Крутой маршрут читать

Евгения Гинзбург

Крутой маршрут

Хроника времен культа личности

© Е.С. Гинзбург, наследники

© А.П. Аксенова. Предисловие

© Л.З. Копелев

© Р.Д. Орлова

© ООО «Издательство АСТ»

Издательство выражает благодарность театру «Современник» за предоставленные фотоматериалы

О матери

Мне было три года, когда я вдруг ощутила доселе незнакомое: откуда-то из воздуха магаданского детдома возникло и сгустилось – то ли запахом, то ли на ощупь, а, может быть, я сразу увидела – и мгновенно поняла: мама! Надо мной наклонилась мама! Я это знала всеми своими чувствами и запомнила на всю жизнь. И где бы я с тех пор ни находилась, иногда и теперь рядом со мною что-то такое сгущается, и все мои чувства собираются в комок и явственно говорят мне о ее присутствии в моей жизни.

О том, что я приемыш, мама сказала мне лишь через пятнадцать лет, опасаясь, что мне станет известно об этом от кого-нибудь из читателей «Крутого маршрута», уже опубликованного к этому времени на Западе и быстро распространявшегося в самиздате. Мне книгу долго не показывали, очевидно, опасаясь новых репрессий, которые в случае моей осведомленности могли бы коснуться и меня. А удочерение происходило в страшном для мамы 1949 году, когда ей грозил новый срок.

Мама печалилась о том, что книгу опубликовали без ее ведома – не потому что боялась мести властей, а оттого, что в рукописи все упомянутые лица названы подлинными именами. Она вздыхала: «Вот эта девчушка, которая в Казани смотрела на меня влюбленными глазами, – что будет, если она узнает, что это по доносу ее отца меня…» – и она сокрушенно качала головой.

Помню еще, как огорчалась мама, когда А. Твардовский во время поездки в Италию, полагая, будто может защитить возникшую в советской литературе лагерную тему, начатую Солженицыным, сказал, что «Новый мир» не собирается печатать книгу Евгении Гинзбург, потому что это «переперченное блюдо» (там были произнесены и еще какие-то малоприятные выражения).

«Он вернулся, – рассказывала мама, – заперся у себя на даче и который уже день по-черному пьет, бедняга!» Ни слова упрека, только жалость.

Не дело детей говорить о книгах своих родителей, я и не ставлю перед собой такую задачу. Есть масса отзывов – как солагерников, так и собратьев по ремеслу, литературоведов, друзей, противников, недоброжелателей, просто читателей. Ни спорить с кем-либо, ни отстаивать какую-либо позицию я не собираюсь, да и права не имею. Но мне и о ней самой, о Евгении Семеновне Гинзбург, очень трудно говорить. Могут подумать, что мне мешает благодарность приемной дочери. Нисколько! Я жила в семье и не знала, что эта семья мне подарена, и была уверена, что в этой семье родилась. Как в любой семье, здесь бывало всякое. Боюсь, я доставила маме больше огорчений, чем радостей. Но вот какая странность: об Антоне Вальтере, моем приемном отце, я, кажется, могла бы написать подробно, вникая во все детали. О Евгении Гинзбург – нет! Почему? Не знаю, не спрашивайте.

Я могу сказать только то, что и так вычитывается из ее книги, что запечатлено некоторыми мемуаристами. Она была очень ярким человеком. Красавица, умница, с обостренным чувством юмора. Колоссальная эрудиция и огромная трудоспособность. Блестящая речь и женский магнетизм (не утраченный до самых последних дней ее жизни). Стихи она могла читать наизусть часами. Кстати, она и человека могла оценивать по тому признаку, как он относится к определенным стихотворениям. Помню, как однажды была шокирована одна либеральная компания, когда она стала защищать литератора, служившего предметом постоянных нападок прогрессистов.

– Что вы, – горячо вступилась она, – мы с ним долго говорили о Владимире Соловьеве. Он помнит наизусть мое любимое:

Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами – Только отблеск, только тени От незримого очами?

И она увлекалась и дочитывала стихи до конца:

Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий Только отклик искаженный Торжествующих созвучий? Милый друг, иль ты не чуешь, Что одно на целом свете – Только то, что сердце к сердцу Говорит в немом привете?

Я заметила, что эти стихи были вообще тестом, который она время от времени устраивала различным людям, особенно полузнакомым (вокруг нее всегда было множество народу, в том числе и ненадежного). С ее точки зрения, это был трудный экзамен. Вообще же, несмотря на весь ее суровый опыт, она была чрезвычайно открыта, доверчива и, я бы сказала, наивна.

Странно было бы, если б на этих страницах, ломясь в открытую дверь, я стала бы рассказывать о неимоверно большой роли, которую сыграла книга Евгении Гинзбург или ее личность в моей собственной жизни. Но мне все же было чрезвычайно интересно узнать о том влиянии, которое было оказано книгой и ее автором на людей моего поколения, то есть на шестидесятников – людей, заставших краешек сталинской эры и перешедших в постбрежневскую, а теперь уже и в постельцинскую эпоху.

Я спросила об этом одного из тех, кого мама в 60-е годы называла своими молодыми друзьями (вокруг нее всегда было много молодежи). Вот, что он мне написал в письме, разрешив цитировать его без указания имени: «Впервые я увидел Евгению Семеновну в доме моих родителей, когда мне исполнилось лет 17–18. К этому времени у нее уже были закончены какие-то главы ее книги, и в тот же вечер отец разрешил мне почитать рукопись, названную «Седьмой вагон».

Я читал и вспоминал лицо и интонации женщины, которую я только что видел, и соотносил ее образ с написанным. Я не мог даже догадываться о существовании ада, описанного в рукописи, – я читал такое впервые, но вот эта женщина с искрящимися юмором глазами этот ад пережила. И я отчетливо помню, что эмоциональная буря, вызванная во мне рукописью, была спровоцирована не в последнюю очередь эстетическими достоинствами повествования, а не только ее гуманитарной направленностью.

Евгения Семеновна рассказывала (об этом есть и в книге, но я ясно помню ее устные выразительные средства), что она может по глазам определить бывшего лагерника и часто огорошивает незнакомого человека вопросом о том, где тот отбывал срок, – и ни разу не ошиблась! Я пытался понять, что выдает узника лагерей, и подолгу вглядывался в ее глаза – они были удивительные! Во-первых, они всегда светились. Во-вторых, в них всегда была готовность к острóте – своей или чужой. В-третьих, в них всегда была печаль – неизбывная и… таинственная, потому что поверх этой тоски всегда прыгали искорки, если не сказать: чертики.

Мне показалось, что я понял, как выглядит лагерный отпечаток в зрачках, и однажды, когда уже студентом МГУ я был на приеме у зубного врача, мне показалось, что я опознал в дантистке лагерницу. Мне был назначен новый прием на следующий день, и я отправился на него с огромным букетом цветов. В назначенный час кабинет был закрыт, и я стоял перед запертой дверью, когда, наконец, появилась сестра и сказала, что сегодня приема не будет: Анна Михайловна плохо себя почувствовала. «Вот, передайте», – сказал я, протягивая букет. Так и не пришлось мне проверить, точно ли я определил лагерника, но что дантистка была обаятельна, несмотря на бормашину в руке, я сумел догадаться, соотнося ее облик с образом Евгении Семеновны.

Ты знаешь, Тоня, я всегда помнил о Евгении Семеновне, то есть не просто хранил память о ней, а как бы все сопоставлял с нею, она дала мне в жизни масштаб, по сравнению с которым то, что могло считаться крупными неприятностями – доносы, подозрительность спецслужб и т. п. – становилось мелкими неурядицами.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК НА РАССВЕТЕ

Тридцать седьмой год начался, по сути дела, с конца 1934-го. Точнее, с первого декабря 1934-го.

В четыре часа утра раздался пронзительный телефонный звонок. Мой муж — Павел Васильевич Аксенов, член бюро Татарского обкома партии, был в командировке. Из детской доносилось ровное дыхание спящих детей.

— Прибыть к шести утра в обком. Комната 38.

Это приказывали мне, члену партии.

— Война?

Но трубку повесили. Впрочем, и так было ясно, что случилось недоброе.

Не разбудив никого, я выбежала из дому еще задолго до начала движения городского транспорта. Хорошо запомнились бесшумные мягкие хлопья снега и странная легкость ходьбы.

Я не хочу употреблять возвышенных оборотов, но чтобы не погрешить против истины, должна сказать, что если бы мне приказали в ту ночь, на этом заснеженном зимнем рассвете, умереть за партию не один раз, а трижды, я сделала бы это без малейших колебаний. Ни тени сомнения в правильности партийной линии у меня не было. Только Сталина (инстинктивно, что ли!) не могла боготворить, как это уже входило в моду. Впрочем, это чувство настороженности в отношении к нему я тщательно скрывала от себя самой.

В коридорах обкома толпилось уже человек сорок научных работников-коммунистов. Все знакомые люди, товарищи по работе. Потревоженные среди ночи, все казались бледными, молчаливыми. Ждали секретаря обкома Лепу.

— Что случилось?

— Как? Не знаете? Убит Киров…

Лепа, немного флегматичный латыш, всегда бесстрастный и непроницаемый, член партии с 1913 года, был сам не свой. Его сообщение заняло только пять минут. Ровно ничего он не знал об обстоятельствах убийства. Повторил только то, что было сказано в официальном сообщении. Нас вызвали всего только за тем, чтобы разослать по предприятиям. Мы должны были выступить с краткими сообщениями на собраниях рабочих.

Мне досталась ткацкая фабрика в Заречье, заводском районе Казани. Стоя на мешках с хлопком, прямо в цеху, я добросовестно повторяла слова Лепы, а мысли в тревожной сумятице рвались далеко.

Вернувшись в город, я зашла выпить чаю в обкомовскую столовую. Рядом со мной оказался Евстафьев, директор Института марксизма. Это был простой, хороший человек, старый ростовский пролетарий, член партии с дооктябрьским стажем. Мы дружили с ним, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, при встречах всегда с интересом беседовали. Сейчас он молча пил чай, не оглядываясь в мою сторону. Потом осмотрелся кругом, наклонился к моему уху и каким-то странным, не своим голосом, от которого у меня все оборвалось внутри предчувствием страшной беды, сказал:

— А ведь убийца-то — коммунист…

2. РЫЖИЙ ПРОФЕССОР

Длинные газетные полосы с обвинительными заключениями по делу об убийстве Кирова бросали в дрожь, но еще не вызывали сомнений. Бывшие ленинградские комсомольцы? Николаев? Румянцев? Каталынов? Это было фантастично, невероятно, но об этом было напечатано в «Правде» — значит, сомнений быть не могло.

Но вот процесс начал расширяться концентрическими кругами, как на водной глади, в которую упал камень.

В солнечный февральский день 1935 года ко мне зашел профессор Эльвов. Это был человек, появившийся в казанских вузах после известной истории с четырехтомной «Историей ВКП(б)» под редакцией Емельяна Ярославского. В статье о 1905 годе, написанной Эльвовым для этой книги, были обнаружены теоретические ошибки по вопросу о теории перманентной революции. Вся книга, в частности статья Эльвова, была осуждена Сталиным в его известном письме в редакцию журнала «Пролетарская революция». После этого письма ошибки получили более четкую квалификацию: «троцкистская контрабанда».

Но в те времена, до выстрела в Кирова, все эти вопросы стояли не очень остро. И Эльвов, приехав в Казань по путевке ЦК партии, стал профессором Педагогического института, был избран членом горкома партии, выступал с докладами на общегородских собраниях интеллигенции, на партактивах. Даже доклад на городском активе, посвященном убийству Кирова, делал Эльвов.

Это был человек, бросавшийся в глаза. Красно-рыжая курчавая шевелюра, очень крупная голова, посаженная прямо на плечи. Шеи у Николая Эльвова почти не было, и поэтому его высокая коренастая фигура производила одновременно впечатление и силы, и какой-то физической беспомощности. Где бы он ни появлялся, на него оглядывались. Не мог он остаться незамеченным и по своим душевным проявлениям. Его доклады, блестящие и иногда претенциозные, его выступления, безапелляционные и едкие, каскады эрудиции, которые он обрушивал на головы скромных казанских преподавателей, — все это делало его одиозной фигурой в городе. Было ему в 1935 году 33 года.

…И вот он сидит передо мной в этот морозный солнечный февральский день 1935 года. Сидит не в кресле у письменного стола, а на стуле, в углу. Не раскинув длинные ноги в элегантных ботинках, а поджав их под стул. И лицо у него не розово-белое, как у всех рыжих, как бывало у него всегда, а темно-серое. И на руках он держит моего двухлетнего Ваську, забежавшего в комнату. И говорит синими трясущимися губами:

— У меня ведь тоже есть… Сережка… Четыре года. Хороший парень…

Потом я много видела таких глаз, какие были в тот день у рыжего профессора. Я не знаю, какими словами определить эти глаза. В них мука, тревога, усталость загнанного зверя и где-то, на самом дне, полубезумный проблеск надежды. Наверно, у меня самой были потом такие же. Но у себя самой я их почти не видела, по той простой причине, что мне не приходилось долгими годами видеть свое отражение в зеркале.

— Что с вами, Николай Наумыч?

— Все. Все кончено. Я только на минуту. Только хотел сказать вам, чтобы вы не думали… Ведь это все неправда. Клянусь — я ничего не сделал против партии.

Потом он сказал совсем странные слова:

— Мне очень больно, что и вы можете пострадать за связь со мной… Я не хотел этого…

Тут я посмотрела на него с явным опасением. Не сошел ли с ума? Я могу пострадать за связь с ним? Какая связь? Что за чушь?

Меня судьба столкнула с ним с самого его приезда в Казань, кажется с осени 1932 года. Я работала тогда в пединституте. Он появился как зав. кафедрой русской истории. Квартиру ему дали в здании института. Он сразу задумал несколько изданий и стал для этого собирать на своей квартире научных работников. Помню, что меня туда пригласили для участия в подготовке хрестоматии по истории Татарии.

dnipro19 • 25.03.2019 в 01:21 • Положительный
«ВНУТРИ ВИХРЯ»/»WITHIN THE WHIRLWIND»

Этот фильм есть СОБЫТИЕ. Перед нами ПЕРВАЯ экранизация, пожалуй, наиболее жесткого романа времен и о временах сталинских репрессий, книги Евгении Гинзбург «Крутой маршрут” (1967), первая публикация которого состоялась в Милане (изд-во «Мандадори», 1967), куда она была вывезена в виде аудиозаписи. В СССР, конечно же, роман не запрещался, а только…. замалчивался, распространяясь исключительно в самиздате, и впервые был издан только в 1988….. В 1989 Галина Волчек поставила в театре «Современник» пьесу «Крутой маршрут» в инсценировке А. Гетмана…. И все. В СССР и позже в России за последующие четверть века не нашлось никого, кто взялся бы экранизировать этот роман. И, думается, пройдет еще не менее четверти века, пока об этом кто-либо задумается. И читать сегодня на просторах сети отзывы по типу «’этот фильм должны были снимать только РУССКИЕ. Человек который и в глаза не видел КОЛЫМЫ снимает про неё фильм. Это и смешно.Да и раздражает.” …… Согласился бы с автором, но кому в России и кто мешал снимать этот фильм?…..Не иначе, как мировая закулиса…..Теперь о самом фильме. В 2009 в международной кооперации эта картина была снята на английском языке под названием Within the Whirlwind (В буране, В российском дубляже Внутри вихря),фильм был показан на Гданьском фестивале, и НЕ ПРИНЯТ ДЛЯ ПОКАЗА В КИНОТЕАТРАХ, Доступен только в сети…… Этот фильм, который по моему разумению, должен был бы интересен именно в России, но туда, к российскому зрителю, даже на малый экран никогда не попал, хотя зрители 12 стран, хоть в ограниченном прокате, смогли его посмотреть.. Фильм, как и роман, очень жесток, порою, может быть излишне, натуралистичен… Я бы в деталях далее не хотел пересказывать эту работу, так как общее содержание романа достаточно хорошо известно, авторы делают фильм, очень близко следуя Евгении Гинзбург, даже ее имя есть в листе со-сценаристов. Совершенно уверен, что этот глубочайший фильм есть абсолютная творческая удача : дух того страшного времени передан так точно, что чувствуешь эпоху почти физически. Фильм, который обжигает душу и оставляет шрам на долгую память.И, совершенно удивительно, КАК режиссер Марлен Горрис (Нидерланды) и актеры прочувствовали и прожили эту историю,далекую от них и во времени и в пространстве, и в культуре, и в ментальности. ИМХО, Это делает картину просто уникальной….. Теперь о главной героине: Удивительно, прекрасно, фантастически, поразительно, как Эмили Уотсон, эта лощеная англичанка, дважды номинантка Оскара, cделала эту роль,роль идейной коммунистки 30-х годов прошлого века, тем более что ей постоянно приходилось находиться в кадре, да еще крупным планом…все-таки молодец, вытянула фильм…. Ляпы в фильме, пожалуй, минимальные: 1. Особая тройка НКВД произносила приговор «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики ”, но не именем » Сою́за Сове́тских Социалисти́ческих Респу́блик ”, потому как уголовный Кодекс был свой в каждой союзной республике, со своей нумерацией статей, а аналогом знаменитой статьи 58 в РСФСР, скажем, в УССР, была своя собственная за номером 54; 2. Совершенно странно показан Павел Аксенов: мужик из глубинного села Покровское Ряжского уезда Рязанской губернии изображен как некая «тварь дрожащая”, хотя этот человек в действительности был коммунистом, что называется «плоть от плоти”. Всем известный Василий Аксенов –внешняя копия своего отца…..Посмотрите этот фильм. Это история, которую нельзя забывать….

Биография

Женщина, которая рождена для счастья, чтобы любить и быть любимой, растить детей, учить прекрасному. Женщина, на чью долю выпали такие беды и несчастья, которые сломили бы даже крепких мужчин. Так отзывался литературовед и правозащитник Лев Копелев о Евгении Гинзбург. Биография писательницы и журналистки – очередное свидетельство страшных сталинских репрессий.

Детство и юность

Евгения Соломоновна Гинзбург родилась в декабре 1904 года в Москве. Через пять лет семья перебралась в Казань, где родилась сестра Евгении – Наталья. Родители Соломон Абрамович и Ревекка Марковна до революции владели аптекой. Семью Гинзбургов хорошо знали и уважали в Казани. Как и подобало положению, отец и мать хотели отправить старшую дочь на учебу за границу – в университет Женевы, но планы спутала революция 1917 года.

Евгения Гинзбург в молодости

Евгения получила образование в Казанском университете и Восточном педагогическом институте, где изучала филологию и историю. После окончания института защитила кандидатскую диссертацию, занялась журналистикой — работала руководителем отдела культуры в редакции газеты «Красная Татария», а также преподавала историю партии. Гинзбург в совершенстве владела французским и немецким языками, за время проживания в Казани освоила и татарский.

В 28 лет, как положено преподавателю общественных наук, вступила в ряды коммунистической партии. Как потом сама писала, если бы приказали, отдала бы за нее жизнь. Сестра Наталья выбрала научную стезю — стала социологом, работала в Ленинградском финансово-экономическом институте, а еще писала стихи.

Творчество

Когда заходит речь о литературных произведениях, повествующих о сталинских репрессиях, в первую очередь называют авторов — Варлама Шаламова, Александра Солженицына. Но и мемуары Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» — такое же свидетельство ужасов и человеческого мужества той эпохи. В этом произведении нашло отражение все увиденное и пережитое этой женщиной за десять лет лагерей и восемь лет ссылки.

Евгения Гинзбург

Автобиографический роман – не совсем воспоминания жертвы, скорее, заметки наблюдателя. Интерес Гинзбург к тем сторонам жизни, которые открылись в застенках, помог отвлечься от собственных страданий. Нечеловеческие условия существования развеяли иллюзии и заставили по — новому взглянуть на человеческие отношения. Какой надо было иметь внутренний стержень, чтобы не сломаться от жалости к себе, а вспоминать стихи и, как она писала в главе «Седьмой вагон», проводить параллели между идущими по этапу и женами декабристов.

Первая часть «Крутого маршрута» была написана в 1967 году, тогда же стала широко распространяться в Советском Союзе самиздатом. Вторая увидела свет в 1975-1977 годах. Впервые, но без ведома автора, роман издан в Италии. Власти СССР осмелились официально опубликовать «Крутой маршрут» только в 1988 году.

Писательница Евгения Гинзбург

По некоторым сведениям, живя во Львове, Гинзбург написала другой вариант «Крутого маршрута» — «Под сенью Люциферова крыла», более резкий и нетерпимый по отношению к сталинизму. Но в 1965 году уничтожила рукопись и черновики, опасаясь нового ареста и ссылки.

По мотивам романа известным режиссером Галиной Волчек поставлен спектакль «Крутой маршрут». Роли в нем исполнили звезды российской сцены и кинематографа Марина Неёлова, Нина Дорошина, Алла Покровская. В 2009 г. союз кинематографистов из Германии, Польши и Бельгии сделал попытку снять на основе книги художественный фильм, но большой аудитории не завоевал.

Кадр из спектакля по роману Евгении Гинзбург «Крутой маршрут»

Во Львове, куда семья переехала после реабилитации, получила развитие литературная деятельность Гинзбург. Квартира превратилась, по сути, в литературный салон, где собиралась творческая элита города. В известных в те годы журналах «Юность» и «Новый мир» опубликованы ее статьи, повести «Студенты двадцатых годов», «Единая трудовая», «Юноша». Некоторые сочинения Гинзбург выходили в прессе под псевдонимом Е. Аксенова.

Личная жизнь

Личная жизнь Евгении Гинзбург не менее драматична, как время, в которое она жила. В 20 лет девушка познакомилась с ленинградским врачом Дмитрием Федоровым, за которого вышла замуж. Через два года родился сын Алексей, но спустя время семья распалась. Отец и сын погибли в 1941 году в блокадном Ленинграде.

В 1930-м Гинзбург как делегат педагогического института, где она тогда работала, участвовала в партийной конференции в Москве. Там она познакомилась со своим вторым мужем Павлом Аксеновым. В 1932-м у пары родился сын Василий.

Евгения Гинзбург, ее муж Павел Аксенов и сын Василий

Павел Аксенов сделал хорошую карьеру по партийной линии: был председателем Казанского горсовета, членом бюро Татарского обкома КПСС. Семье предоставили элитную квартиру, служебный автомобиль, за Василием присматривала няня.

Все кардинально изменилось в 1935 году, после убийства Сергея Кирова, руководителя ленинградской парторганизации. Этот факт стал поводом для тотальной чистки партийных рядов, выявления «неблагонадежных». Первый звонок для Евгении прозвучал, когда ее обвинили в том, что она не разоблачила коллегу — троцкиста Ельфова, работавшего в редакции «Красной Татарии». Евгении объявили выговор, исключили из партии и отстранили от преподавания.

Евгения Гинзбург и Василий Аксенов

В 1937-м арестовали уже саму Гинзбург, позже и Аксенова. Оба, будучи ярыми приверженцами коммунистических идей, считали арест чудовищной ошибкой. Осудив по 58 статье, Евгению Гинзбург отправили на Колыму. Лагерное заключение можно было бы назвать удачей, поскольку осужденных по такой статье в большинстве расстреливали.

Находясь в заключении, Евгения трудилась в разных местах, в том числе и в лагерной больнице. Там же работал врач Антон Вальтер. С ним Гинзбург стала жить после освобождения в 1947 году оставшиеся годы ссылки в Магадане. Она добилась, чтобы сыну Василию разрешили приехать к ней. Вместе с Вальтером удочерила девочку Антонину.

Евгения Гинзбург и ее муж Антон Вальтер

Антонина — однокурсница Леонида Филатова и Ивана Дыховичного, профессиональная актриса, живет в Германии. Как она рассказала в интервью, мать не дождалась Васиного отца, так как ей сказали, что Павла расстреляли. Василия Аксенова после ареста родителей поместили в детский дом, откуда его с большим трудом забрали родственники отца, предварительно изменив мальчику имя и фамилию.

В 1949-м Евгению Гинзбург снова арестовали. На этот раз «повезло» больше – заключение продлилось месяц. Еще раз угроза ареста нависла в 1953 году, и только смерть Сталина остановила новую волну репрессий. В 1952 году Евгению частично восстановили в правах, в 1954-м – реабилитировали, но еще десять лет ей было запрещено проживать в крупных городах (в Москву Гинзбург смогла переехать в 1966-м). Вальтера реабилитировали только в 1958 году, а через год мужчина умер.

Евгения Гинзбург с семьей

Евгения Гинзбург, по словам дочери, в любой компании была в центре внимания, притягивала людей аристократизмом, живостью ума, оптимизмом, невероятной силой воли. Жизнь семьи строилась на обожании сына Василия, ставшего впоследствии всемирной знаменитостью. Василий Аксенов – писатель, публицист, автор популярных произведений.

Ему также довелось познать ограничения свободы слова. И по этой причине писатель уехал из страны. Перед отъездом на него было совершено покушение, позднее описанное им в романе «Таинственная страсть». В 1970-е вместе с сыном Гинзбург успела побывать в Германии и Франции. В Сети в свободном доступе размещены фотографии семьи.

Смерть

Умерла Евгения Гинзбург в 1977 году. Причиной смерти стал рак груди, болезнь писательница тщательно скрывала. Похоронена на Кузьминском кладбище в Москве.

Библиография

  • 1927 – «Изучение Октябрьской революции в школе второй ступени»
  • 1963 – «Так начиналось. Записки учительницы»
  • 1967 – «Крутой маршрут», часть I
  • 1975-1977 – «Крутой маршрут», часть II

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *