саблями калеными, на полѣ незнаемѣ? Вступита, господина, въ злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславлича!

Галичкы Осмомыслѣ Ярославе! Высоко сѣдиши на своемъ златокованнѣмъ столѣ, подперъ горы Угорскыи свои желѣзными плъки, заступивъ королеви путь, затворивъ Дунаю ворота, меча времены чрезъ облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землямъ текутъ, отворяеши Кіеву врата, стрѣляеши съ отня злата стола салтани за землями. Стрѣляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святславлича!

А ты, буй Романе, и Мстиславе! Храбрая мысль носитъ васъ умъ на дѣло. Высоко плаваеши на дѣло въ буести, яко соколъ на вѣтрехъ ширяяся, хотя птицю въ буйствѣ одолѣти. Суть бо у ваю желѣзныи папорзи подъ шеломы латинскими. Тѣми тресну земля, и многи страны — хинова, литва, ятвязи, деремела и половци — сулици своя повръгоша, а главы своя поклониша подъ тыи мечи харалужныи. Нъ уже, княже, Игорю утрпѣ солнцю свѣтъ, а древо не бологомъ листвіе срони: по Рсі и по Сули гради подѣлиша. А Игорева храбраго плъку не крѣсити! Донъ ти, княже, кличетъ и зоветь князи на побѣду. Олговичи, храбрыи князи, доспѣли на брань.

Инъгварь и Всеволодъ, и вси три Мстиславичи, не худа гнѣзда шестокрилци! Не побѣдными жребіи собѣ власти расхытисте! Кое ваши златыи шеломы и сулицы ляцкіи и щиты? Загородите полю ворота своими острыми стрѣлами, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святъславлича! Уже бо Сула не течетъ сребреными струями къ граду Переяславлю, и Двина болотомъ течетъ онымъ грознымъ полочаномъ подъ кликомъ поганыхъ. Единъ же Изяславъ, сынъ Васильковъ, позвони своими острыми мечи о шеломы литовскія, притрепа славу дѣду своему Всеславу, а самъ подъ чрълеными щиты на кро вавѣ травѣ притрепанъ литовскыми мечи. И схоти ю на кровать и рекъ: «Дружину твою, княже, птиць крилы пріодѣ, а звѣри кровь полизаша». Не бысь ту брата Брячяслава, ни другаго — Всеволода, единъ же изрони жемчюжну душу изъ храбра тѣла чресъ злато ожереліе. Унылы голоси, пониче веселіе. Трубы трубятъ городеньскіи.

Ярославе и вси внуце Всеславли! Уже понизите стязи свои, вонзите свои мечи вережени, уже бо выскочисте изъ дѣдней славѣ. Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю, которое бо бѣше насиліе отъ земли Половецкыи!

На седьмомъ вѣцѣ Трояни връже Всеславъ жребій о дѣвицю себѣ любу. Тъй клюками подпръся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружіемъ злата стола кіевскаго. Скочи отъ нихъ лютымъ звѣремъ въ плъночи изъ Бѣла-града, обѣсися синѣ мьглѣ, утръ же воззни стрикусы, отвори врата Нову-граду, разшибе славу Ярославу, скочи влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ.

На Немизѣ снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоцѣ животъ кладутъ, вѣютъ душу отъ тѣла. Немизѣ кровави брезѣ не бологомъ бяхуть посѣяни, посѣяни костьми рускихъ сыновъ.

Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Тому въ Полотскѣ позвониша заутренюю рано у святыя Софеи въ колоколы, а онъ въ Кыевѣ звонъ слыша. Аще и вѣща душа въ друзѣ тѣлѣ, нъ часто бѣды страдаше. Тому вѣщей Боянъ и пръвое припѣвку, смысленый, рече: «Ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда Божіа не минути!».

О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвыхъ князей! Того стараго Владиміра нельзѣ бѣ пригвоздити къ горамъ кіевскимъ; сего бо нынѣ сташа стязи Рюриковы, а друзіи — Давыдовы, нъ розно ся имъ хоботы пашутъ. Копіа поютъ.

На Дунаи Ярославнынъ гласъ слышитъ, зегзицею незнаемь рано кычеть. «Поле чю, — рече, — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ рѣцѣ, утру князю кровавыя его раны на жестоцѣмъ его тѣлѣ».

Ярославна рано плачетъ въ Путивлѣ на забралѣ, аркучи: «О, вѣтрѣ вѣтрило! Чему, господине, насильно вѣеши? Чему мычеши хиновьскыя стрѣлкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои? Мало ли ти бяшетъ горѣ подъ облакы вѣяти, лелѣючи корабли на синѣ морѣ? Чему, господине, мое веселіе по ковылію развѣя?».

Ярославна рано плачеть Путивлю городу на заборолѣ, аркучи: «О, Днепре Словутицю! Ты пробилъ еси каменныя горы сквозѣ землю Половецкую. Ты лелѣялъ еси на себѣ Святославли носады до плъку Кобякова. Възлелѣй, господине, мою ладу къ мнѣ, а быхъ не слала къ нему слезъ на море рано».

Ярославна рано плачетъ въ Путивлѣ на забралѣ, аркучи: «Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! Всѣмъ тепло и красно еси! Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои? Въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче».

Прысну море полунощи, идутъ сморци мьглами. Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли Половецкой на землю Рускую, къ отню злату столу. Погасоша вечеру зари. Игорь спитъ, Игорь бдитъ, Игорь мыслію поля мѣритъ отъ Великаго Дону до Малаго Донца. Комонь въ полуночи Овлуръ свисну за рѣкою — велить князю разумѣти: князю Игорю не быть! Кликну, стукну земля, въшумѣ трава, вежи ся половецкіи подвизашася. А Игорь князь поскочи горнастаемъ къ тростію и бѣлымъ гоголемъ на воду, въвръжеся на бръзъ комонь и скочи съ него босымъ влъкомъ, и потече къ лугу Донца, и полетѣ соколомъ подъ мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку, и обѣду, и ужинѣ. Коли Игорь соколомъ полетѣ, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу: претръгоста бо своя бръзая комоня.

Донецъ рече: «Княже Игорю! Не мало ти величія, а Кончаку нелюбія, а Руской земли веселіа!». Игорь рече: «О, Донче! Не мало ти величія, лелѣявшу князя на влънах, стлавшу ему зелѣну траву на своихъ сребреныхъ брезѣхъ, одѣвавшу его теплыми мъглами подъ сѣнію зелену древу, стрежаше его гоголемъ на водѣ, чайцами на струяхъ, чрьнядьми на ветрѣхъ». Не тако ли, рече, рѣка Стугна: худу струю имѣя, пожръши чужи ручьи и стругы ростре на кусту, уношу князю Ростиславу затвори Днѣпрь темнѣ березѣ. Плачется мати Ростиславля по уноши князи Ростиславѣ. Уныша цвѣты жалобою, и древо с тугою къ земли прѣклонило.

А не сорокы втроскоташа — на слѣду Игоревѣ ѣздитъ Гзакъ съ Кончакомъ. Тогда врани не граахуть, галици помлъкоша, сорокы не троскоташа, по лозію ползоша только. Дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ, соловіи веселыми пѣсьми свѣтъ повѣдаютъ. Млъвитъ Гзакъ Кончакови: «Аже соколъ къ гнѣзду летитъ, соколича рострѣляевѣ своими злачеными стрѣлами». Рече Кончакъ ко Гзѣ: «Аже соколъ къ гнѣзду летитъ, а вѣ соколца опутаевѣ красною дивицею». И рече Гзакъ къ Кончакови: «Аще его опутаевѣ красною дѣвицею, ни нама будетъ сокольца, ни нама красны дѣвице, то почнутъ наю птици бити въ полѣ Половецкомъ».

Рекъ Боянъ и ходы на Святъславля пѣстворца стараго времени Ярославля Ольгова коганя хоти: «Тяжко ти головы кромѣ плечю, зло ти тѣлу кромѣ головы», Руской земли безъ Игоря!

Солнце свѣтится на небесѣ — Игорь князь въ Руской земли. Дѣвици поютъ на Дунаи, вьются голоси чрезъ море до Кіева. Игорь ѣдетъ по Боричеву къ святѣй Богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели.

Пѣвше пѣснь старымъ княземъ, а потомъ молодымъ пѣти! Слава Игорю Святъславличю, буй туру Всеволоду, Владиміру Игоревичу! Здрави, князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя плъки! Княземъ слава а дружинѣ! Аминь.

ПТак в перепечатанных восьмушках Первого издания. В П пълку.

Исправлено; в П лѣполи.

Исправляют на рече в значении говорят.

Исправляют на которыи, видя здесь местоимение жен. рода в род. пад.

Обычно исправляют на пѣснь; в древнерус. рукописях это слово писалось сокращенно, причем буква н опускалась.

Исправляют на Ярославу.

Исправлено; в П луцежъ.

См. примеч. 5.

Исправлено; в П чили.

Исправлено; в П на переди.

Исправлено; в П къ мети.

Обычно исправляют на въста збися.

Исправлено; в П по морію.

Исправлено; в П по Сулію.

Обычно исправляют на по дубію.

Исправлено; в П въ срожатъ.

Исправляют на убудися.

Исправляют на пятокъ.

Исправлено; в П небылонъ.

Исправлено; в П съморя.

Исправлено; в П не.

Исправлено; в П съморя.

Обычно исправляют на оступиша; ошибка могла произойти из-за написания буквы «от» вместо омеги в начале слова.

Исправляют на рана.

Исправлено; в П тоже.

Обычно исправляют на великый Ярославь, а сынъ Всеволожь Владиміръ.

Так в перепечатанных восьмушках Первого издания. В П Владимиръ.

Исправлено; в П тояже.

Предлагались исправления на полелѣя или на повелѣ яти.

Исправлено; в П сице и.

Исправлено; в П недоста.

Исправлено; в П стугою.

Исправлено для согласования с обида; в П вступилъ.

Исправлено; в П моеже.

Исправлено; в П зайде.

Исправлено; в П по скочи.

В Е добавлено людемъ; в переводе П томить людей огнем.

Исправлено; в П Рускый.

Исправляют на убудиста которою ту.

Исправляют на притрепалъ.

Исправлено по аналогии с чръпахуть; в П одѣвахъте.

Исправлено; в П сыпахутьми.

Исправлено; в П вмоемъ.

Обычно исправляют на бусови, т. е. серые.

Исправляют на и несошася.

Исправляют на опуташа.

Исправлено; в П нимъ.

Добавляют вероятно опущенный предлог съ.

Исправляют на многовоя.

Исправлено; в П исъ.

Исправлено; в П му жа имѣся.

Исправляют на си.

Исправлено; в П не пособіе.

Исправлено; в П на ниче.

Исправлено; в П Уримъ.

Обычно добавляют слово вои, которое согласуется с плаваша.

Исправляют на стремена.

Исправлено; в П затвори въ.

Обычно исправляют на бремены, основываясь на переводе П: бросая тягости.

Исправлено; в П оттворяеши (см. примеч. 23).

Исправляют на ваю.

Исправляют на паворзи.

Исправляют на тѣм и.

Исправлено; в П повръгоща.

Исправляют на подклониша.

Исправлено; в П Рсіи.

Исправлено; в П непобѣдными.

Исправляют на и с хотию на кров а тъй.

Исправляют на бысть.

Исправляют на уныли (причастие на -л в значении формы прошедшего времени).

Исправляют на Ярославли вси внуце и.

Исправлено; в П понизить.

Исправлено; в П вонзить.

Исправляют на которою (от котора).

Исправляют на утръже вазни с три кусы.

Исправлено; в П оттвори (см. примеч. 23).

Исправляют на дръзѣ.

Исправлено; в П не льзѣ.

Исправлено; в П нъ рози нося.

Исправляют на незнаема.

Исправлено; в П не трудною.

Исправлено; в П горъ.

Исправлено; в П неслала.

Исправлено; в П къ.

Исправляют на подвизаша.

Исправлено; в П е.

Исправляют на рострена к усту.

Исправляют на князя Ростислава.

Исправляют на днѣ при.

Исправлено; в П Ростиславя.

Исправлено; в П стугою.

Исправляют на прѣклонилось.

Исправлено; в П полозію, но перевод: «по сучьям»; исправляют на полозіе (от полозъ).

Исправляют на пѣсньми (см. примеч. 5).

Исправляют на Ходына.

Исправляют на пѣснотворца (см. примеч. 5).

Исправлено; в П по томъ.

Исправлено; в П Святъславлича.

Исправлено; в П Всеволода.

Не лепо ли ны бяшетъ, братие,
начяти старыми словесы
трудныхъ повестий о пълку Игореве,
Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй песни
по былинамь сего времени,
а не по замышлению Бояню!
Боянъ бо вещий,
аще кому хотяше песнь творити,
то растекашется мыслию по древу,
серымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы. Помняшеть бо рече,
първыхъ временъ усобице.
Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей;
который дотечаше, та преди песнь пояше — старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми,
красному Романови Святъславличю.
Боянъ же, братие, не 10 соколовь
на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты
на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху.
Почнемъ же, братие, повесть сию
отъ стараго Владимера до ныняшнего Игоря,
иже истягну умь крепостию своею
и поостри сердца своего мужествомъ,
наполънився ратнаго духа,
наведе своя храбрыя плъкы
на землю Половецькую за землю Руськую.
Тогда Игорь възре
на светлое солнце и виде отъ него тьмою
вся своя воя прикрыты. И рече Игорь
къ дружине своей: «Братие и дружино!
Луце жъ бы потяту быти,
неже полонену быти; а всядемъ, братие,
на свои бръзыя комони, да позримъ
синего Дону!» Спалъ князю умь
похоти, и жалость ему знамение заступи
искусити Дону великаго. «Хощу бо, — рече, — копие приломити
конець поля Половецкаго, съ вами, русици, хощу главу свою приложити,
а любо испити шеломомь Дону».
О Бояне, соловию стараго времени!
Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,
скача, славию, по мыслену древу,
летая умомъ подъ облакы,
свивая славы оба полы сего времени,
рища въ тропу Трояню
чресъ поля на горы. Пети было песнь Игореви,
того внуку: «Не буря соколы занесе
чрезъ поля широкая — галици стады бежать
къ Дону великому». Чи ли въспети было,
вещей Бояне, Велесовь внуче: «Комони ржуть за Сулою —
звенить слава въ Кыеве; трубы трубять въ Новеграде —
стоять стязи въ Путивле!»
Игорь ждетъ мила брата Всеволода.
И рече ему буй туръ Всеволодъ:
«Одинъ братъ,
одинъ светъ светлый —
ты, Игорю! оба есве Святъславличя!
Седлай, брате,
свои бръзыи комони, а мои ти готови,
оседлани у Курьска напереди. А мои ти куряни — сведоми къмети:
подъ трубами повити, подъ шеломы възлелеяны, конець копия въскръмлени; пути имь ведоми, яругы имь знаеми, луци у нихъ напряжени, тули отворени, сабли изъстрени; сами скачють, акы серыи влъци въ поле,
ищучи себе чти, а князю славе».
Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень
и поеха по чистому полю.
Солнце ему тъмою путь заступаше;
нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди;
свистъ зверинъ въста,
збися див,
кличетъ връху древа,
велитъ послушати — земли незнаеме,
Волзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутораканьскый блъванъ! А половци неготовами дорогами
побегоша къ Дону великому: крычатъ телегы полунощы,
рци лебеди роспущени.
Игорь къ Дону вои ведетъ!
Уже бо беды его пасетъ птиць
по дубию; влъци грозу въсрожатъ
по яругамъ; орли клектомъ на кости звери зовутъ;
лисици брешутъ на чръленыя щиты.
О Руская земле! уже за шеломянемъ еси!
Длъго ночь меркнетъ.
Заря свет запала,
мъгла поля покрыла.
Щекотъ славий успе,
говоръ галичь убуди.
Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша,
ищучи себе чти, а князю — славы.
С зарания въ пятокъ
потопташа поганыя плъкы половецкыя,
и рассушясь стрелами по полю,
помчаша красныя девкы половецкыя,
а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ
и грязивымъ местомъ, и всякыми узорочьи половецкыми.
Чьрленъ стягъ, бела хирюговь, чрьлена чолка, сребрено стружие — храброму Святъславличю!
Дремлетъ въ поле Ольгово хороброе гнездо.
Далече залетело!
Не было оно обиде порождено
ни соколу, ни кречету, ни тебе, чръный воронъ, поганый половчине! Гзакъ бежит серымъ влъкомъ,
Кончакъ ему следъ править къ Дону великому.
Другаго дни велми рано
кровавыя зори светъ поведаютъ;
чръныя тучя с моря идутъ,
хотятъ прикрыти 4 солнца,
а въ нихъ трепещуть синии млънии.
Быти грому великому,
итти дождю стрелами съ Дону великаго!
Ту ся копиемъ приламати,
ту ся саблямъ потручяти
о шеломы половецкыя,
на реце на Каяле, у Дону великаго!
О Руская земле, уже за шеломянемъ еси!
Се ветри, Стрибожи внуци, веютъ съ моря стрелами
на храбрыя плъкы Игоревы. Земля тутнетъ,
рекы мутно текуть;
пороси поля прикрываютъ;
стязи глаголютъ:
половци идуть отъ Дона
и отъ моря, и отъ всехъ странъ рускыя плъкы оступиша.
Дети бесови кликомъ поля прегородиша,
а храбрии русици преградиша чрълеными щиты.
Яр туре Всеволоде!
Стоиши на борони,
прыщеши на вои стрелами,
гремлеши о шеломы мечи харалужными.
Камо, туръ, поскочяше,
своимъ златымъ шеломомъ посвечивая, тамо лежатъ поганыя головы половецкыя.
Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя,
отъ тебе, яръ туре Всеволоде! Кая раны дорога, братие, забывъ чти, и живота,
и града Чрънигова, отня злата стола, и своя милыя хоти красныя Глебовны
свычая и обычая?
Были вечи Трояни,
минула льта Ярославля;
были плъци Олговы,
Ольга Святьславличя.
Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше
и стрелы по земли сеяше.
Ступаетъ въ златъ стремень въ граде Тьмуторокане,
той же звонъ слыша давный великый Ярославль,
а сынъ Всеволожь, Владимиръ,
по вся утра уши закладаше въ Чернигове.
Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе
и на Канину зелену паполому постла
за обиду Олгову храбра и млада князя. Съ тоя же Каялы Святоплъкь полеле яти отца своего
междю угорьскими иноходьцы ко святей Софии къ Киеву. Тогда, при Олзе Гориславличи,
сеяшется и растяшеть усобицами,
погибашеть жизнь Даждьбожа внука,
въ княжихъ крамолахъ веци человекомь скратишась.
Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть,
нъ часто врани граяхуть,
трупиа себе деляче, а галици свою речь говоряхуть,
хотять полетети на уедие.
То было въ ты рати и въ ты плъкы,
а сицей рати не слышано!
Съ зараниа до вечера,
съ вечера до света
летять стрелы каленыя,
гримлютъ сабли о шеломы,
трещатъ копиа харалужныя
въ поле незнаеме, среди земли Половецкыи. Чръна земля подъ копыты костьми была посеяна,
а кровию польяна: тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить,
что ми звенить —
далече рано предъ зорями? Игорь плъкы заворочаетъ:
жаль бо ему мила брата Всеволода.
Бишася день,
бишася другый;
третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы.
Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы;
ту кроваваго вина не доста;
ту пиръ докончаша храбрии русичи:
сваты попоиша, а сами полегоша
за землю Рускую. Ничить трава жалощами,
а древо с тугою къ земли преклонилось.
Уже бо, братие, не веселая година въстала,
уже пустыни силу прикрыла.
Въстала обида въ силахъ Даждьбожа внука,
вступила девою на землю Трояню,
въсплескала лебедиными крылы
на синемъ море у Дону; плещучи, упуди жирня времена.
Усобица княземъ на поганыя погыбе,
рекоста бо братъ брату:
«Се мое, а то мое же». И начяша князи про малое
«се великое» млъвити, а сами на себе крамолу ковати.
А погании съ всехъ странъ прихождаху съ побъдами
на землю Рускую.
О, далече зайде соколъ, птиць бья, — къ морю!
А Игорева храбраго плъку не кресити!
За нимъ кликну Карна, и Жля
поскочи по Руской земли,
смагу людемъ мычючи въ пламяне розе.
Жены руския въсплакашась, аркучи:
«Уже намъ своихъ милыхъ ладъ
ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати».
А въстона бо, братие, Киевъ тугою,
а Черниговъ напастьми. Тоска разлияся по Руской земли;
печаль жирна тече средь земли Рускыи.
А князи сами на себе крамолу коваху,
а погании сами,
победами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по беле отъ двора.
Тии бо два храбрая Святъславлича, —
Игорь и Всеволодъ — уже лжу убудиста которую,
то бяше успилъ отецъ ихъ —
Святъславь грозный великый Киевскый — грозою: бяшеть притрепеталъ своими сильными плъкы
и харалужными мечи, наступи на землю Половецкую,
притопта хлъми и яругы;
взмути ръки и озеры,
иссуши потокы и болота.
А поганаго Кобяка изъ луку моря,
отъ железныхъ великихъ плъковъ половецкыхъ,
яко вихръ, выторже: и падеся Кобяка въ граде Киеве,
въ гриднице Святъславли. Ту немци и венедици,
ту греци и морава
поютъ славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во дне Каялы — рекы половецкыя, —
рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь выседе изъ седла злата,
а въ седло кощиево. Уныша об градомъ забралы,
а веселие пониче.
А Святъславь мутенъ сонъ виде
въ Киеве на горахъ. «Си ночь, съ вечера, одевахуть мя — рече —
чръною паполомою на кроваты тисове; чръпахуть ми синее вино,
с трудомъ смешено; сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ
великый женчюгь на лоно и негуютъ мя. Уже дьскы безъ кнеса
в моемъ теремь златовръсемъ. Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху у Плеснеска,
на болони беша дебрь Кияня
и несошася къ синему морю».
И ркоша бояре князю:
«Уже, княже, туга умь полонила;
се бо два сокола слетеста
съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя,
а любо испити шеломомь Дону.
Уже соколома крильца припешали
поганыхъ саблями, а самаю опуташа
въ путины железны».
Темно бо бе въ 3 день:
два солнца померкоста,
оба багряная стлъпа погасоста
и съ ними молодая месяца, Олегъ и Святъславъ, тъмою ся поволокоста
и въ море погрузиста,
и великое буйство подаста хинови.
На реце на Каяле тьма светъ покрыла —
по Руской земли прострошася половци,
аки пардуже гнездо. Уже снесеся хула на хвалу;
уже тресну нужда на волю;
уже връжеся дивь на землю.
Се бо готьскыя красныя девы
въспеша на брезе синему морю:
звоня рускыме златомъ;
поютъ время Бусово,
лелеютъ месть Шароканю.
А мы уже, дружина, жадни веселия!
Тогда великый Святъславъ
изрони злато слово
с слезами смешено и рече: «О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде!
Рано еста начала Половецкую землю
мечи цвелити, а себе славы искати. Нъ нечестно одолесте,
не честно бо кровь поганую пролиясте.
Ваю храбрая сердца
въ жестоцемъ харалузе скована а въ буести закалена. Се ли створисте моей сребреней седине?
А уже не вижду власти
сильнаго, и богатаго, и многовоя брата моего Ярослава
съ черниговьскими былями, съ могуты, и съ татраны, и съ шельбиры, и съ топчакы, и съ ревугы, и съ ольберы. Тии бо бес щитовь съ засапожникы
кликомъ плъкы побеждаютъ,
звонячи въ прадеднюю славу.
Нъ рекосте: «Мужаимеся сами:
преднюю славу сами похитимъ,
а заднюю си сами поделимъ!»
А чи диво ся, братие, стару помолодити!
Коли соколъ в мытехъ бываетъ,
высоко птицъ възбиваетъ;
не дастъ гнезда своего въ обиду.
Нъ се зло — княже ми непособие:
наниче ся годины обратиша.
Се у Римъ кричатъ подъ саблями половецкыми,
а Володимиръ подъ ранами. Туга и тоска сыну Глебову!»
Великый княже Всеволоде!
Не мыслию ти прелетети издалеча,
отня злата стола поблюсти?
Ты бо можеши Волгу веслы раскропити,
а Донъ шеломы выльяти!
Аже бы ты былъ,
то была бы чага по ногате, а кощей по резане. Ты бо можеши посуху
живыми шереширы стреляти — удалыми сыны Глебовы.
Ты, буй Рюриче, и Давыде!
Не ваю ли вои
злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина
рыкаютъ, акы тури, ранены саблями калеными на поле незнаеме? Вступита, господина, въ злат стремень
за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславлича!
Галичкы Осмомысле Ярославе!
Высоко седиши
на своемъ златокованнемъ столе, подперъ горы Угорскыи
своими железными плъки, заступивъ королеви путь,
затворивъ Дунаю ворота,
меча бремены чрезъ облакы,
суды рядя до Дуная.
Грозы твоя по землямъ текутъ,
отворяеши Киеву врата,
стреляеши съ отня злата стола
салътани за землями. Стреляй, господине, Кончака,
поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславлича!
А ты, буй Романе, и Мстиславе!
Храбрая мысль носитъ вашъ умъ на дело.
Высоко плаваеши на дело въ буести,
яко соколъ, на ветрехъ ширяяся,
хотя птицю въ буйстве одолети.
Суть бо у ваю железныи папорбци
подъ шеломы латиньскыми. Теми тресну земля,
и многы страны — Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела, и половци сулици своя повръгоша,
а главы своя подклониша подъ тыи мечи харалужныи.
Нъ уже, княже Игорю,
утръпе солнцю светъ,
а древо не бологомъ листвие срони:
по Роси и по Сули гради поделиша. А Игорева храбраго плъку не кресити!
Донъ ти, княже, кличетъ
и зоветь князи на победу.
Олговичи, храбрыи князи, доспели на брань…
Инъгварь и Всеволодъ,
и вси три Мстиславичи,
не худа гнезда шестокрилци!
Не победными жребии
собе власти расхытисте! Кое ваши златыи шеломы
и сулицы ляцкыи и щиты? Загородите полю ворота
своими острыми стрелами за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святъславлича!
Уже бо Сула не течетъ сребреными струями
къ граду Переяславлю, и Двина болотомъ течетъ
онымъ грознымъ полочаномъ подъ кликомъ поганыхъ. Единъ же Изяславъ, сынъ Васильковъ,
позвони своими острыми мечи
о шеломы литовьскыя, притрепа славу деду своему Всеславу,
а самъ подъ чрълеными щиты
на кроваве траве притрепанъ литовскыми мечи
и с хотию на кров, а тъи рекъ: «Дружину твою, княже,
птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша». Не бысть ту брата Брячяслава,
ни другаго — Всеволода. Единъ же изрони жемчюжну душу
изъ храбра тела чресъ злато ожерелие. Уныли голоси,
пониче веселие,
трубы трубятъ городеньскии.
Ярославли вси внуце и Всеславли!
Уже понизите стязи свои,
вонзите свои мечи вережени.
Уже бо выскочисте изъ дедней славе.
Вы бо своими крамолами
начясте наводити поганыя
на землю Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо беше насилие
отъ земли Половецкыи!
На седьмомъ веце Трояни
връже Всеславъ жребий
о девицю себе любу. Тъй клюками подпръ ся о кони
и скочи къ граду Кыеву
и дотчеся стружиемъ
злата стола киевьскаго. Скочи отъ нихъ лютымъ зверемъ
въ плъночи изъ Белаграда, обесися сине мьгле; утръже вазни,
с три кусы отвори врата Новуграду,
разшибе славу Ярославу,
скочи влъком
до Немиги съ Дудутокъ.
На Немизе снопы стелютъ головами,
молотятъ чепи харалужными,
на тоце животъ кладутъ,
веютъ душу отъ тела.
Немизе кровави брезе
не бологомъ бяхуть посеяни — посеяни костьми рускихъ сыновъ.
Всеславъ князь людемъ судяше,
княземъ грады рядяше,
а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше:
изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя,
великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше.
Тому въ Полотьске позвониша заутренюю рано
у святыя Софеи въ колоколы, а онъ въ Кыеве звон слыша.
Аще и веща душа въ дерзе теле,
нъ часто беды страдаше.
Тому вещей Боянъ
и пръвое припевку, смысленый, рече: «Ни хытру, ни горазду, ни пытьцю горазду суда божиа не минути».
О, стонати Руской земли,
помянувше пръвую годину
и пръвыхъ князей! Того старого Владимира
нельзе бе пригвоздити къ горамъ киевьскымъ:
сего бо ныне сташа стязи Рюриковы,
а друзии Давидовы, нъ розно ся имъ хоботы пашутъ,
копиа поютъ!
На Дунаи Ярославнынъ гласъ ся слышитъ,
зегзицею незнаема рано кычеть:
«Полечю — рече — зегзицею по Дунаеви,
омочю бебрянъ рукавъ въ Каяле реце,
утру князю кровавыя его раны
на жестоцемъ его теле».
Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале, аркучи:
«О ветре, ветрило!
Чему, господине, насильно вееши?
Чему мычеши хиновьскыя стрелкы
на своею нетрудною крилцю на моея лады вои? Мало ли ти бяшетъ горе подъ облакы веяти,
лелеючи корабли на сине море? Чему, господине, мое веселие
по ковылию развея?»
Ярославна рано плачеть
Путивлю городу на забороле, аркучи: «О Днепре Словутицю!
Ты пробилъ еси каменныя горы
сквозе землю Половецкую. Ты лелеял еси на себе Святославли носады
до плъку Кобякова. Възлелей, господине, мою ладу къ мне,
а быхъ не слала къ нему слезъ
на море рано».
Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале, аркучи: «Светлое и тресветлое сълнце!
Всемъ тепло и красно еси:
чему, господине, простре горячюю свою лучю
на ладе вои? Въ поле безводне жаждею имь лучи съпряже,
тугою имъ тули затче?»
Прысну море полунощи,
идутъ сморци мьглами.
Игореви князю богъ путь кажетъ
изъ земли Половецкой на землю Рускую, къ отню злату столу.
Погасоша вечеру зари.
Игорь спитъ,
Игорь бдитъ,
Игорь мыслию поля меритъ
отъ великаго Дону до малаго Донца. Комонь въ полуночи Овлуръ свисну за рекою:
велить князю разумети:
князю Игорю не быть!
Кликну,
стукну земля,
въшуме трава,
вежи ся половецкии подвизашася.
А Игорь князь поскочи
горнастаемъ къ тростию и белымъ гоголемъ на воду. Въвръжеся на бръзъ комонь
и скочи съ него бусымъ влъкомъ.
И потече къ лугу Донца,
и полете соколомъ подъ мьглами,
избивая гуси и лебеди
завтроку, и обеду, и ужине. Коли Игорь соколомъ полете,
тогда Влуръ влъкомъ потече,
труся собою студеную росу:
претръгоста бо своя бръзая комоня.
Донецъ рече:
«Княже Игорю!
Не мало ти величия,
а Кончаку нелюбия,
а Руской земли веселиа».
Игорь рече: «О Донче!
не мало ти величия,
лелеявшу князя на влънахъ,
стлавшу ему зелену траву
на своихъ сребреныхъ брезехъ, одевавшу его теплыми мъглами
подъ сению зелену древу; стрежаше его гоголемъ на воде,
чайцами на струяхъ, чрьнядьми на ветрехъ». Не тако ти, рече, река Стугна:
худу струю имея,
пожръши чужи ручьи и стругы,
рострена к устью,
уношу князю Ростиславу затвори.
Днепрь темне березе
плачется мати Ростиславля
по уноши князи Ростиславе. Уныша цветы жалобою,
и древо с тугою къ земли преклонилося.
А не сорокы втроскоташа —
на следу Игореве ездитъ Гзакъ съ Кончакомъ.
Тогда врани не граахуть,
галици помолъкоша,
сорокы не троскоташа,
полозие ползоша только.
Дятлове тектомъ путь къ реце кажутъ,
соловии веселыми песньми
светъ поведаютъ.
Молвитъ Гзакъ Кончакови:
«Аже соколъ къ гнезду летитъ,
соколича ростреляеве
своими злачеными стрелами». Рече Кончакъ ко Гзе:
«Аже соколъ къ гнезду летитъ,
а ве соколца опутаеве
красною девицею».
И рече Гзакъ къ Кончакови:
«Аще его опутаеве красною девицею,
ни нама будетъ сокольца,
ни нама красны девице,
то почнутъ наю птици бити
в поле Половецкомъ».
Рекъ Боянъ и Ходына,
Святъславля песнотворца
стараго времени Ярославля, Ольгова коганя хоти: «Тяжко ти головы кроме плечю,
зло ти телу кроме головы» —
Руской земли безъ Игоря.
Солнце светится на небесе, —
Игорь князь въ Руской земли;
девици поютъ на Дунаи, —
вьются голоси чрезъ море до Киева.
Игорь едет по Боричеву
къ святей богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели.
Певше песнь старымъ княземъ,
а потомъ молодымъ пети:
«Слава Игорю Святъславличю,
буй туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу!»
Здрави князи и дружина,
побарая за христьяны
на поганыя плъки!
Княземъ слава а дружине!
Аминь.
древнерусский текст | прозаический перевод | перевод В.А.Жуковского | перевод Н.Заболоцкого

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *