Кто бог огня?

Огонь мог также служить орудием казни преступников (Быт. 38:24; Лев. 20:14; 21:9; Нав. 7:15; но в принципе кремация в библейские времена не практиковалась; см. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ). Такой случай мы видим и в Дан. 3, где спасение от огня произошло благодаря чуду (ср. Евр. 11:34). Седрах, Мисах и Авденаго, которых Навуходоносор приказал бросить в печь, раскаленную огнем, прошли тяжелое испытание без всякого вреда. Это событие побудило языческого царя благословить Бога иудеев и возвысить трех молодых людей.

В отличие от греческой мифологии, в Библии ничего не говорится о происхождении огня. Но само это умолчание побуждает читателей сделать вывод, что огонь есть один из даров творения. Уже Авель принес от первородных стада своего (Быт. 4:4), что указывает на жертву всесожжения. (Между прочим, хотя в Быт. 4:4–5 ничего не говорится, каким образом Каин и Авель узнали, что Бог предпочел жертву Авеля, а не Каина, толкователи давно высказывают предположение, что здесь, как и в других ветхозаветных рассказах, божественный огонь сжег одно приношение, а не другое.)

Использование в религиозных обрядах. Помимо обычных мирских целей, люди пользовались огнем и при совершении религиозных обрядов. Например, в Чис. 31:22–23 огонь показан инструментом обрядового очищения. Что более важно, жертвоприношения – не только «всесожжения» – обычно сжигались (ср. Лев. 2:2 и т. д.). Возможно, это имело символическое значение: огонь символизировал желание Бога уничтожить грех и очистить Свой народ (ср. Ис. 6:6–7). Кроме того, поднимавшийся от огня дым служил символическим указанием предназначения жертвы: приносящий жертву на земле искал общения с Богом на небе (ср. с возносящимися к небу фимиамом и молитвами в Отк. 8:4; Флп. 4:18).

Практика сожжения жертвоприношений не ограничивалась только Израилем. В Ветхом Завете, например, есть ссылки на сжигание в качестве жертвоприношений детей язычниками и иудеями-отступниками (напр., Лев. 18:21; Втор. 18:10; 4Цар. 16:3; 17:17; 21:6; 23:10; Иер. 7:31; 32:35). Некоторые их этих ссылок относятся к культу Молоха, в честь которого «проводили чрез огонь сыновей своих и дочерей своих». Есть также упоминания о «чуждом» или «несвященном» огне, относящиеся, по-видимому, к огню, взятому не с официального Жертвенника. Согласно Лев. 6:8–13, огонь на жертвеннике всесожжения должен был гореть постоянно: священникам нельзя было допускать его угасания. Он служил символом непрестанного Божьего присутствия.

Богоявления в огне. В Быт. 15:17 присутствие Бога выразилось в виде дыма как бы из печи и пламени огня, а в Исх. 3:2 Сам Бог явился Моисею «в пламени огня из среды тернового куста» (см. ГОРЯЩИЙ КУСТ). Явления Бога в огне продолжаются на всем протяжении Библии. В Исх. 19:18 Бог сошел на гору Синай «в огне». (Упоминание о громе побуждает предположить, что это были молнии, но дым и колебания горы больше напоминают извержение вулкана; ср. 2Цар. 22:8–9.) Пытаясь описать неописуемое – форму Божьего престола, – Иезекииль говорит: «И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри его вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него» (Иез. 1:27). В Отк. 4:5 от Божьего престола исходят молнии.

Образы богоявления иногда принимают четкую форму бури, сопровождаемой огнем, похожим на молнию. В Пс. 17:15 (боевое богоявление) Бог пускает стрелы в виде молний (ср. Пс. 143:6). В Пс. 28:7–8 сказано, что «глас Господа высекает пламень огня. Глас Господа потрясает пустыню». В Иез. 1:4 пророк видит «бурный ветер», идущий «от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него».

Тот факт, что Бог является в огне, вполне понятен по многим причинам. Как материальная жизнь зависит от огня, то есть солнца (ср. Отк. 16:8), так и вся духовная жизнь зависит от Бога. Как огонь очищает и разрушает, так и Бог очищает праведного и уничтожает нечестивого («потому что Бог наш есть огонь поядающий», Евр. 12:29). Как огонь освещает темноту ночи, так и Бог преодолевает темные силы зла. Как загадочен и нематериален огонь, так и Бог таинствен и бестелесен. Как огонь постоянно колеблется, меняет форму и не поддается исследованию, так и непостижимый Бог постоянно находится вне пределов нашей досягаемости. (Поразительно, что в 3Цар. 19:12 на горе Хорив Бог явился Илии не в огне, как Моисею на Синае, а в веянии тихого ветра. Здесь Бог против ожиданий отказался от традиционного атрибута богоявлений. Ему нет необходимости связывать Себя с какой-то природной стихией.)

Огонь от Бога. Во время исхода Бог поставил столп огненный, чтобы вести Свой народ по пустыне. Столп был внешним символом Божьего направляющего присутствия (Исх. 13:21; Чис. 14:14); то же самое присутствие покрывало скинию (Чис. 9:15–16).

Время от времени огонь ниспадает не для уничтожения нечестивцев, а для сожжения жертвы, и в данном случае демонстрируется реальность Бога и Его одобрение (Лев. 9:24; Суд. 6:21; 3Цар. 18:24: «Тот Бог, Который даст ответ посредством огня, есть Бог»; 1Пар. 21:26; 2Пар. 7:1; Лк. 9:54: «Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба?»). В Отк. 13:13 низведение огня с неба представлено «великим знамением», которое, однако, может совершать эсхатологический лжепророк.

Ассоциативная связь огня с гневом и тот факт, что Бог уничтожает нечестивцев огненным дождем, дают вполне естественное объяснение тому, что эсхатологический суд изображается в виде огня. Во 2Сол. 1:7–8 говорится, что Господь Иисус явится «с неба, с Ангелами силы Его, в пламенеющем огне». Рассказы Откровения о последних днях буквально переполнены образами огня – нисходящего с неба (Отк. 8:7–8; 13:13; 16:8), выходящего из уст людей и зверей (Отк. 9:17–18; 11:5), наказывающего нечестивых (Отк. 14:10; 17:16; 18:8). Кроме того, хотя пророчество в Соф. 3:8 («огнем ревности Моей пожрана будет вся земля») имеет, скорее всего, метафорический смысл (ср. Втор. 32:22; Ам. 7:4), образ Того, Кто сберегает мир «огню на день суда» в 2Пет. 3:7, надо, несомненно, понимать в буквальном смысле.

Огонь соотносится не только с моментом конечного суда, но с миром вообще, он служит устрашающей антитезой Божьего Царства. Уже в Ис. 66:24 говорится о неугасимом огне. В Новом Завете он связывается с вечным и мучительным огнем ада (Мф. 5:22; 13:42; 18:8–9). В Отк. 20:10, 14–15 показано страшное «озеро огненное», в которое в конце будут брошены дьявол и лжепророк, смерть и ад и все нечестивцы. Вместе с тем, ад, как это ни парадоксально, изображается как тьма (Мф. 8:12; 2Пет. 2:17; Иуд. 1:13).

Для некоторых новозаветных текстов ожидание эсхатологического огня может служить задним планом, без которого они кажутся непонятными. Когда Иоанн Креститель в пророчестве о судном дне предупреждает о крещении огнем, образ связывается с рекой или потоком огня (ср. Дан. 7:10), так что мы можем представить себе эсхатологический поток огня, в котором нечестивые сгорают, а праведные очищаются (ср. Зах. 13:9). В малопонятном стихе Мк. 9:49 («всякий огнем осолится») заложена, возможно, та же идея. (Соль сохраняет, а огонь уничтожает; эсхатологический огонь делает то и другое.) В 1Кор. 3:10–15 день суда представлен в виде огня, который испытает все: он сожжет мусор и очистит действительно ценное.

А вот в Ис. 4:5 эсхатологический огонь носит не разрушительный характер. В последние дни гора Сион будет покрыта облаком днем и «блистанием пылающего огня во время ночи». Это пророчество напоминает столп огненный во время исхода (ср. Исх. 13:21). Как в 4Цар. 6:17 (огненное воинство, оградившее Елисея) и в Зах. 2:5 («Я буду для него … огненною стеною вокруг него»), здесь тоже Бог защищает Свой народ огнем.

См. также: АД, ГОРЯЩИЙ КУСТ, ДРЕВЕСИНА, ЖЕРТВА, ЖЕРТВЕННИК, МОЛНИЯ, СВЕТ, СВЕТИЛЬНИК, СЕРА, СУД.

Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца!
Ф. Тютчев
Федор Иванович Тютчев вошел в русскую поэзию как непревзойденный лирик, певец природы и любви. Многие его стихи, напевные и гармоничные, положены на музыку, потому что уже изначально полны ею:
Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край
День вечерел; мы были двое;
Внизу, в тени, шумел Дунай.
И на холму, там, где, белея.
Руина замка вдаль глядит,
Стояла ты, младая фея.
На мшистый опершись гранит.
Уже в ранних стихотворениях

Федора Ивановича Тютчева видна необыкновенная трепетность и выразительность языка, умение точно, без лишних слов донести до читателя эмоциональный настрой чувств и переживаний. Необыкновенно богата и разнообразна лексика его стихотворений:
Твой милый взор, невинной страсти полный.
Златой рассвет небесных чувств твоих
Не мог — увы! — умилостивить их —
Он служит им укорою безмолвной.
Поэт искренне влюблен в красавицу Амалию Лерхенфельд. Посватавшись, получает отказ, но продолжает испытывать нежные чувства к ней. Многие юношеские стихи посвящены именно ей:
Равнодушно и беспечно.
Легковерное дитя.
Нашу дань любви сердечной
Ты отвергнула шутя.
Поэт видит истинное лицо своей возлюбленной, для которой важнее «блеск пустой», чем преданное и любящее сердце, но забыть, вычеркнуть ее из своей души он не может. Происходит прощание с самым дорогим, любимым, с чем он сжился, но вдруг потерял. Пережитое лишь слабым проблеском является ему во сне, чтобы тотчас же исчезнуть вновь, и тогда наступит горькое пробуждение:
И отягченною главою,
Одним лучом ослеплены.
Вновь упадаем не к покою.
Но в утомительные сны.
Гораздо позже в архиве поэта было найдено стихотворение, написанное на события 1825 года. Напечатано оно было лишь в 1881 году. Из-за поздней публикации стихотворение не было оценено ни критикой, ни современниками. Оттого, возможно, и до настоящего времени оно вызывает противоречивые мнения у исследователей. На чьей стороне стоял тогда поэт? Однозначно ответить на этот вопрос почти невозможно.
О, жертвы мысли безрассудной.
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!..
Зима железная дохнула-
И не осталось и следов.
Это стихотворение написано дипломатом, а не сторонником декабристов. Стихотворение интересно своим двояким смыслом.
По существу, серединой 1820-х годов заканчивается для Тютчева период его «времени золотого», бурного роста душевных сил, доступных радостей, когда душа поэта «хотела б быть звездой». Это было временем восхищения перед жизнью, влюбленности в блестящее общество, молодых, прекрасных женщин:
Так разливайся жизни радость,
Певцы!.. за вами по следам!..
Так порхай наша, други, младость
По светлым счастия цветам!..
Дружба с поэтом Гейне безусловно имела влияние и на творчество Тютчева. Он переводит стихи немецкого поэта. Одним из лучших считается перевод Тютчева «С чужой стороны», хотя это же стихотворение переводили Лермонтов, Фет, Майков. Но только Федору Ивановичу удалось наиболее точно передать метрическое своеобразие подлинника:
На севере мрачном, на дикой скале
Кедр одинокий под снегом белеет,
И сладко заснул он в инистой мгле,
И сон его вьюга лелеет.
Про юную пальму все снится ему,
Что в дальних пределах Востока,
Под пламенным небом, на знойном холму
Стоит и цветет, одинока…
Тютчев непревзойденный мастер описания природы, в его стихотворениях присутствует единство формы, мысли и чувства:
Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть:
Зловещий блеск и пестрота дерев.
Багряных листьев томный, легкий шелест…
В отдельных стихотворениях Тютчев выступает уже как превосходный певец природы, умеющий, по словам Н. А. Некрасова, «уловить именно те черты, по которым в воображении читателя может возникнуть и дорисоваться сама собою данная картина». Таков у него, например, «Летний вечер»:
Уж солнца раскаленный шар
С главы своей земля скатила,
И мирный вечера пожар
Волна морская поглотила.
Идут годы, а поэзия Тютчева сохраняет свою свежесть и непревзойденное очарование, она прочно вошла в нашу жизнь. Трудно представить себе русскую классическую литературу без поэзии Тютчева.
И наша жизнь стоит пред нами.
Как призрак на краю земли,
И с нашим веком и друзьями
Бледнеет в сумрачной дали…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *