Красные башмачки сказка

Читаем детям «Сказки для маленьких» Прокофьевой С.Л.

Сказки для маленьких

back to menu

ЧАСЫ С КУКУШКОЙ

За горами, за лесами, на высоком холме стоит маленький красивый городок. Живут в нём одни звери.

Посреди площади — башня с часами. Каждый час из домика над часами выглядывает Кукушка и громко кукует:

— Ку-ку!

И все звери в городе знают, когда им вставать, когда обедать, а когда ложиться спать.

Однажды собрались все звери на площади.

— Надоела мне эта Кукушка! — проворчал Лев. — Всё «ку-ку» да «ку-ку»! И больше ничего сказать не может.

Обиделась кукушка и улетела из звериного города в лес.

— Хотите, я буду кукушкой? — предложила пушистая Кошка. — Я с этим делом легко справлюсь. К тому же у меня такой нежный голосок. Мяу-мяу!

Но только вышло солнышко, Кошка свернулась калачиком и крепко уснула.

— Не получится из тебя кукушки, — сказали все звери.

— Хотите, я буду кукушкой? — предложила зелёная Лягушка. — Уж я-то с этим делом справлюсь. Ква-ква!

Сначала у Лягушки дело пошло на лад. Но прошло три дня, и часы остановились. Лягушка развела такую сырость, что вся башня позеленела и даже мхом заросла.

— Нет уж, теперь я сам буду кукушкой, — сердито сказал лохматый Пёс. — Уж я наведу порядок. Гав-гав!

Но пёс лаял так громко, что напугал всех малышей в городе. Они плакали и даже не хотели пить молоко.

— Я буду кукушкой, — прошипел Уж и заполз в домик над часами.

Но у него был такой тихий голос, что его никто не слышал.

— Я царь зверей! Я сам буду кукушкой! — грозно зарычал Лев. — Уж я-то шутя справлюсь с этим делом.

Огромный Лев полез в домик над часами. Стены затрещали, крыша покосилась, а стрелки часов отвалились и упали на землю.

— Слезай, слезай скорее! — закричали звери.

Собрались все звери на площади и загрустили.

— Я не знал, что быть кукушкой так трудно, — уныло сказал Лев. — Давайте найдём Кукушку и попросим её вернуться в наш город.

Звери отправились в лес искать Кукушку.

— Прости нас, милая Кукушка, — сказали они. — И, пожалуйста, вернись в свой домик над часами.

— Ку-ку! Ку-ку! — весело несётся над городом.

Кукушка каждый час выглядывает из домика и кукует. И теперь все звери опять знают, когда им вставать, когда обедать, а когда ложиться спать.

back to menu

САМЫЙ БОЛЬШОЙ ДРУГ

В маленьком домике у реки жила девочка. И было у неё три друга: Слон Длинный Хобот, лохматый Щенок и пёстрая Бабочка.

Однажды все они собрались на поляне.

— Девочка, посмотри, какой я большой и сильный! — расхвастался Слон Длинный Хобот. — Поэтому я твой самый большой друг!

— Я тоже большой друг девочки, — тявкнул лохматый Щенок. — Я очень её люблю.

— Какой же ты большой друг! — рассмеялся Слон. — Ведь ты совсем маленький!

— Я тоже большой друг девочки, — робко прошептала пёстрая Бабочка.

— Это ты большой друг? — захохотал Слон. — Вот я дуну, и ты улетишь так далеко, что больше никогда не вернёшься.

Очень огорчились лохматый Щенок и пёстрая Бабочка.

Около дома девочки протекала глубокая река. В ней жил злой Крокодил.

Однажды девочка подошла к реке и не заметила, что крокодил спрятался в густом камыше. Крокодил схватил девочку за юбку своими страшными зубами и потащил её прямо в глубокую реку.

— Спасите! Помогите! — закричала девочка.

Из леса выбежал Слон Длинный Хобот.

— Я не могу спасти тебя, девочка! — закричал Слон. — Ведь этот ужасный крокодил может и меня утащить в реку. И тогда у тебя уже не будет такого большого друга!

И Слон снова убежал в лес.

Пёстрая Бабочка увидела, какая беда стряслась с девочкой. Она вспорхнула и полетела к лохматому Щенку. Дул сильный ветер, но Бабочка всё равно торопилась изо всех сил.

Щенок тут же бегом бросился к реке.

Он так громко рычал и лаял, что Крокодил испугался.

«На меня напал какой-то опасный и страшный зверь!» — подумал Крокодил. Он отпустил девочку и нырнул прямо на дно.

Тут из леса выбежал Слон.

— Девочка, девочка, как я рад, что тебя не съел этот злой крокодил! — закричал Слон. — Я больше всех рад этому, потому что я твой самый большой друг.

— Нет, — сказала девочка. — Ты вовсе мне не друг. Вот лохматый Щенок мой большой друг. И пёстрая Бабочка тоже мой большой друг, хотя она совсем маленькая. А ты — нет!

И тут случилось вот что! Бабочка стала большая, как птица. Лохматый Щенок стал большой, как лошадка. А Слон Длинный Хобот стал маленьким-маленьким, как зайчонок. Он покраснел от стыда и убежал в лес. С тех пор маленький Слон от всех прячется, и поэтому никто его не видел.

back to menu

СКАЗКИ ПРО МАШУ И ОЙКУ

back to menu

МАША И ОЙКА

Жили-были на свете две девочки.

Одну девочку звали Маша, а другую — Зойка.

Маша всё любила делать сама. Сама ест суп. Сама из чашки молоко пьёт. Сама игрушки в ящик убирает.

А Зойка сама ничего делать не хочет и только говорит:

— Ой, не хочу! Ой, не могу! Ой, не буду! Всё «ой» да «ой»! Так и стали её звать не Зойка, а Ойка.

back to menu

СКАЗКА О ВЫСУНУТОМ ЯЗЫЧКЕ

Пошла Ойка в лес, а навстречу ей Медвежонок.

— Здравствуй, Ойка! — сказал Медвежонок.

А Ойка высунула язычок и стала его дразнить.

Обидно стало медвежонку. Заплакал он и ушёл за большой куст.

Встретила Ойка Зайчонка. — Здравствуй, Ойка! — сказал Зайчонок. А Ойка опять высунула язычок и стала его дразнить. Обидно стало Зайчонку. Заплакал он и ушёл за большой куст. Вот сидят под большим кустом Медвежонок и Зайчонок и оба плачут. Листочками, как платочками, слёзы вытирают.

Прилетела Пчела в мохнатой шубке.

— Что ж-же случилось? Кто ж-же вас обидел? — спросила Пчела.

— Мы Ойке сказали «здравствуй», а она нам язык показала. Нам очень обидно. Вот мы и плачем.

— Не мож-жет быть! Не мож-жет быть! — прожужжала Пчела. — Покажите мне эту девочку!

— Вон она под берёзой сидит.

Полетела Пчела к Ойке и прожужжала:

— Как ты поживаешь, Ойка?

А Ойка и ей язычок показала.

Рассердилась Пчела и ужалила Ойку прямо в язычок. Больно Ойке. Распух язычок. Хочет Ойка рот закрыть и не может.

Вечером пришли папа и мама с работы. Помазали они Ойкин язычок горьким лекарством. Язычок снова стал маленьким, и Ойка закрыла рот.

С тех пор Ойка больше никому язычок не показывала.

back to menu

СКАЗКА О НЕВОСПИТАННОМ МЫШОНКЕ

Жил в лесу один невоспитанный Мышонок.

Утром он никому не говорил «доброе утро». А вечером никому не говорил «спокойной ночи».

Рассердились на него все звери в лесу. Не хотят с ним дружить. Не хотят с ним играть. Ягодами не угощают.

Грустно стало Мышонку.

Рано утром прибежал Мышонок к Маше и говорит:

— Маша, Маша! Как мне помириться со всеми зверями в лесу?

Маша сказала Мышонку:

— Утром надо всем говорить «доброе утро». А вечером надо всем говорить «спокойной ночи». И тогда все будут с тобой дружить.

Побежал Мышонок к зайцам.

Всем зайцам сказал «доброе утро». И папе, и маме, и бабушке, и дедушке, и маленькому Зайчонку.

Улыбнулись зайцы и дали Мышонку морковку.

Побежал Мышонок к белкам. Всем белкам сказал «доброе утро». И папе, и маме, и бабушке, и дедушке, и даже маленькому бельчонку.

Засмеялись белки, похвалили Мышонка.

Долго бегал Мышонок по лесу. Всем зверям, большим и маленьким, сказал «доброе утро».

Побежал Мышонок к Лесной Птице. Свила гнездо Лесная Птица на самой верхушке высокой сосны.

— Доброе утро! — крикнул Мышонок.

Голосок у Мышонка тонкий. А сосна высокая-высокая. Не слышит его Лесная Птица.

— Доброе утро! — изо всех сил крикнул Мышонок.

Всё равно не слышит его Лесная Птица.

Делать нечего. Полез Мышонок на сосну.

Трудно лезть Мышонку. Цепляется лапками за кору, за ветки. Проплыло мимо Белое Облако.

— Доброе утро! — крикнул Мышонок Белому Облаку.

— Доброе утро! — тихо ответило Белое Облако.

Ещё выше ползёт Мышонок. Пролетел мимо Самолёт.

— Доброе утро, Самолёт! — закричал Мышонок.

— Доброе утро! — громко прогудел Самолёт.

Наконец добрался Мышонок до вершины дерева.

— Доброе утро, Лесная Птица! — сказал ей Мышонок. — Ох, как долго я до тебя добирался!

Лесная Птица засмеялась:

— Спокойной ночи, Мышонок! Посмотри, уже темно. Уже ночь наступила. Уже пора всем говорить «спокойной ночи».

Посмотрел Мышонок вокруг — и правда: небо совсем тёмное, а на небе звёзды.

— Ну, тогда спокойной ночи, Лесная Птица! — сказал Мышонок.

Лесная Птица погладила Мышонка крылом:

— Какой ты стал хороший, Мышонок, вежливый! Садись ко мне на спину, я отнесу тебя к твоей маме.

back to menu

СКАЗКА ПРО МАЛЕНЬКИЙ ДУБОК

Пошла Ойка в лес. А в лесу комары: вз-з-з! вз-з-з!..

Вырвала Ойка из земли маленький дубок, сидит на пеньке, от комаров отмахивается.

Улетели комары в своё болото.

— Больше ты мне не нужен, — сказала Ойка и бросила дубок на землю.

Прибежал Бельчонок. Увидел вырванный дубок и заплакал:

— Зачем ты это сделала, Ойка? Вырос бы дубок, я бы в нём себе домик сделал…

Прибежал Медвежонок и тоже заплакал:

— А я бы под ним на спинке лежал и отдыхал…

Заплакали птицы в лесу:

— Мы бы на его ветках гнёзда свили…

Пришла Маша и тоже заплакала:

— Я сама этот дубок посадила…

Удивилась Ойка:

— Ой, ну что вы все плачете? Ведь это совсем маленький дубок. Всего на нём два листочка.

Тут сердито заскрипел старый дуб:

— Я тоже был такой маленький. Если бы вырос дубок, стал бы он высокий, могучий, как я.

back to menu

СКАЗКА О ЛЕНИВЫХ НОГАХ

Не любит Ойка сама ходить. То и дело просит:

— Ой, папа, понеси меня! Ой, ножки устали!

Вот пошли Маша, Ойка, Медвежонок и Волчонок в лес за ягодами. Набрали ягод. Пора уже домой идти.

— Я сама не пойду, — говорит Ойка. — У меня ножки устали. Пусть меня Медвежонок понесёт.

Села Ойка на Медвежонка. Идёт Медвежонок, шатается. Тяжело ему Ойку нести. Устал Медвежонок.

— Я больше не могу, — говорит он.

— Тогда пусть меня Волчонок понесёт, — говорит Ойка. Села Ойка на Волчонка. Идёт Волчонок, шатается. Тяжело ему Ойку нести. Устал Волчонок.

— Я больше не могу, — говорит он.

Тут из кустов выбежал Ежонок:

— Садись на меня, Ойка, я тебя до самого дома довезу.

Села Ойка на Ежонка да как закричит:

— Ой! Ой! Я лучше сама дойду!

Засмеялись Медвежонок и Волчонок. А Маша говорит:

— Как же ты пойдёшь? Ведь у тебя ноги устали.

— Нисколько не устали, — говорит Ойка. — Это я просто так сказала.

back to menu

СКАЗКА ПРО БАШМАЧКИ

Жили-были башмачки с длинными шнурками. Надоело им стоять в углу без дела.

— Пойдём поищем себе хозяина, — сказал правый башмачок. — Кто нас наденет? Кому мы впору?

— Пойдём, — сказал левый башмачок.

Вышли башмачки из угла и видят: стоит посреди комнаты стол на четырёх ножках.

— Здравствуй, стол! — сказали ему башмачки. — Надень нас на ножки и пойдём бегать и прыгать!

— Нет, — грустно сказал стол, — я не умею бегать и прыгать. Я только умею стоять посреди комнаты.

Вышли башмачки во двор и увидели полосатую кошку.

— Какие у вас хорошенькие длинные шнурки! — сказала кошка. — Они похожи на длинные-предлинные мышиные хвостики.

И тут башмачки увидели, как из мягких лапок высунулись острые когти. Башмачки очень испугались. Правый башмачок побежал направо, а левый башмачок побежал налево. А кошка так и осталась на месте, потому что не знала, в какую сторону ей бежать.

На лугу башмачки увидели корову.

— Здравствуй, корова! — сказали башмачки. — Надень нас на копытца и пойдём бегать и прыгать!

— У меня четыре копытца, и поэтому мне нужно четыре башмачка, — сказала корова. — А вас только двое.

Вдруг трава зашевелилась, цветы закачались, и на дорожку выполз уж. Он был похож на толстый длинный шнурок от ботинок.

— Здравствуй, уж! — сказали башмачки. — Надень нас на свои ножки и пойдём бегать и прыгать!

— Ах вы глупышки, — засмеялся уж, — ведь у меня совсем нет ног! — И снова уполз в траву.

Тут из камыша выплыла уточка.

— Здравствуй, уточка! — закричали башмачки. — У тебя как раз две лапки. Надень нас и давай бегать и прыгать!

— Больше всего я люблю плавать, — сказала уточка. — Я бы вас надела, но в воде вы мне будете мешать.

В это время на дорожку слетел серый воробей.

— Здравствуй, воробей! — закричали башмачки. — У тебя тоже две лапки. Надень нас и давай бегать и прыгать!

— Больше всего я люблю летать, — сказал воробей. — Я бы надел, но в воздухе вы мне будете мешать.

Заплакали башмачки:

— Никому мы не нужны! Что нам теперь делать?!

Вдруг видят — идут по дорожке две босые ножки.

Не бегут, не прыгают. То на шишку наступят, то на острый камень.

— Наденьте нас, босые ножки! — закричали башмачки. — Вы нам нравитесь больше всех ножек на свете!

Обрадовались босые ножки. Надели башмачки и побежали быстро-быстро, запрыгали высоко-высоко.

Жила-была девочка, премиленькая, прехорошенькая, но очень бедная, и летом ей приходилось ходить босиком, а зимою — в грубых деревянных башмаках, которые ужасно натирали ей ноги.

В деревне жила старушка башмачница. Вот она взяла да и сшила, как умела, из обрезков красного сукна пару башмачков. Башмаки вышли очень неуклюжие, но сшиты были с добрым намерением, — башмачница подарила их бедной девочке. Девочку звали Карен.

Она получила и обновила красные башмаки как раз в день похорон своей матери. Нельзя сказать, чтобы они годились для траура, но других у девочки не было; она надела их прямо на голые ноги и пошла за убогим соломенным гробом.

В это время по деревне проезжала большая старинная карета и в ней — важная старая барыня. Она увидела девочку, пожалела и сказала священнику:

— Послушайте, отдайте мне девочку, я позабочусь о ней.

Карен подумала, что все это вышло благодаря ее красным башмакам, но старая барыня нашла их ужасными и велела сжечь. Карен приодели и стали учить читать и шить. Все люди говорили, что она очень мила, зеркало же твердило: «Ты больше чем мила, ты прелестна».

В это время по стране путешествовала королева со своей маленькой дочерью, принцессой. Народ сбежался ко дворцу; была тут и Карен. Принцесса, в белом платье, стояла у окошка, чтобы дать людям посмотреть на себя. У нее не было ни шлейфа, ни короны, зато на ножках красовались чудесные красные сафьяновые башмачки; нельзя было и сравнить их с теми, что сшила для Карен башмачница. На свете не могло быть ничего лучшего этих красных башмачков!

Карен подросла, и пора было ей конфирмоваться; ей сшили новое платье и собирались купить новые башмаки. Лучший городской башмачник снял мерку с ее маленькой ножки. Карен со старой госпожой сидели у него в мастерской; тут же стоял большой шкаф со стеклами, за которыми красовались прелестные башмачки и лакированные сапожки. Можно было залюбоваться на них, но старая госпожа не получила никакого удовольствия: она очень плохо видела. Между башмаками стояла и пара красных, они были точь-в-точь как те, что красовались на ножках принцессы. Ах, что за прелесть! Башмачник сказал, что они были заказаны для графской дочки, да не пришлись по ноге.

— Это ведь лакированная кожа? — спросила старая барыня. — Они блестят!

— Да, блестят! — ответила Карен.

Башмачки были примерены, оказались впору, и их купили. Но старая госпожа не знала, что они красные, — она бы никогда не позволила Карен идти конфирмоваться в красных башмаках, а Карен как раз так и сделала.

Все люди в церкви смотрели на ее ноги, когда она проходила на свое место. Ей же казалось, что и старые портреты умерших пасторов и пасторш в длинных черных одеяниях и плоеных круглых воротничках тоже уставились на ее красные башмачки. Сама она только о них и думала, даже в то время, когда священник возложил ей на голову руки и стал говорить о святом крещении, о союзе с богом и о том, что она становится теперь взрослой христианкой. Торжественные звуки церковного органа и мелодичное пение чистых детских голосов наполняли церковь, старый регент подтягивал детям, но Карен думала только о своих красных башмаках.

После обедни старая госпожа узнала от других людей, что башмаки были красные, объяснила Карен, как это неприлично, и велела ей ходить в церковь всегда в черных башмаках, хотя бы и в старых.

В следующее воскресенье надо было идти к причастию. Карен взглянула на красные башмаки, взглянула на черные, опять на красные и — надела их.

Погода была чудная, солнечная; Карен со старой госпожой прошли по тропинке через поле; было немного пыльно.

У церковных дверей стоял, опираясь на костыль, старый солдат с длинною, странною бородой: она была скорее рыжая, чем седая. Он поклонился им чуть не до земли и попросил старую барыню позволить ему смахнуть пыль с ее башмаков. Карен тоже протянула ему свою маленькую ножку.

— Ишь, какие славные бальные башмачки! — сказал солдат. — Сидите крепко, когда запляшете!

И он хлопнул рукой по подошвам.

Старая барыня дала солдату скиллинг и вошла вместе с Карен в церковь.

Все люди в церкви опять глядели на ее красные башмаки, все портреты — тоже. Карен преклонила колена перед алтарем, и золотая чаша приблизилась к ее устам, а она думала только о своих красных башмаках, — они словно плавали перед ней в самой чаше.

Карен забыла пропеть псалом, забыла прочесть «Отче наш».

Народ стал выходить из церкви; старая госпожа села в карету, Карен тоже поставила ногу на подножку, как вдруг возле нее очутился старый солдат и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки! Карен не удержалась и сделала несколько па, и тут ноги ее пошли плясать сами собою, точно башмаки имели какую-то волшебную силу. Карен неслась все дальше и дальше, обогнула церковь и все не могла остановиться. Кучеру пришлось бежать за нею вдогонку, взять ее на руки и посадить в карету. Карен села, а ноги ее все продолжали приплясывать, так что доброй старой госпоже досталось немало пинков. Пришлось наконец снять башмаки, и ноги успокоились.

Приехали домой; Карен поставила башмаки в шкаф, но не могла не любоваться на них.

Старая госпожа захворала, и сказали, что она не проживет долго. За ней надо было ухаживать, а кого же это дело касалось ближе, чем Карен. Но в городе давался большой бал, и Карен пригласили. Она посмотрела на старую госпожу, которой все равно было не жить, посмотрела на красные башмаки — разве это грех? — потом надела их — и это ведь не беда, а потом… отправилась на бал и пошла танцевать.

Но вот она хочет повернуть вправо — ноги несут ее влево, хочет сделать круг по зале — ноги несут ее вон из залы, вниз по лестнице, на улицу и за город. Так доплясала она вплоть до темного леса.

Что-то засветилось между верхушками деревьев. Карен подумала, что это месяц, так как виднелось что-то похожее на лицо, но это было лицо старого солдата с рыжею бородой. Он кивнул ей и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки!

Она испугалась, хотела сбросить с себя башмаки, но они сидели крепко; она только изорвала в клочья чулки; башмаки точно приросли к ногам, и ей пришлось плясать, плясать по полям и лугам, в дождь и в солнечную погоду, и ночью и днем. Ужаснее всего было ночью!

Танцевала она танцевала и очутилась на кладбище; но все мертвые спокойно спали в своих могилах. У мертвых найдется дело получше, чем пляска. Она хотела присесть на одной бедной могиле, поросшей дикою рябинкой, по не тут-то было! Ни отдыха, ни покоя! Она все плясала и плясала… Вот в открытых дверях церкви она увидела ангела в длинном белом одеянии; за плечами у него были большие, спускавшиеся до самой земли крылья. Лицо ангела было строго и серьезно, в руке он держал широкий блестящий меч.

— Ты будешь плясать, — сказал он, — плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..

— Смилуйся! — вскричала Карен.

Но она уже не слышала ответа ангела — башмаки повлекли ее в калитку, за ограду кладбища, в поле, по дорогам и тропинкам. И она плясала и не могла остановиться.

Раз утром она пронеслась в пляске мимо знакомой двери; оттуда с пением псалмов выносили гроб, украшенный цветами. Тут она узнала, что старая госпожа умерла, и ей показалось, что теперь она оставлена всеми, проклята, ангелом господним.

И она все плясала, плясала, даже темною ночью. Башмаки несли ее по камням, сквозь лесную чащу и терновые кусты, колючки которых царапали ее до крови. Так доплясала она до маленького уединенного домика, стоявшего в открытом поле. Она знала, что здесь живет палач, постучала пальцем в оконное стекло и сказала:

— Выйди ко мне! Сама я не могу войти к тебе, я пляшу!

И палач отвечал:

— Ты, верно, не знаешь, кто я? Я рублю головы дурным людям, и топор мой, как вижу, дрожит!

— Не руби мне головы! — сказала Карен. — Тогда я не успею покаяться в своем грехе. Отруби мне лучше ноги с красными башмаками.

И она исповедала весь свой грех. Палач отрубил ей ноги с красными башмаками, — пляшущие ножки понеслись по полю и скрылись в чаще леса.

Потом палач приделал ей вместо ног деревяшки, дал костыли и выучил ее псалму, который всегда поют грешники. Карен поцеловала руку, державшую топор, и побрела по полю.

— Ну, довольно я настрадалась из-за красных башмаков! — сказала она. — Пойду теперь в церковь, пусть люди увидят меня!

И она быстро направилась к церковным дверям: вдруг перед нею заплясали ее ноги в красных башмаках, она испугалась и повернула прочь.

Целую неделю тосковала и плакала Карен горькими слезами; но вот настало воскресенье, и она сказала:

— Ну, довольно я страдала и мучилась! Право же, я не хуже многих из тех, что сидят и важничают в церкви!

И она смело пошла туда, но дошла только до калитки, — тут перед нею опять заплясали красные башмаки. Она опять испугалась, повернула обратно и от всего сердца покаялась в своем грехе.

Потом она пошла в дом священника и попросилась в услужение, обещая быть прилежной и делать все, что сможет, без всякого жалованья, из-за куска хлеба и приюта у добрых людей. Жена священника сжалилась над ней и взяла ее к себе в дом. Карен работала не покладая рук, но была тиха и задумчива. С каким вниманием слушала она по вечерам священника, читавшего вслух Библию! Дети очень полюбили ее, но когда девочки болтали при ней о нарядах и говорили, что хотели бы быть на месте королевы, Карен печально качала головой.

В следующее воскресенье все собрались идти в церковь; ее спросили, не пойдет ли она с ними, но она только со слезами посмотрела на свои костыли. Все отправились слушать слово божье, а она ушла в свою каморку. Там умещались только кровать да стул; она села и стала читать псалтырь. Вдруг ветер донес до нее звуки церковного органа. Она подняла от книги свое залитое слезами лицо и воскликнула:

— Помоги мне, господи!

И вдруг ее всю осияло, как солнцем, — перед ней очутился ангел господень в белом одеянии, тот самый, которого она видела в ту страшную ночь у церковных дверей. Но теперь в руках он держал не острый меч, а чудесную зеленую ветвь, усеянную розами. Он коснулся ею потолка, и потолок поднялся высоко-высоко, а на том месте, до которого дотронулся ангел, заблистала золотая звезда. Затем ангел коснулся стен — они раздались, и Карен увидела церковный орган, старые портреты пасторов и пасторш и весь народ; все сидели на своих скамьях и пели псалмы. Что это, преобразилась ли в церковь узкая каморка бедной девушки, или сама девушка каким-то чудом перенеслась в церковь?.. Карен сидела на своем стуле рядом с домашними священника, и когда те окончили псалом и увидали ее, то ласково кивнули ей, говоря:

— Ты хорошо сделала, что тоже пришла сюда, Карен!

— По милости божьей! — отвечала она.

Торжественные звуки органа сливались с нежными детскими голосами хора. Лучи ясного солнышка струились в окно прямо на Карен. Сердце ее так переполнилось всем этим светом, миром и радостью, что разорвалось. Душа ее полетела вместе с лучами солнца к богу, и там никто не спросил ее о красных башмаках.

Теги: бытовые про людей

Сказка Андерсена «Красные башмаки» довольно мрачная, страшная и очень непростая в религиозном смысле. В ней как бы идет борьба между духовным и материальным в душе девочки. Ей постоянно приходится выбирать между искренней верой и башмачками.

Краткое содержание сказки «Красные башмаки» Андерсена:

Карен — главная героиня, была невероятно бедной. Одна женщина ее пожалела и пошила красные туфли. Первый раз девочка надела их на похороны, когда умерла ее мать. Потом ее взяла к себе госпожа. Она сожгла обувь девочки, заботилась о ней, отдала в обучение.

Когда пришел черед религиозного обряда (конформироваться) у обувщика Карен выбрала алые башмачки. Госпожа ее была слеповата и не заметила, что девочка надела такую яркую обувь в церковь. Это было неуместно, все косились на девочку. А у нее все мысли заняты были не Богом, а башмачками.

Господа объяснила Карен, что та поступила неправильно. Но девочка снова на службу надела не скромную черную, а красную обувь. У двери церкви она получила проклятие от старого солдата в немного странной форме:

Когда служба закончилась, Карен не могла больше ни на секунду остановиться: ее ноги сами пустились плясать. Она плясала и на балу, и на кладбище, и у церкви, где услышала проклятие ангела. Тот предрекал, что девочка будет плясать,пока не высохнет и превратиться в мумию. Проплясала она и мимо похоронной процессии своей госпожи.

Мучения с башмаками закончились лишь у дома палача: Карен упросила его отрубить ей ноги вместе с проклятой обувью. Она еще долго не могла сходить в церковь, ведь перед входом все время плясали ее ноги в башмаках.

В конце концов Господь услышал молитвы девочки, пожалел ее. За искреннее раскаяние Бог забрал ее к себе.

Сказка про двенадцать королевских дочерей, которые пропадали по ночам, а наутро у всех были стоптаны туфли. Король хочет узнать, где они бывают ночью и нанимает добровольцев. Но никто не справляется с задачей. Наконец, находится солдат, которому старушка подсказывает не пить напиток и применить плащ-невидимку. Три ночи подряд он следует за принцессам к подземному замку. Там они танцуют с заколдованными принцами…

Стоптанные туфельки читать

Жил-был некогда король. Было у него двенадцать дочерей, одна другой красивей. Спали они все вместе в одной зале, и постели их стояли рядом; вечером, когда они ложились спать, король закрывал дверь и запирал ее на засов. А утром, когда он ее открывал, то всегда замечал, что туфли у дочерей все от танцев стоптаны, и никак он не мог понять, отчего это происходит.

И велел король кликнуть клич по всему королевству, что тот, кто дознается, где это они по ночам танцуют, может выбрать одну из них себе в жены, а после его смерти стать королем. Но кто объявится, а в течение трех дней и ночей о том не дознается, тому голова с плеч долой.

Вот вызвался вскоре один королевич взяться за это отважное дело. Его хорошо приняли и вечером отвели в комнату, что находилась рядом с залой-опочивальней. Ему приготовили постель, и он должен был наблюдать, куда королевны уходят и где танцуют; а чтоб ничего они не смогли сделать тайком или уйти куда-нибудь в другое место, то двери в залу были оставлены открытыми. Но вдруг веки у королевича налились точно свинцом, и он уснул, а когда наутро он проснулся, оказалось, что все двенадцать королевен ходили куда-то танцевать, — туфельки их стояли в зале, но у всех на подошвах были протерты дыры. И на второй, и на третий вечер случилось то же самое: и вот отрубили королевичу без всякой жалости голову. Приходило потом еще много других, которые брались за это отважное дело, но всем им пришлось поплатиться жизнью.

И вот случилось, что один бедный солдат, который был ранен и служить больше не мог, направился в тот самый город, где жил король. Повстречалась ему на пути старуха, она спросила его, куда он идет.

— Да я и сам точно не знаю, — ответил солдат и в шутку добавил: — Есть у меня охота дознаться, где это и в самом деле королевны свои туфли во время танцев стаптывают, — вот, может, я и королем сделаюсь.

— Да это не так-то и трудно, — сказала старуха. — Ты не пей вина, что поднесут тебе вечером, и притворись, будто крепко спишь.

Затем дала она ему небольшой плащ и сказала:

— Если ты наденешь его, то станешь невидимкой и сможешь тогда пробраться вслед за двенадцатью королевнами.

Солдат, получив добрый совет, решил приняться за это дело: набрался он смелости и к королю женихом объявился. Был он принят так же хорошо, как и другие, и на него тоже надели королевские одежды. Вечером, как пришло время спать ложиться, отвели его в комнату рядом с опочивальней; и когда он собирался ложиться спать, пришла старшая королевна и поднесла ему кубок вина; но он привязал к подбородку губку, — вино все и впиталось, и он и капли не выпил. Затем лег он в постель, полежал немного и начал храпеть, будто спит самым глубоким сном. Услыхали то двенадцать королевен, засмеялись, а старшая и говорит:

— И этому бы тоже не мешало жизнь свою поберечь.

Затем они встали, открыли шкафы, ларцы и шкатулки и достали роскошные платья; стали перед зеркалами наряжаться и прыгать на радостях, что вскоре смогут они опять танцевать. Но одна из них, младшая, и говорит:

— Я не знаю, вы вот радуетесь, а у меня на душе как-то тяжело: должно быть, с нами случится какое-нибудь несчастье.

— Эх ты, пуганая ворона, — сказала ей старшая, — всего ты вечно боишься! Разве ты забыла, сколько уже королевичей здесь понапрасну побывало? Солдату я даже и не стала бы сонного зелья подносить, этот олух и так не проснется.

Вот королевны были уже готовы и глянули на солдата, а он глаза закрыл, не двинется, не шелохнется, и подумали они, что теперь уже бояться им нечего. Подошла старшая к своей кровати и постучала в нее; и опустилась тотчас кровать в подземелье, и сошли они одна за другой вниз через подземный ход, а впереди всех шла старшая. Солдат, видя все это, долго не мешкал, он набросил на себя свой плащ и спустился вниз вслед за младшей. Посреди лестницы он наступил ей слегка на платье, она испугалась и крикнула:

— Что это? Кто это схватил меня за платье?

— Да ты не выдумывай, — молвила старшая, — это ты, видно, за крючок зацепилась.

Вот сошли они все вниз и очутились в чудесной аллее, и были все листья на деревьях серебряные, и они все сияли и сверкали. Солдат подумал: «Возьму-ка я что-нибудь в знак доказательства», — и он отломил с дерева ветку; вдруг послышался страшный треск. Младшая вскрикнула:

— Тут что-то неладное, вы слышали треск?

Но старшая сказала:

— Это салютуют на радостях, что мы скоро освободим от чар наших принцев.

И они пошли затем по другой аллее, где листья на деревьях были все золотые, и, наконец, по третьей, где были листья все из чистых алмазов; и он отломил с обоих деревьев по ветке, и всякий раз дерево трещало, и младшая дрожала от страха, но старшая настаивала на том, что это салютуют в знак радости. Пошли они дальше, и вот подошли, наконец, к большой реке; стояло у берега двенадцать лодок, и в каждой лодке сидело по прекрасному принцу, и они ждали своих двенадцать королевен, и каждый посадил королевну к себе в лодку, солдат же сел вместе с младшей. А принц и говорит:

— Отчего это лодка вдруг стала сегодня тяжелее? Приходится мне грести изо всех сил.

— Это, пожалуй, — молвила младшая, — от жаркой погоды, и меня нынче что-то томит.

И стоял на другом берегу красивый, ярко освещенный замок, доносилась оттуда веселая музыка, трубы и литавры. Переплыли принцы через реку, вошли в замок, и каждый из них стал танцевать со своей милой. Солдат тоже танцевал вместе с ними, никем не видимый, и когда одна из королевен держала кубок с вином, то он весь его выпивал до дна, только она подносила его ко рту; и страшно было от того младшей, но старшая все заставляла ее молчать. Так протанцевали они там до трех часов утра, и вот все туфельки истоптались от танцев, и пришлось им оставить свои пляски.

Перевезли принцы их опять через реку, а солдат на этот раз сел на переднюю лодку, к старшей. На берегу они попрощались со своими принцами и пообещали им прийти снова на следующую ночь. Когда они всходили по лестнице, солдат забежал вперед и лег в свою постель; и когда двенадцать королевен медленно подымались, утомленные, по лестнице, он уже храпел, да так громко, что все слышали; и они сказали: «Уж этого человека опасаться нам нечего». Сняли они свои красивые платья, спрятали их, стоптанные во время танцев туфельки поставили под кровать, а сами легли спать.

На другое утро солдат решил ничего не рассказывать, а еще раз поглядеть на это диво, — и вот ходил он и вторую и третью ночь с ними вместе. И все было так же, как и в первый раз, — они плясали до тех пор, пока туфельки не стаптывали. Но на третий раз взял он с собой в доказательство кубок. Вот наступило время ему отвечать, и взял он с собой и спрятал три ветки и кубок и пошел к королю, а двенадцать королевен стояли за дверью и слушали, что он скажет. Когда король стал спрашивать:

— Ну, сказывай, где мои двенадцать дочерей ночью все свои туфельки в плясках истоптали? — то солдат ответил:

— Вместе с двенадцатью принцами в подземном замке.

И рассказал он королю все, как было, и принес ему знаки доказательства.

Велел тогда король позвать своих дочерей и спросил их, правду ли говорит солдат? Видя, что все обнаружилось, и если отпираться, то все равно ничего не поможет, они сознались во всем. Тогда король и говорит:

— Какую же ты хочешь взять себе в жены?

Он ответил:

— Я-то уж не молод, так отдайте мне старшую.

В тот же день и свадьбу сыграли, и было ему обещано после смерти короля и все государство.

И принцы были снова заколдованы на столько дней, сколько ночей проплясали они вместе с двенадцатью королевнами.

Жила-была девочка, премиленькая, прехорошенькая, но очень бедная, и летом ей приходилось ходить босиком, а зимою — в грубых деревянных башмаках, которые ужасно натирали ей ноги.

В деревне жила старушка башмачница. Вот она взяла да и сшила, как умела, из обрезков красного сукна пару башмачков. Башмаки вышли очень неуклюжие, но сшиты были с добрым намерением, — башмачница подарила их бедной девочке.

Девочку звали Карен.

Она получила и обновила красные башмаки как раз в день похорон своей матери.

Нельзя сказать, чтобы они годились для траура, но других у девочки не было; она надела их прямо на голые ноги и пошла за убогим соломенным гробом.

В это время по деревне проезжала большая старинная карета и в ней — важная старая барыня.

Она увидела девочку, пожалела и сказала священнику:

— Послушайте, отдайте мне девочку, я позабочусь о ней.

Карен подумала, что все это вышло благодаря ее красным башмакам, но старая барыня нашла их ужасными и велела сжечь. Карен приодели и стали учить читать и шить. Все люди говорили, что она очень мила, зеркало же твердило: «Ты больше чем мила, ты прелестна».

В это время по стране путешествовала королева со своей маленькой дочерью, принцессой. Народ сбежался ко дворцу; была тут и Карен. Принцесса, в белом платье, стояла у окошка, чтобы дать людям посмотреть на себя. У нее не было ни шлейфа, ни короны, зато на ножках красовались чудесные красные сафьяновые башмачки; нельзя было и сравнить их с теми, что сшила для Карен башмачница. На свете не могло быть ничего лучшего этих красных башмачков!

Карен подросла, и пора было ей конфирмоваться; ей сшили новое платье и собирались купить новые башмаки. Лучший городской башмачник снял мерку с ее маленькой ножки. Карен со старой госпожой сидели у него в мастерской; тут же стоял большой шкаф со стеклами, за которыми красовались прелестные башмачки и лакированные сапожки. Можно было залюбоваться на них, но старая госпожа не получила никакого удовольствия: она очень плохо видела. Между башмаками стояла и пара красных, они были точь-в-точь как те, что красовались на ножках принцессы. Ах, что за прелесть! Башмачник сказал, что они были заказаны для графской дочки, да не пришлись по ноге.

— Это ведь лакированная кожа? — спросила старая барыня. — Они блестят!

— Да, блестят! — ответила Карен.

Башмачки были примерены, оказались впору, и их купили. Но старая госпожа не знала, что они красные, — она бы никогда не позволила Карен идти конфирмоваться в красных башмаках, а Карен как раз так и сделала.

Все люди в церкви смотрели на ее ноги, когда она проходила на свое место. Ей же казалось, что и старые портреты умерших пасторов и пасторш в длинных черных одеяниях и плоеных круглых воротничках тоже уставились на ее красные башмачки. Сама она только о них и думала, даже в то время, когда священник возложил ей на голову руки и стал говорить о святом крещении, о союзе с богом и о том, что она становится теперь взрослой христианкой. Торжественные звуки церковного органа и мелодичное пение чистых детских голосов наполняли церковь, старый регент подтягивал детям, но Карен думала только о своих красных башмаках.

После обедни старая госпожа узнала от других людей, что башмаки были красные, объяснила Карен, как это неприлично, и велела ей ходить в церковь всегда в черных башмаках, хотя бы и в старых.

В следующее воскресенье надо было идти к причастию. Карен взглянула на красные башмаки, взглянула на черные, опять на красные и — надела их.

Погода была чудная, солнечная; Карен со старой госпожой прошли по тропинке через поле; было немного пыльно.

У церковных дверей стоял, опираясь на костыль, старый солдат с длинною, странною бородой: она была скорее рыжая, чем седая. Он поклонился им чуть не до земли и попросил старую барыню позволить ему смахнуть пыль с ее башмаков. Карен тоже протянула ему свою маленькую ножку.

— Ишь, какие славные бальные башмачки! — сказал солдат. — Сидите крепко, когда запляшете!

И он хлопнул рукой по подошвам.

Старая барыня дала солдату скиллинг и вошла вместе с Карен в церковь.

Все люди в церкви опять глядели на ее красные башмаки, все портреты — тоже. Карен преклонила колена перед алтарем, и золотая чаша приблизилась к ее устам, а она думала только о своих красных башмаках, — они словно плавали перед ней в самой чаше.

Карен забыла пропеть псалом, забыла прочесть «Отче наш».

Народ стал выходить из церкви; старая госпожа села в карету, Карен тоже поставила ногу на подножку, как вдруг возле нее очутился старый солдат и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки! Карен не удержалась и сделала несколько па, и тут ноги ее пошли плясать сами собою, точно башмаки имели какую-то волшебную силу. Карен неслась все дальше и дальше, обогнула церковь и все не могла остановиться. Кучеру пришлось бежать за нею вдогонку, взять ее на руки и посадить в карету. Карен села, а ноги ее все продолжали приплясывать, так что доброй старой госпоже досталось немало пинков. Пришлось наконец снять башмаки, и ноги успокоились.

Приехали домой; Карен поставила башмаки в шкаф, но не могла не любоваться на них.

Старая госпожа захворала, и сказали, что она не проживет долго. За ней надо было ухаживать, а кого же это дело касалось ближе, чем Карен. Но в городе давался большой бал, и Карен пригласили. Она посмотрела на старую госпожу, которой все равно было не жить, посмотрела на красные башмаки — разве это грех? — потом надела их — и это ведь не беда, а потом… отправилась на бал и пошла танцевать.

Но вот она хочет повернуть вправо — ноги несут ее влево, хочет сделать круг по зале — ноги несут ее вон из залы, вниз по лестнице, на улицу и за город. Так доплясала она вплоть до темного леса.

Что-то засветилось между верхушками деревьев. Карен подумала, что это месяц, так как виднелось что-то похожее на лицо, но это было лицо старого солдата с рыжею бородой. Он кивнул ей и сказал:

— Ишь, какие славные бальные башмачки!

Она испугалась, хотела сбросить с себя башмаки, но они сидели крепко; она только изорвала в клочья чулки; башмаки точно приросли к ногам, и ей пришлось плясать, плясать по полям и лугам, в дождь и в солнечную погоду, и ночью и днем. Ужаснее всего было ночью!

Танцевала она танцевала и очутилась на кладбище; но все мертвые спокойно спали в своих могилах. У мертвых найдется дело получше, чем пляска. Она хотела присесть на одной бедной могиле, поросшей ди кою рябинкой, по не тут-то было! Ни отдыха, ни покоя! Она все плясала и плясала… Вот в открытых дверях церкви она увидела ангела в длинном белом одеянии; за плечами у него были большие, спускавшиеся до самой земли крылья. Лицо ангела было строго и серьезно, в руке он держал широкий блестящий меч.

— Ты будешь плясать, — сказал он, — плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..

— Смилуйся! — вскричала Карен.

Но она уже не слышала ответа ангела — башмаки повлекли ее в калитку, за ограду кладбища, в поле, по дорогам и тропинкам. И она плясала и не могла остановиться.

Раз утром она пронеслась в пляске мимо знакомой двери; оттуда с пением псалмов выносили гроб, украшенный цветами. Тут она узнала, что старая госпожа умерла, и ей показалось, что теперь она оставлена всеми, проклята, ангелом господним.

И она все плясала, плясала, даже темною ночью. Башмаки несли ее по камням, сквозь лесную чащу и терновые кусты, колючки которых царапали ее до крови. Так доплясала она до маленького уединенного домика, стоявшего в открытом поле. Она знала, что здесь живет палач, постучала пальцем в оконное стекло и сказала:

— Выйди ко мне! Сама я не могу войти к тебе, я пляшу!

И палач отвечал:

— Ты, верно, не знаешь, кто я? Я рублю головы дурным людям, и топор мой, как вижу, дрожит!

— Не руби мне головы! — сказала Карен. — Тогда я не успею покаяться в своем грехе. Отруби мне лучше ноги с красными башмаками.

И она исповедала весь свой грех. Палач отрубил ей ноги с красными башмаками, — пляшущие ножки понеслись по полю и скрылись в чаще леса.

Потом палач приделал ей вместо ног деревяшки, дал костыли и выучил ее псалму, который всегда поют грешники. Карен поцеловала руку, державшую топор, и побрела по полю.

— Ну, довольно я настрадалась из-за красных башмаков! — сказала она. — Пойду теперь в церковь, пусть люди увидят меня!

И она быстро направилась к церковным дверям: вдруг перед нею заплясали ее ноги в красных башмаках, она испугалась и повернула прочь.

Целую неделю тосковала и плакала Карен горькими слезами; но вот настало воскресенье, и она сказала:

— Ну, довольно я страдала и мучилась! Право же, я не хуже многих из тех, что сидят и важничают в церкви!

И она смело пошла туда, но дошла только до калитки, — тут перед нею опять заплясали красные башмаки. Она опять испугалась, повернула обратно и от всего сердца покаялась в своем грехе.

Потом она пошла в дом священника и попросилась в услужение, обещая быть прилежной и делать все, что сможет, без всякого жалованья, из-за куска хлеба и приюта у добрых людей. Жена священника сжалилась над ней и взяла ее к себе в дом. Карен работала не покладая рук, но была тиха и задумчива. С каким вниманием слушала она по вечерам священника, читавшего вслух Библию! Дети очень полюбили ее, но когда девочки болтали при ней о нарядах и говорили, что хотели бы быть на месте королевы, Карен печально качала головой.

В следующее воскресенье все собрались идти в церковь; ее спросили, не пойдет ли она с ними, но она только со слезами посмотрела на свои костыли. Все отправились слушать слово божье, а она ушла в свою каморку. Там умещались только кровать да стул; она села и стала читать псалтырь. Вдруг ветер донес до нее звуки церковного органа. Она подняла от книги свое залитое слезами лицо и воскликнула:

— Помоги мне, господи!

И вдруг ее всю осияло, как солнцем, — перед ней очутился ангел господень в белом одеянии, тот самый, которого она видела в ту страшную ночь у церковных дверей. Но теперь в руках он держал не острый меч, а чудесную зеленую ветвь, усеянную розами. Он коснулся ею потолка, и потолок поднялся высоко-высоко, а на том месте, до которого дотронулся ангел, заблистала золотая звезда. Затем ангел коснулся стен — они раздались, и Карен увидела церковный орган, старые портреты пасторов и пасторш и весь народ; все сидели на своих скамьях и пели псалмы. Что это, преобразилась ли в церковь узкая каморка бедной девушки, или сама девушка каким-то чудом перенеслась в церковь?.. Карен сидела на своем стуле рядом с домашними священника, и когда те окончили псалом и увидали ее, то ласково кивнули ей, говоря:

— Ты хорошо сделала, что тоже пришла сюда, Карен!

— По милости божьей! — отвечала она.

Торжественные звуки органа сливались с нежными детскими голосами хора. Лучи ясного солнышка струились в окно прямо на Карен. Сердце ее так переполнилось всем этим светом, миром и радостью, что разорвалось. Душа ее полетела вместе с лучами солнца к богу, и там никто не спросил ее о красных башмаках.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *