Оптинские новомученики

часть 1 часть 2 часть 3

Фотоальбом

Детство

Инок Ферапонт (в миру Владимир Леонидович Пушкарев) родился в селе Кандаурово Колыванского района Новосибирской области 4/17 сентября 1955 года в день празднования иконы Божией Матери «Неопалимая Купина».

Эту икону особо почитала его боголюбивая бабушка Мария Ивановна. Она была замужем за Сергеем Алексеевичем Пушкаревым, занимавшим высокую должность председателя Эвенкийского национального округа Красноярского края.

Сергей Алексеевич был убежденным атеистом и по этой причине детей своих, которых в семье было четверо, старался воспитать в безбожии, строго-настрого запрещая жене что-либо говорить им о вере. Однако бабушка будущего мученика, несмотря на запреты, тайно научала детей молитвам и много рассказывала им о жизни святых. Если случалось мужу узнавать об этом, он гневно кричал:

— Ты зачем детей дурачишь? Нет никакого Бога!

Бабушка молча слушала его, а потом, перекрестившись, начинала молиться:

— Господи, прости его, не ведает бо, что творит.

И продолжала тайно объяснять детям, что каждый человек — это чудо Божие, и невозможно не подивиться той премудрости, с которой он сотворен.

Старшего сына Пушкаревых звали Леонидом, двух его младших братьев — Павлом и Валентином, а сестренку — Тамарой.

Леонид Сергеевич семнадцати лет ушел на фронт, воевал, дошел до Берлина, а вернувшись после войны домой, поступил на работу в Енисейское пароходство. Он очень любил родные края, прекрасно рисовал.

Супруга его, Валентина Николаевна, была необыкновенно добрым и отзывчивым человеком. Она никогда никому не отказывала в помощи. Всегда приветливая и милосердная, Валентина Николаевна готова была поделиться последним даже с незнакомыми людьми. Работала она на заводе токарем, но после рождения сына из-за частых своих недугов была вынуждена оставить работу.

К сожалению, бабушка не дожила до того дня, когда у Леонида родился сын, будущий инок Ферапонт.

В те времена крестить детей в Церкви было небезопасно. Для руководящего работника это грозило исключением из партии и увольнением с занимаемой должности. Но, несмотря на это, Володин дед дал свое разрешение на тайное крещение сорокадневного младенца.

Когда священник троекратно погружал ребенка в купель, он стал громко плакать, но как только батюшка приступил к миропомазанию, невидимая благодать Божия, преподаваемая в Таинстве, мгновенно успокоила младенца, и он затих.

Володя рос спокойным, кротким мальчиком. «Не ребенок, а Ангел», — говорили о нем соседи.

Однажды он спросил:

— Мама, а кто такие Ангелы?

— Это, сыночек, невидимые духи, — ответила она, — которые служат Богу и помогают людям делать добрые дела.

Володя внимательно слушал, а Валентина Николаевна рассказывала о невидимых посланниках Божиих. Вдруг он неожиданно спросил:

— Мам, а мам, а я могу стать Ангелом?

— Можешь, сынок, если будешь послушным, — улыбнулась Валентина Николаевна и нежно обняла малыша.

Желание детского сердца было преисполнено искренней чистоты и благости Божией — уже тогда в нем появилось стремление послужить Богу. И Всевидящий Господь исполнил благую волю юного христианина, ибо Он есть исполняющий во благих желание твое (Пс. 102, 5).

Семи лет Володя пошел в школу. Учеба давалась ему легко, однако он подолгу засиживался над уроками. Серьезность, с которой мальчик относился к занятиям, научала его делать домашнее задание со всею тщательностью. Шумные игры со сверстниками он не любил. Возьмет какую-нибудь книгу и с увлечением читает. Особенно нравились Володе книги о приключениях мореплавателей. Ему очень хотелось поскорее вырасти и стать моряком, чтобы отправиться в далекое кругосветное плавание. Пока же он брал в руки карандаш и изображал свои приключения на бумаге.

Художественной школы в поселке не было, потому рисовать он учился у природы, которая в тех краях особенно живописна. Уйдет он с друзьями в лес, найдет там какое-нибудь особенно красивое место, смотрит, любуется чудесным Божиим миром и рисует.

Сначала Володя рисовал только деревья, речку и облака, потом — домашних животных и разных лесных зверей и, наконец, взялся за портреты.

Бывало, мама вяжет, а он сядет тихонько в уголочке и набросает мамин портрет.

— Ну что, мам, похоже?

— Похоже, похоже, — ответит мама, ласково поглаживая сыночка по голове.

Кроме сына, у Валентины Николаевны были еще две дочери, Наташа и Татьяна.

Младшей сестренке Танечке ко дню рождения Володя нарисовал снегирей, а в спальне на стене — двух Ангелочков, о которых рассказывала мама.

В 1962 году семья Пушкаревых переехала в поселок Усмань Емельяновского района, но, пожив там недолго, перебралась в близлежащий поселок Орджоникидзе.

Если для родителей переезд был связан со многими трудностями, то для Володи это было радостное событие.

В кругу новых друзей он восторженно пересказывал интересные истории из прочитанных им книг, за что многие ребята его сразу зауважали. «В нем уже тогда проявлялось какое-то особенное, иное отношение ко всему видимому миру», — вспоминали друзья детства.

Взрослея, Володя все чаще стал удаляться от шумного общения и праздных бесед. Желание побыть одному все более укреплялось в его сердце. Так начался еще пока неосознанный поиск иноческой жизни.

Юношеские годы

В поселке Орджоникидзе, где жила семья Пушкаревых, не было православного храма. Только в 2000 году местные жители построили здесь небольшую церквушку. А тогда до ближайшего храма было более ста двадцати километров. Бездуховность того времени сильно отражалась на молодом поколении.

Юношеский возраст особенно остро подмечает фальшь в отношениях взрослых — льстивые речи, лицемерие, искажение истины. Это порождало в душах ребят некий протест. Жить подобно старшему безбожному поколению они не желали, а как правильно — не знали. Одни Володины сверстники проводили свободное время в дружеских попойках, другие создавали самодеятельные вокально-инструментальные ансамбли, где каждый подросток, имеющий мало-мальские способности к музыке, стремился стать «звездой эстрады».

Володя, имея неплохой голос и слух, в шестнадцать лет выучился играть на гитаре и стал петь в местном ансамбле. По вечерам ребята слушали новые пластинки, составляли репертуар для своих клубных концертов, сочиняли песни и много репетировали. Иногда Володя просиживал ночь, разучивая какую-нибудь новую песню. Лишь спустя много лет он как-то сказал:

— Я понял, что это была ошибка, и все те занятия были на потеху диаволу. Мы призваны поклоняться Богу, а не кумирам — певцам и музыкантам, а сцена изначально есть изобретение сатаны.

Владимир неплохо играл на гитаре, но занятия музыкой лишь отвлекали его от истинного пути, и ему все чаще становилось как-то грустно. Он еще не понимал, что вино и музыка веселят сердце, но лучше того и другого — любовь к мудрости (Сир. 40, 20), что человек не может быть счастлив без Бога, что мирное и благодушное устроение свойственно лишь тому, кто хранит свою совесть в чистоте. Помянух Бога и возвеселихся (Пс. 76, 4), — говорит пророк Давид, ибо памятование Господа приносит сердцу неописуемую радость.

Постепенно Владимир стал понимать это. Его давно интересовали вопросы духовности, но он пока нигде не находил ответов на них. Однако даже сам поиск истины уже делал его человеком «не от мира сего».

Друзья вспоминали, что Володя спокойно мог босиком, в рабочей спецодежде, прийти в клуб. Многие воспринимали это как чудачество и посмеивались, а некоторые спрашивали:

— Как это ты ходишь босиком в клуб и никого не стыдишься?

— А чего стыдиться? — отвечал Володя. — По земле босиком походишь — силушки, однако, наберешься. Земля силу дает.

Но лишь спустя много лет, когда Владимир стал Оптинским иноком, он уразумел смысл этой народной мудрости: «Земля силу дает».

— Земля — есть память смертная, — говорил он одному брату. — Ведь Бог премудростию Своею сотворил человека из земли, и паки возврати его в ню (Сир. 17, 1). А память смертная дает силу бороться со грехом: Поминай последняя твоя, и во веки не согрешиши (Сир. 7, 39).

В 1972 году Владимир поступил в Уярское профессионально-техническое училище, по окончании которого пошел работать в Орджоникидзевский лесхоз. Труд в строительной бригаде был тяжелым, но Володя не умел, да и не желал уклоняться от трудностей и усердно работал. Однажды, поднимая с мужиками тяжелую бетонную плиту, Володя вдруг почувствовал сильную боль в спине. После этого он долго лежал в больнице и потом до конца жизни страдал болями в пояснице, но старался никому об этом не говорить. Будучи уже в монастыре, Владимир безропотно исполнял порученные ему послушания и не отказывался от тяжелой работы. Только иногда от сильной боли делал перерыв, чтобы перевести дух.

Воспользовавшись этим, лукавый враг спасения рода человеческого стал внушать некоторым трудникам, что инок Ферапонт якобы уклоняется от работы, чем возбуждал в них недовольство.

Один брат, знавший о его болезни, спросил:

— Почему ты не скажешь, что болен?

— А зачем? — ответил Ферапонт, — пусть считают меня лентяем. Это ведь правда.

Так думал о себе ревностный инок, который ни на минуту не забывал о Боге, но всегда считал себя самым нерадивым.

Немного находится людей, умеющих не замечать недостатков других и, укоряя себя, следить лишь за своими поступками, считая ближних Ангелами небесными. Но те, кто обретает такое устроение, сами уподобляются Ангелам.

Таким и стал впоследствии будущий мученик инок Ферапонт. А пока, в 1975 году, Владимир поступил в Шеломковское СПТУ-24, где выучился на шофера. По окончании училища он устроился на работу в Строительное управление № 37 в Мотыгинском районе, а в ноябре того же года был призван в армию.

Службу проходил на Дальнем Востоке. Вернувшись домой, снова стал работать в Мотыгинском СУ-37 шофером. Автобус, который ему дали, был стареньким, с большим количеством неполадок, но Володя быстро исправил их.

Большинство работавших с ним людей часто предавались винопитию, а он не пил, поэтому его считали «чужим».

— Невозможно здесь, — говорил он своему другу, — это такое болото!

Володя искал смысла жизни и скорбел, подобно праведному Лоту, при виде ближних, погибающих от грехов.

Местные жители воспринимали Владимира по-разному. Одни уважали за прямоту и искренность, другие считали, что он со странностями, потому что жил не так, как все. Но Владимир не обращал на это внимания. Ему даже нравилось быть «чужим». Но все же, проработав в СУ-37 год, он решил вернуться в армию на сверхсрочную службу.

Приезжая домой в отпуск, он сразу отправлялся на один из уединенных островов на Ангаре.

Володя умел находить поистине райские уголки целомудренной природы и через нее познавал Бога. Все было родным и близким его сердцу, все назидало душу и наставляло на путь спасения, укрепляя веру в необыкновенную премудрость Божию.

Бывало, увидит он муравья или еще какое-нибудь насекомое, возьмет в руки и, рассматривая, смеется как ребенок. Интересно ему было, как такое крохотное существо двигается и живет своей особой жизнью.

В поисках истины Владимир и его друзья начали с того, что пытались найти способ продлить свою жизнь. Они прочитали статью под названием «Доживем до 150-ти», в которой были описаны особые оздоровительные физические упражнения.

Друг Володи Виктор вспоминает:

— Мы стали заниматься спортом — гирями, гантелями. По утрам бегали и обливались холодной водой. Но нас по-прежнему интересовал вопрос о смысле жизни. Мы задумывались: неужели он заключается только в том, чтобы подольше пожить на земле? Но ведь сколько бы человек не жил, сто, двести, триста лет — все равно наступает конец, и зачем тогда продлевать жизнь? Сколько людей на земле! Одни умирают, другие рождаются. И для чего это? Чтобы стать землей?

— Многие боятся смерти, — рассуждал Владимир. — Видимо, смерть несвойственна человеку, и может быть поэтому душа не желает соглашаться с мыслью о своем небытии? Нет, все же душа не умирает, но пребывает вечно.

Однажды Владимир познакомился с женщиной, попавшей в аварию. Она рассказала ему, что пережила клиническую смерть и видела Ангелов, которые хотели взять ее душу, но Господь повелел им пока ее оставить. Через это видение женщина поняла, что существует иной мир, что жизнь не кончается, и уверовала в Бога. Вернувшись к жизни, она сказала: «Я восстала из объятий смерти и мне снова позволено жить, но я должна теперь вести совсем иную жизнь».

Она-то и посоветовала Владимиру прочитать книги, о которых осталась запись в его блокноте: третий том Игнатия Брянчанинова, в который вошло «Слово о смерти» и «О видении духов»; житие преподобного Иова Почаевского и поучения старца Силуана Афонского.

Так Владимир узнал о вечной жизни во Христе.

— Если столько сил прилагает человек, чтобы сохранить свою временную земную жизнь, — говорил Владимир, — то как надо, однако, подвизаться, чтобы не отпасть от вечного блаженства во Христе Иисусе!

Как-то Володя вместе с друзьями отправился на рыбалку. Сама по себе ловля рыбы не имела для него особого значения. Главное было соприкосновение с величием дивной сибирской природы. Идут они по лесу, а утренний туман белой дымкой стелется над землей. Красота такая, что душа поет и радуется.

— Посмотрите, какое чудо, — сказал Владимир, — разве можно поверить атеистам, что Бога нет? Кто же тогда такую красоту сотворил? Неужто сама собой появилась? Но сам собой, однако, и камень с места не сдвинется».

И Володя запел. Кто-то мог бы удивиться этому, потому что он казался человеком замкнутым, но друзья знали его огромную любовь к родной земле и очень ценили в нем искренность и умение радоваться жизни.

— В детстве он хотел стать моряком, — вспоминали они, — но видимо так было угодно Богу, что не стал.

Господь уготовал Владимиру иной путь, — путь юнги на Корабле, именуемом Церковью Божией, Капитан которой — Сам Господь наш Иисус Христос. Он-то и указал Владимиру истинный путь ко спасению, путь в море безграничной любви Божественной, которая обретается душой лишь при твердой вере в Бога.

— Вы говорите, что Бога нет, — говорил позже Владимир нападавшим на него безбожникам, — но если Его нет, то и противиться Ему нет смысла. То, что вы противитесь Ему, как раз и подтверждает, что Он есть.

Володя был очень смелым человеком. В армии он занимался восточной борьбой.

— Никого не боялся, — вспоминали его друзья, — но сам первым никогда не нападал, а только защищался.

Как-то приехал в поселок один ссыльный, бывший боксер. Он вел себя нагло, за что местные ребята его поколотили. Тогда подвыпивший боксер вечером пришел в клуб и, размахивая топором, стал кричать:

— Ну, кто первый, выходи!

Но никто не рискнул выйти и остановить дебошира. Все замерли в ожидании.

Володя же, до этого возившийся с аппаратурой, увидев размахивающего топором парня, не испугался. Он встал перед хулиганом и спокойным голосом сказал:

— Ну, пойдем. Оставь свой топор.

Наступила тишина. Всем стало страшно за Владимира, потому что тот парень был крепкий, да еще с топором. Но Володя спокойно стоял напротив и молча смотрел. Боксер, не ожидавший такого оборота, смутился. Он был уверен, что никто не осмелится принять его вызов. И откуда взялся этот голубоглазый парень? Но диавольская гордость не желала поражения. Боксер взмахнул топором.

Пронзительный крик местных девчонок пронесся по залу. В полумраке тускло светящих фонарей блеснуло лезвие топора. Затем раздался сильный грохот, какой бывает во время летней грозы, и все разом стихло.

Страх физической смерти сковывает людей и делает их боязливыми, а смелый человек не знает такого страха. Рассказы, читанные Владимиром в детстве о смелости и отваге русских людей, воспитали в нем бесстрашие. Он знал, в чем заключается секрет храбрости христианских воинов — в твердой вере и уповании на Бога. Вера в победу и надежда на Бога сделали его смелым.

Оказалось, что это он, ловко уклонившись от удара, выбил из рук боксера топор и угомонил его.

…Контракт сверхсрочной службы подходил к концу, и Володя решил пойти учиться на лесовода. Вернувшись домой в 1980 году, он снова устроился на работу в Мотыгинское СУ-37 и стал готовиться к поступлению в Дивногорский лесотехнический техникум.

Закончив в 1984 году учебу, Володя уехал в Хабаровский край, где стал работать егерем в Бабушкинском лесничестве. Мирская суета, от которой он стремился уйти, теперь на время оставила его. «К сожалению, нас учили одному, а на деле вышло все иначе», — вспоминал его друг, с которым они вместе учились в лесном техникуме. Не нашел Владимир той тишины, о которой так мечтал. Он столкнулся лишь со многой неправдой, удаляясь от которой, по нескольку месяцев проводил в тайге.

От долгого одиночества Владимир стал еще более молчаливым. Густая борода, задумчивый взгляд и постоянное молчание были непривычны для окружающих. Пошли слухи, что молодой лесник якобы занимается магией или колдовством. Но Владимир нисколько не беcпокоился об этом. По свидетельству близких друзей, в то время Володя был уже верующим христианином, осознававшим вред подобных увлечений.

ИНОК ФЕРАПОНТ (в миру Пушкарев Владимир Леонидович) (один из трех убиенных на Пасху 1993 года в монахов Оптиной Пустыни) Жизнь инока Ферапонта открыта нам лишь отчасти. Многие подробности ее, очевидно, так и останутся неизвестными, и все же то, что есть, как оно ни отрывочно – дает нам увидеть образ русского монаха-подвижника, ставшего по таинственному определению Божьему – мучеником за Христа. Иеродиакон С. вспоминает: «»Знаешь, что такое монах?» – спросил меня раз о. Ферапонт. – «Не знаю», – говорю. «От слова «монос» – один… Бог да душа – вот монах». Если бы эти слова мне сказал кто-то другой, я бы воспринял это как обычный разговор. Но у о. Ферапонта слово было с силой. И он действительно прожил свою монашескую жизнь уединенно. У святителя Игнатия в статье «О монашестве» говорится: «Слова монах, монастырь, монашество произошли от греческого слова монос – один. Монах – значит живущий уединенно или в одиночестве; монастырь – уединенное, отдельное жилище; монашество – уединенное жительство. Это жительство отличается от обыкновенного, всем общего жительства, – есть жительство иное, а потому в русском языке образовалось для него наименование иночества. Монах по-русски – инок»». (Свт. Игнатий. Т. 1). Когда о. Ферапонт пришел из мира в монастырь, – а пришел он в Оптину Пустынь, – он написал в канцелярии необходимую бумагу – краткую автобиографию. Этот листок бумаги из монастырского дела – едва ли не самый пространный документ, относящийся к его жизни. «Я, Пушкарев Владимир Леонидович, – писал он, – родился в 1955 году, 17 сентября, в селе Кандаурово Колыванского района Новосибирской области. Проживал и учился в Красноярском крае. Прошел воинскую службу в СА с 1975 по 1977 г., а с 1977 по 1980 г. – сверхсрочную службу. До 1982 г. работал плотником в СУ-97. Затем учеба в лесотехникуме по 1984 г. После учебы работал по специальности техник-лесовод в лесхозе Бурятской АССР на озере Байкал. С 1987 по 1990 г. проживал в г. Ростове-на-Дону Работал дворником в Ростовском кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы. В настоящее время освобожден от всех мирских дел. Мать с детьми проживает в Красноярском крае, Мотыгинский район, п. Орджоникидзе. Старшая сестра замужем, имеет двоих детей, младшая сестра учится в школе. 13.09-1990 г.». В семье о. Ферапонта крещеными были только его мать и бабушка. Как часто бывало и есть на просторах Сибири – православный храм от поселка, где жили они, находился на очень большом расстоянии, едва ли не в сотнях километров. Бывать там не было возможности, да, к сожалению, и нужды почти не ощущалось… Владимиру (пока будем называть его мирским именем) повезло: он воспитывался у бабушки, которая много сохранила в душе от доброго прежнего. Он учился в школе. Любил рисовать, читать и потом, как вспоминает его младшая сестра, пересказывать прочитанное. Она рассказывает, как, отслужив в армии пять лет, Владимир начал трудиться в бригаде плотников, потом был шофером и возил рабочих на автобусе. «Он никогда не пил, не курил, – вспоминает сестра. – Его все уважали. У нас в поселке все говорили и говорят до сих пор: «Почему он пошел в монастырь? Он и так был святой»». Рыжеволосый и голубоглазый, он обладал очень привлекательной и благородной внешностью. Очевидно, от природы была у него огромная («страшная», как говорили) сила. Где-то, очевидно, во время сверхсрочной службы на Дальнем Востоке, он изучил приемы восточного боя (называли кун-фу и карате). Однако ни красоту, ни силу он никогда не использовал во зло и в грех Его скромность и молчаливость поражали всех. Но были и такие люди, которые его побаивались, – распускали слухи и разные выдумки, например, о том, будто бы он колдун… Явно необычный был он человек. Служа лесоводом на Байкале, Владимир окончательно пришел к Православию, и это происходило так драматично, как бывало в древние времена. Уже в монастыре он как-то, прервав свое обычное молчание, рассказал, что после его обращения бесы прямо видимым образом напали на него, били и душили и оставили едва живым… Рассказ был краткий и без конкретных деталей, но такой страшный, что слушавший его о. М. воскликнул: «Ферапонт, прекрати!» Можно даже сказать, что в о. Ферапонте было много загадочного, так и оставшегося неразгаданным, однако мученическая смерть его все привела в ясность: это был человек не от мира сего, Божий человек. В 1987 году какими-то путями Владимир оказался в Ростове-на-Дону. Он не остановился где-нибудь в центре России, в Калуге или Туле, а поехал на юг. Есть смутный слух, что там, «на юге», находился некий старец, к которому он и стремился, что у него Владимир исповедался, а тот будто бы направил его в Ростов. Там Владимир поначалу ходил на службу, молился, а потом попросил благословить его убирать двор. В то время в крестильной храма несла послушание рясофорная инокиня Н. «Однажды, – вспоминает она, – я увидела, как на молебне появился высокий худощавый молодой человек… После я увидала, как он взял метлу и начал мести территорию собора. Часто видела, как он носил дрова, воду книги со склада. После мне сказали, что он все делал ради Христа, во славу Божию». Как-то между матушкой Н. и Владимиром произошел разговор. Он сказал, что вот ему уже за тридцать… Вероятно, сказал что-то о неопределенности будущего. Матушка отвечала: – Володечка, вступать в брак – нужно жить так, чтобы угодить Богу… Но в наше время это очень тяжело. Езжай ты к старцам – о. Науму и о. Кириллу в Лавру, возьми благословение и иди в монастырь. – Матушка, – тихо проговорил Владимир. – Вы прочитали мои мысли. Я именно и хочу в монастырь. «Необыкновенный был постник, – писала м. Н. об о. Ферапонте. – На Великий пост набирал в сумочку просфор, сухариков и бутыль святой воды и после службы уединялся в храме – за колонной вкушал святую пишу… А я так переживала о том, что он такой худой, и приглашала его в трапезную покушать постного борща. Первую неделю поста он проводил вообще без пищи… За Великий пост от него оставались кожа да кости. И на Пасху очень скромно разговлялся». Другая монахиня, матушка Л., также трудившаяся в ростовском храме, вспоминает: «Володю все очень любили. Он работал дворником в нашем кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы, а в отпуск ездил по монастырям… Был в Дивееве, Псково-Печерском монастыре у старцев, а еще побывал в Троице-Сергиевой Лавре у архимандрита Кирилла. А уж как съездил в Оптину то был ею покорен. Пошел он тогда к нашему владыке Владимиру (ныне митрополиту Киевскому и всея Украины) и говорит: «Владыко, я готов хоть туалеты мыть, лишь бы дали мне рекомендацию в монастырь». А владыка говорит, что вот как раз у нас в соборе туалеты некому мыть. А выбор Оптиной одобрил: «Хорошее, – говорит, – место». И вот ради возлюбленной Оптиной Володя моет туалеты – и мужской, и женский… Придет на рассвете, когда там ни души, и все чистенько перемоет». Матушка Л. рассказывала, что деньги, когда они появлялись у Владимира, он раздавал нищим, стараясь, чтобы никто из знавших его этого не видел. «Был он кроткий, смиренный, трудолюбивый, – рассказывает она. – Молчалив был на редкость. Душа у него была такая нежная, что все живое чувствовало его ласку. Вот кошечки бездомные к собору лепились, а Володя рано утром отнесет им остатки пищи с трапезной и положит в кормушки подальше от храма. Они уж свое место знали. Птицы Володю узнавали, и голуби, завидев его, слетались к нему, потому что он их кормил». Одна простая женщина, также трудившаяся в этом соборе, Е. Т., приняла Владимира к себе на квартиру. Дала ему ключи от флигелька и велела хозяйничать, как он хочет, совершенно и во всем доверяя ему. Владимир, зная, что она за день сильно устает в трудах, старался что-нибудь сделать для нее приятное. «Возвращаюсь, – вспоминает она, – бывало, поздно вечером голодная, а он меня встречает: «Матушка, поешьте. Я пирожки вам испек». Уж до того вкусные пек пироги – редкая женщина так испечет! «Где ж ты, – говорю, – так печь научился?» – «В армии, – говорит, – одно время поваром был, солдатам готовил. Там и научился всему»». Е. Т. пишет, что квартирант ее жил очень уединенно – все молился. Гулять не ходил – только в храм. Она вспоминает его слова: «Хочу в монастырь. Но сперва поезжу, чтобы выбрать место себе по сердцу» (а по сердцу он и выбрал Оптину Пустынь). И другое слово: «Хорошо, – сказал он, – тем людям, которые умирают мученической смертью за Христа. Вот бы и мне того удостоиться!» Наконец, он собрался в Оптину. Трубящий Ангел, которого он там видел на башне, как бы призывал его… «Если в Оптиной Пустыни меня не примут, – сказал он, – то уйду в горы. И больше на этой земле вы меня не увидите, пока не буду прощен Богом». В июне 1990 года он прошел пешком 75 километров от Калуги до Козельска и поздним вечером, почти ночью, подошел к запертым воротам обители. Он сделал земной поклон, помолился, но не решился стучать. Так всю эту ночь и провел у ворот Оптиной. На рассвете его заметил бригадир паломников. После некоторых расспросов направил на послушание в паломническую трапезу. На житье Владимир был определен в скитскую гостиницу, в общую келлию на третьем этаже. Первое время он нес послушание в паломнической трапезной на втором этаже, потом, и после пострига тоже, в братской, на первом. На Кириопасху 1991 года Владимир был одет в подрясник Отец М., который удостоился в этот праздник того же, вспоминает с восторгом: «В общем нас восемь человек одели на Кириопасху… Благовещение совпало с Пасхой! Что это было! Отец Ф., спаси его Господи, – как он подготовился к службе! Сложное очень соединение службы, необычное… Как пропели! Какой был праздник! Все горело… И нам подрясники, восьмерым человекам… В том числе и о. Ферапонту». У о. Ферапонта, тогда еще Владимира, кроме других послушаний было и такое: резать параманные и постригальные кресты. «У меня, – говорит отец М, – крест парамана вырезан им. Не знаю, крест монашеский, постригальный, им ли был вырезан. Скорее всего, тоже им. Все братья, кто в это время постригался, носят кресты о. Ферапонта. Кстати, я считал, что кресты эти непревзойденные… То ли они уже сроднились глазу… Но другие кресты были уже не такие. Как-то меньше строгости, что ли… Мой крест постригальный какой-то необыкновенный». Так вот сказалась духовная одаренность послушника Владимира. Он стал много работать с деревом, совершенствуя свои прежние профессии столяра и плотника, осваивая делание иконных досок, аналоев и всего, что нужно для храма. Топор да рубанок, сверло и стамеска… И молитва Иисусова, непрестанная, сердечная… В октябре того же года, на Покров Богородицы, Владимир был пострижен в иночество – в рясофор – с именем преподобного Ферапонта Белоезерского, сотаинника Белоезерского чудотворца преподобного Кирилла. Отец Ферапонт все делал с рассуждением и самоотверженностью, свои собственные нужды ставя на последнее место. Бывший монастырский трудник, семь лет проработавший в Оптиной Пустыни, А. Г., написал выразительные воспоминания, в частности о том, как ему пришлось поработать рядом с о. Ферапонтом в трапезной. «В 17 лет я приехал в Оптину Пустынь, – пишет он, – и работал сперва по послушанию в просфорне. А месяца через полтора у меня вышло искушение: стоял я в очереди в трапезную и осудил в душе трапезников: «Сами, – думаю, – наелись до отвала, а мы тут голодные стоим!» До Оптиной я работал помощником повара в ресторане и кухонные обычаи знал… А как только я осудил трапезников, меня тут же перевели на послушание в трапезную. Ну, думаю, попал на хлебное место. Уж теперь-то и я поем… В первый же день, как только сготовили обед, взял я половник, тарелку и лезу в кастрюлю с супом. «Ты куда?» – говорит о. Ферапонт. «Как куда? За супом! Есть хочу». «Нет, – говорит, – брат, так дело не пойдет. Сперва мы должны накормить рабочих и паломников, чтобы все были сыты и довольны. А потом уж сами поедим, если, конечно, что останется». В общем, ни супу, ни второго нам в тот день не досталось. Смотрю, о. Ферапонт достал ящик баклажанной икры, открыл три банки и, выложив в миску, подает мне. «Наконец-то, – думаю, – и я поем». А о. Ферапонт мне показывает на кочегара, который после смены обедать пришел: «Отнеси, – говорит, – ему, дай чаю и хлеба побольше. Пусть как следует поест человек». Смотрю – с других послушаний приходят обедать опоздавшие, а о. Ферапонт все открывает для них банки с икрой. Тогда в трапезной работал паломник В., он теперь священник. И вот В. говорит: «Давай я буду открывать банки». «Не надо, – говорит о. Ферапонт, – руки попортишь». «А ты не попортишь?» «Лучше я один попорчу, – отвечает он, – чем все». Так я попал на «хлебное место», где, пока всех накормим, самим трапезникам, бывало, оставались лишь хлеб да чай». Тот же А. Г. вспоминает, как о. Ферапонт начал, несмотря на постоянное недосыпание из-за мойки котлов или чистки картошки до полуночи, ходить на полунощницу, читавшуюся в 5.30 утра. В общей келлии, где он жил, не все могли подняться после двух-трех часов сна. «А потом о. Ферапонт сказал: «Зачем мы сюда приехали? Хватит так жить. Надо Богу послужить»». И уже не пропускал ни одной полунощницы с этого времени. «Мне очень хотелось спать, – пишет А. Г. – Но я уже привык, что на рассвете, улыбаясь, как всегда, одними глазами, меня будит о. Ферапонт, и тоже втянулся ходить на полунощницу… Так через о. Ферапонта мне открывалась тайна монастырских рассветов, когда первыми Бога славят монахи, и потом просыпаются птицы». После пострига о. Ферапонт очень серьезно отнесся к своему монашескому званию: решил добиться исполнения всего, что монаху завещано отцами-аскетами. Оптинский инок, о. М-л, вспоминает, что он, например, «вставал каждую ночь и делал пятисотницу. Читал много книг. У меня он брал по молитве Иисусовой несколько книг – Валаамские сборники, – долго держал их и даже конспектировал. О. Ферапонт был очень ровен с братией, со всеми вообще». У некоторых осталось впечатление, что о. Ферапонт, выдерживая принцип монашеского одиночества, почти не общался с братией. Но ведь общение бывает разное… И вот какие воспоминания оставались о нем: «О. Ферапонт был мягкий человек, молчаливый, – пишет о. Ф-т. – Трудно сказать, большой он был молитвенник или нет, но молиться любил… О. Ферапонт был глубокий, умный человек, вообще, что называется – с задатками, со способностями интеллектуальными и душевными. Одаренный человек». Братия замечали все это, так как о. Ферапонт пользовался их келейными книгами, не чуждаясь и краткой духовной беседы. Без довольно близкого общения не могло бы быть и следующей характеристики о. Ферапонта: «В нем чувствовался огромный внутренний драматизм и напряженная жизнь духа, какая свойственна крупным и сложным личностям… Что стояло за этим, не знаю, но это был человек Достоевского» (это мнение художника-резчика). О. Ферапонт не читает ничего лишнего. А выписывает и запоминает он только то, что относится к главному деланию монаха. Некоторые выписки он вешал на стену келлии, чтобы были на его глазах. Некоторые такие выписки могут показаться простыми, но это только на первый взгляд. Вот, например, такая: «Соединенная с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов». Господь в Евангелии сказал, что бесы изгоняются постом и молитвой: это гроза для них. А вот запись, где несколько развернуто слово Господа к преподобному Антонию Великому – «знай себя и довлеет ти…»: «Довольно нам о себе заботиться только, о своем спасении. К братнему же недостатку, видя и слыша, относись как глухой и немой – не видя, не слыша и не говоря, не показывая себя умудренным, но к себе будь внимателен, рассудителен и прозорлив». Из преподобного Паисия (Величковского) выписаны мысли, напоминающие краткие и образные присловья старца Амвросия: «Если хочешь побороть страсти, то отсеки сласти. Если удержишь чрево, войдешь в рай. Когда кто познает душевную силу изнеможения, то вскоре получит покой от страстей. Покой и сластолюбие – бесовские удицы, которыми бесы ловят души иноков на погибель». А вот выписка из святителя Григория Нисского: «Совершенство состоит в том, чтобы не рабски, не по страху наказания удаляться от порочной жизни, и не по надежде наград делать добро… Одно только представляется страшным – лишиться Божией дружбы, и одно только можно признать драгоценным и вожделенным – соделаться Божиим другом. Это, по-моему, и есть совершенство в жизни». Из творений святителя Игнатия на стене келлии о. Ферапонта появилась следующая выдержка: «Господь заповедал отречение от естества падшему и слепотствующему человечеству, не сознающему своего горестного падения… Для спасения необходимо отречение от греха, но грех столько усвоился нам, что обратился в естество, в самую душу нашу. Для отречения от греха сделалось существенно нужным отречение от падшего естества, отречение от души, отречение не только от явных злых дел, но и от многоуважаемых и прославленных миром добрых дел ветхого человека, существенно нужно заменить свой образ мыслей разумом Христовым, а деятельность по влечению чувств и по указанию плотского мудрования заменить тщательным исполнением заповедей Христовых, «иже есть от Бога, глаголов Божиих послушает»» (Ин. 8,43). Всего несколько выписок, а сколько здесь существенного для монаха! Целая аскетическая система. Это было определенное – оптинское направление. Тут преподобный Паисий и святитель Игнатий. Здесь же и монашеская древность, время, когда сложилась христианская аскетика – подъятие душевного и телесного подвига ради Христа. Любимая книга о. Ферапонта– «Писания преподобного отца Иоанна Кассиана Римлянина» в переводе епископа Петра (Екатериновского), прожившего в Оптиной Пустыни два года (1883–1884). Его труды, подаренные им Оптиной для издания в ее пользу, особенно известнейшее «Указание пути к спасению», нередко печатались в Шамординской типографии. Преподобный Кассиан, живший в конце IV – начале V века, – один из православных аскетических учителей, давший в своей книге свод суждений египетских подвижников его времени о монашеском делании. Книга практическая, раскрывающая все в подробностях, поэтому ее весьма ценили и преподобный Паисий и святитель Игнатий, создавший сходную монашескую книгу – «Отечник». В труде преподобного Кассиана две части: «О постановлениях киновитян» (то есть руководство для иноков, живущих в общежительном монастыре) и «Собеседования египетских подвижников» – раздел более отшельнический. Это, собственно, духовные слова великих старцев – авв Моисея, Пафнутия, Даниила, Серапиона, Феодора, Серена, Исаака, Херемона, Нестероя, Иосифа и других. В целом книга обладает и глубиной, и универсальностью – то есть может заменить собою едва ли не целую библиотеку. О. Ферапонт вышел на ту же узкую и благодатную стезю весьма трудного делания, как и о. Василий. Они (как и инок Трофим) поставили себе почти невыполнимую цель, но пошли к ней без оглядки, без послаблений и отступлений. Что касается полюбившихся о. Ферапонту писаний преподобного Кассиана, то они в России почитались так высоко, что их ставили наравне с творениями святителя Василия Великого. Его хвалил св. Иоанн Лествичник Епископ Петр в предисловии к своему переводу писал: «Какое точное понимание духовной жизни, какое высокое учение о духовных предметах, какая глубина смирения, чистота сердца и другие добродетели раскрыты в писаниях преподобного Кассиана, – без сомнения, те же были осуществляемы и в его жизни; все написанное было им самим передумано, перечувствовано, усвоено, пройдено самым делом». Последовательно приучая себя к молчанию, о. Ферапонт, трудясь на послушаниях, старался не произносить ни одного лишнего слова. Попытки вызвать его на беседу он неизменно пресекал. Где бы он ни был, что бы ни делал, он творил Иисусову молитву. Однако не бездумно, не механически. Он хотел знать об этом делании как можно больше. В конце концов у него выписками об Иисусовой молитве заполнилась целая тетрадь. Если руки его не были заняты работой, то в них не прекращалось движение четок Ночью же он творил молитву с поклонами – сосед по келлии удивлялся, как долго длилось это коленопреклонение… Исповедовался он практически каждый день, иной раз и дважды. Душа его жаждала очищения покаянием. Близился к концу Великий пост 1993 года. О. Ферапонт ожидал пострига и начал вырезать для себя постригальный крест. О. М-й вспоминает, как он пришел к нему со словами: «Странно… Всему монастырю постригальные кресты резал, а себе почему-то не получается. Вырежи мне крест». О. М-й и вырезал, вернее сделал, но уже на его могилу. Может быть, о. Ферапонт был извещен от Господа о скорой своей смерти. В начале года он раздал все свои мирские вещи: меховую шапку, новый комбинезон, джинсы и даже шерстяные носки… А ближе к Пасхе и свои инструменты, без которых нельзя работать, а принимавшие иногда и удивлялись – для чего же это… К этому времени даже внешний вид о. Ферапонта как-то изменился. «Мне запомнилось его лицо, – вспоминает один из насельников Оптиной, – незадолго до последней его Пасхи. Был чин прощения, и когда дошла очередь до о. Ферапонта, он поднял на меня свои голубые глаза. Они светились такой любовью, и такая была у него улыбка, мгновенно преобразившая его суровые черты, что я подумал: Господи, да среди нас живут Ангелы!». В Великую Пятницу при звоне на погребении и выносе св. Плащаницы о. Трофим, как старший звонарь, вдруг начал пасхальный звон, и они с о. Ферапонтом вместо скорби подняли такую бурю ликования, выразившуюся в звуках меди, что всех привели в изумление. О. Трофима вызвал о. наместник и потребовал объяснений… Но какие же могли быть объяснения? Старший звонарь мог сказать только одно: «Простите, виноват». Тринадцатилетняя паломница из Киева Н. П. присутствовала в Киеве на обретении мощей владыки Владимира, митрополита Киевского и Галицкого. Ее благословили отвезти в Оптину частицы облачения святителя-мученика. Она приехала в обитель в Страстную Субботу. Эти святыни она вручила отцам Трофиму и Василию во время Пасхальной Литургии во Введенском соборе, а о. Ферапонту – в Скиту. Вспоминают, что в Пасхальную ночь о. Ферапонт стоял возле канона. Его теснили, но он как бы не видел никого, – кто знает, как высоко душа его воспарила? Когда ему передали свечу для поставления на канон, он зажег ее, но поставил не сразу, а долго стоял с ней, склонив голову и как бы благоговейно прислушиваясь к никем не слышимому голосу… Но вот он медленно перекрестился и, поставив свечу, пошел на исповедь. «За несколько часов до убийства, – вспоминает иеромонах Д., – во время пасхального богослужения у меня исповедовался о. Ферапонт. Я был тогда в страшном унынии и уже совсем был готов оставить монастырь, а после его исповеди мне стало как-то светло и радостно, как будто не он, а я поисповедался: «Куда уходить, когда тут такие братья!..» – Так и получилось: он ушел, а я остался». Служба кончилась. Народ стал расходиться и разъезжаться под ликующий звон колоколов – на звоннице были иноки Трофим, Ферапонт и иеродиакон Лаврентий… Потом они пошли разговляться. Когда монастырский двор уже почти опустел, на звонницу пришли отцы Трофим и Ферапонт и начали звонить вдвоем… И тут к ним метнулась черная тень: блеснула сталь… иноки упали один за другим. Последние звуки колокола прозвучали набатом. Мученическая кровь обагрила доски помоста под колоколами. Из далекого совхоза в Кемеровской области прислал письмо отец инока Ферапонта, участник Великой Отечественной войны Л. С. Пушкарев. Он очень сокрушался о том, что не смог побывать на похоронах сына… «Мой единственный сын, – писал он, – погиб от руки дьявола, антихриста…. Я не верю, что нет его. Нет тела, но душа его живая».

Ранним Пасхальным утром, 18 апреля 1993 г ., в Оптиной Пустыни мученическую кончину приняли трое насельников обители — иеромонах Василий, инок Трофим и инок Ферапонт.

Иеромонах Василий — Игорь Росляков ( 1960 г .р.) приехал в Оптину 17 октября 1988 года.

23 августа 1990 г . был пострижен в монашество, а через 3 месяца рукоположен во иеромонаха.

О. Василий любил служить, был лучшим канонархом и ярким проповедником, после него остались гимнографические тексты и небольшое, но очень глубокое литературное наследие. В одной из бесед с духовными чадами он сказал, что хотел бы умереть на Пасху. Господь не только исполнил желание Своего избранника, но и даровал ему нетленный венец мученика.

Инок Трофим — Леонид Татарников ( 1954 г .р.) приехал в Оптину в августе 1990 г . и обрел здесь то, что долго искала его душа. Через полгода был принят в число братии, а 25 сентября 1991 г . пострижен в иночество. дух его горел желанием подвига. Ревностно трудился на всех послушаниях.

Ярко, разносторонне одаренная личность с щедрой, отзывчивой душой, постник, делатель молитвы Иисусовой, он всегда стремился помочь всем и во всем, спешил делать добрые дела. Его краткая монашеская жизнь завершилась стремительным восхождением в Небесные Обители Господа Славы.

Инок Ферапонт — Владимир Пушкарев ( 1955 г .р.) мечтал о монашестве. В Оптину пришел пешком летом 1990 г . На Кириопасху 1991 г . был одет в подрясник, через полгода — на Покров Богородицы — пострижен в иночество. Жил он сокровенно и строго, был настоящий аскет, постник и молчальник, творил непрестанно Иисусову молитву, вырезал для братии постригальные кресты.

Незаметная жизнь, мученическая кончина уготовили ему, по милости Божией, неизреченную радость вечного сопребывания с Подвигоположником Господом нашим Иисусом Христом.

Мученичество есть одно из самых сильных доказательств бытия Бога, истинности Христова учения, бессмертия души, будущего всеобщего воскресения.

Вечная вам память, достоблаженные отцы и братия наши, приснопоминаемые!

Иеромонах Василий

«Он был удивительно цельный человек и очень богато одаренный… У него все было стройно и осмысленно … Никогда не было человекоугодия, — он был перед Богом. Требовательность к себе была у него предельная: никаких компромиссов, ни малейшего самооправдания, он очень был чуток к голосу совести…

Это один из тех людей, которые без Оптины не мыслят своей жизни… Он часто ходил на могилы к старцам, стоял у раки Преподобного. у него жизнь, конечно, была сокровенная, и это было естественно. Как настоящий монах, он многое скрывал… Умел хранить уста. Празднословящим, злословящим или осуждающим его никто никогда не видел… Он старался избавиться от всего, что мешает жизни духовной… Дар видения греха, самый драгоценный дар, который прежде всего нам необходим, он нес в такой полноте, какой я не видел ни у кого из молодых… Он верил Промыслу Божию непоколебимо. Молился нашим старцам. Особенно близок был ему батюшка Амвросий, и совершенно явно, что он получал благодатную помощь и просвещение… Если возможно было ему как-то уединяться, скажем, на неделе, он всегда уединялся. Молчание и уединение были для него потребностью.

Отец Василий шел тем единственным путем, о котором говорили святые Отцы, — трезвения, молитвенного покаяния и плача. Читал много, и по мере того, как читал, находил ответы на свои вопросы. Конечно, не только у святителя Игнатия, но святитель Игнатий и старцы — прежде всего. Отец Василий выбрал верный курс изначально, поэтому он шел как корабль…Не было никаких перерывов – все постоянно. Он и на подворье нес без всякого ропота всю тяготу послушания, как ни трудно там было…»

Из воспоминаний: «Я впервые увидел о. Василия, когда он был секретарем о. Евлогия (сейчас Владыки). Он был рослый богатырского телосложения, с правильными чертами лица… Ходил в простой рубашке в мелкую клеточку. В нем было что-то необычное, хотелось его рассмотреть и понять — в чем изюминка. Его облик изумлял, — хотелось почувствовать такого человека. Но подойти к нему с праздными вопросами было неудобно, хотя с другими разговор завязался сам собой. Похоже, что он уже тогда читал Иисусову молитву… Когда о. Василий стал монахом, потом иеромонахом, то стал вызывать у меня еще больший интерес… Из числа братии он выделялся — сосредоточенный, собранный, глаза в пол. Мне было интересно, соответствуют ли эти внешние монашеские признаки его внутреннему состоянию. Понял: это не было позой — действительно соответствовало… Обычно он сидел у себя в келлии, выходил только в храм, на послушание и в трапезную; если к нему обращались с вопросами, он отвечал кратко. Я не видел его даже прогуливающимся».

Отец Василий носил старую рясу, на которой были даже заплаты, и сам стирал ее. На ногах — кирзовые сапоги (с портянками, по-солдатски): это были его еще послушнические сапоги. Кто-то вспоминал: батюшку Василия было слышно издалека: когда он шел, то сапогами гремел. Попытки переобуть его во что-нибудь более удобное не удавались. Так до конца жизни он в этой кирзе и проходил: зимой и летом, и в монастыре, и в Москве на послушании, и во время поездок в Троице-Сергиеву Лавру (он учился заочно в Московской духовной семинарии).

Он часто исповедовал в храме.

Инокиня А., тогда еще паломница, приехала в Оптину. Вот ее воспоминания: «Придя в храм, я увидела две очереди, одну очень длинную, другую поменьше, — люди стояли на исповедь… Я обратила внимание, что в углу (там, где сейчас Распятие) исповедует первый увиденный мною в Оптиной монах. И очереди к нему совсем никакой нет, исповедуется всего один какой-то человек… Я сначала было подумала, что к этому священнику не пойду, так как он еще молод, а мне хотелось поговорить с кем-нибудь постарше, а следовательно, как я считала, поумнее… Выглядел он, конечно, очень внушительно: огромный рост, крупные, четкие, строгие черты лица. Кроме того, я обратила внимание, что он слушал исповедь с закрытыми глазами, как бы отрешенно. Словом, вид у него был неприступный…

Идти или нет? Деваться некуда — надо идти… В том, что именно мне надо сказать, я так и не смогла разобраться. Поэтому просто сказала, что никогда в жизни не исповедовалась и не знаю, как это делается. Тогда о. Василий стал задавать мне вопросы. Я отвечала на них с некоторым даже самодовольством — ничем особенным не согрешила. Но когда дело дошло до исповедания веры и выяснилось, что Я верю в переселение душ, не считаю Иисуса Христа истинным Богом, не соблюдаю постов и вообще считаю, что Православие слишком уж устарело, оно только для старух, он буквально схватился за голову — встал, обхватив голову ладонями, а локтями упершись в аналой, и тяжело вздохнул.

Меня поразило, что он вздохнул так, будто очень переживает за меня и сожалеет о моем заблуждении, от всего сердца сожалеет… И стал говорить: «Мы придумываем себе сладкие сказки, чтобы облегчить себе жизнь» (дальше я, к сожалению, не помню дословно), — которые мешают нам принимать жизнь такой, какая она есть… Никаких ярких, запоминающихся фраз он не говорил, слова у него были очень простые, кроме того, я тогда вообще не могла вместить в себя ничего по-настоящему духовного. Но не слова так меня

затронули. Сначала вот этот его тяжкий вздох обо мне резанул прямо по сердцу. А немного погодя пришло сознание того, что главное это то, что он так со мной говорил, так держал себя, как человек, который знает Истину.

Глубокий, серьезный, умный и явно образованный человек, которому невозможно не поверить. Отец Василий так и остался для меня человеком, благодаря которому я поняла, что Истина есть, и что она именно здесь, в Православной Церкви».

А вот что говорит о нем как о духовнике отец М.: «Поражал его внутренний облик. Отца Василия отличали особенная любовь к Священному Писанию, глубина понимания и способность донести его дух до человека. Он тщательно готовился к службам, особенно к тем, которые совершаются редко (например, Литургия Преждеосвященных Даров Великим постом). Читал книги, обдумывал. Очень любил слушать чтение Псалтири в храме, слушал внимательно. Плод всего этого, конечно, духовничество. Отец Василий был, что называется, духовником от Бога. Удивляться молодости его не стоит. Священное Писание говорит: «Старость бо честна не многолетна, ниже в числе лет изчитается… и возраст старости житие нескверно» (Прем. 4, 8-9).

Отец Василий редко наставлял, но, отвечая на вопрос, кратким словом разрешал его суть».

Инок Ферапонт

Жизнь инока Ферапонта открыта нам лишь отчасти. Многие подробности ее, очевидно, так и останутся неизвестными. И все же то, что мы знаем о нем, дает нам увидеть образ русского монаха подвижника, ставшего, по таинственному определению Божьему, мучеником за Христа.

Рыжеволосый и голубоглазый, он обладал очень привлекательной и благородной внешностью. От природы была у него огромная сила. Однако ни красоту, ни силу он никогда не использовал во зло и во грех. Его скромность и молчаливость поражали всех.

Явно необычный был он человек. Некоторые люди его побаивались, распускали слухи и разные небылицы…

Отец Ферапонт все делал с рассуждением и самоотверженностью, свои собственные нужды ставя на последнее место. … «Был ровен с братией, со всеми вообще».

Есть свидетельства, что после пострига о. Ферапонт ночью вставал на пятисотницу.

У некоторых осталось впечатление, что о. Ферапонт, выдерживая принцип монашеского одиночества, почти не общался с братией. Но ведь общение бывает разное… И вот какие воспоминания остались о нем. «Отец Ферапонт был мягкий человек, молчаливый, пишет иеромонах Ф. — Трудно сказать, большой он был молитвенник или нет, но молиться любил… Он был глубокий, умный человек, вообще, что называется, — с задатками, со способностями интеллектуальными и душевными. Одаренный человек». Братия замечали все это, так как о. Ферапонт пользовался их келейными книгами, не чуждаясь и краткой духовной беседы. Без довольно близкого общения не могло бы быть и следующей характеристики: «В нем чувствовалась напряженная жизнь духа».

Отец Ферапонт не читал ничего лишнего.

А выписывал и запоминал только то, что относится к главному деланию монаха. Некоторые выписки он вешал на стену келлии, чтобы были на глазах. Вот, например, такая: «Соединенная с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов. Господь в Евангелии сказал, что бесы изгоняются постом и молитвой: это гроза для них».

Приучая себя к молчанию, о. Ферапонт, трудясь на послушаниях, старался не произносить ни одного лишнего слова. От попыток вызвать его на беседу он неизменно уклонялся. Где бы он ни был, что бы ни делал, он творил Иисусову молитву. Однако не бездумно, не механически. Он хотел знать об этом делании как можно больше. В конце концов у него выписками об Иисусовой молитве заполнилась целая тетрадь. Если руки его не были заняты работой, то в них не прекращалось движение четок. Ночью же он творил молитву с поклонами, — сосед по келлии удивлялся, как долго длилось это коленопреклонение… Исповедовался он практически каждый день, иной раз и дважды. — Душа его жаждала очищения покаянием.

Близился к концу Великий пост 1993 года.

Отец Ферапонт ожидал пострига и начал вырезать для себя по стригальный крест. Отец М. вспоминает: «Он пришел ко мне со словами:

«Странно… Всему монастырю постригальные кресты резал, а себе почему-то не получается.

Вырежи мне крест. Отец М. и вырезал, вернее сделал, — но уже на его могилу.

Может быть, о. Ферапонт был извещен от Господа о скорой своей смерти: в начале года он раздал все свои мирские вещи — меховую шапку, новый комбинезон, джинсы и даже шерстяные носки… А ближе к Пасхе и свои инструменты, без которых нельзя работать; принимавшие их иногда удивлялись — для чего же это? К тому времени даже внешний вид о. Ферапонта как-то изменился. «Мне запомнилось его лицо, — вспоминает один из насельников Оптиной, — незадолго до последней его Пасхи. Был чин прощения. Когда дошла очередь до о. Ферапонта, он поднял на меня свои голубые глаза. Они светились такой любовью, и такая была у него улыбка, мгновенно преобразившая его суровые черты, что я подумал: «Господи, да среди нас живут Ангелы!». К началу утрени Великой Пятницы (на которой читаются 12 Страстных Евангелий), о. Трофим, как старший звонарь, вдруг начал пасхальный звон, и они с о. Ферапонтом вместо скорби подняли такую бурю ликования, выразившуюся в звуках меди, что всех привели в изумление. Также почему-то они зазвонили пасхальным звоном к началу утрени Великой Субботы. Отца Трофима вызвал о. Наместник и потребовал объяснений…. Но какие же могли быть объяснения? — Старший звонарь мог сказать только одно: «Простите, виноват».

Двенадцатилетнюю паломницу из Киева Н. П. благословили отвезти в Оптину частицы облачения святителя — мученика Владимира, митрополита Киевского и Галицкого. Эти святыни она вручила в Страстную Субботу отцам Василию и Трофиму во Введенском соборе, а о. Ферапонту — в Скиту.

Вспоминают, что в Пасхальную ночь о. Ферапонт стоял возле канона. Его теснили, но он как бы не видел никого, — кто знает, как высоко душа его воспарила? Когда ему передали свечу для поставления на канон, он зажег ее, но поставил не сразу, а долго стоял с ней, склонив голову и как –бы благоговейно прислушиваясь к никем не слышимому голосу… Но вот он медленно перекрестился и, поставив свечу, пошел на исповедь.

Инок Трофим

В августе 1990 года Леонид приехал в Оптину Пустынь, где начал трудиться на послушаниях. Вскоре он заметил в себе большую перемену и ощутил, что наконец нашел то, что искал всю свою молодость, не удовлетворяясь полностью ни одним делом. В миру, кажется, никому не рассказывал о своей внутренней жизни, искании веры, — во всяком случае решение его сначала трудиться в храме, а потом идти в монастырь созревало тайно.

Говоря о разнообразии его занятий в миру, надо, вероятно, выделить главное: поиски Бога. Нет сомнений, что Сам Господь вел его.

Недаром, как только он оказался в Оптиной, его покинуло беспокойство, исчезли усталость и скорбные напряженные размышления. Многое стало ясно. «Как же я раньше не знал про монашество! — сказал он. — Я бы сразу ушел в монастырь». Благодушие и радость о Господе наполнили его душу.

Как и о. Ферапонт, о. Трофим был поселен в скитской гостинице. Очень скоро он смог не только применить на деле свои разнообразные знания, но и поучиться.

Когда через семь месяцев после его появления в обители он был принят в число братии (это произошло в Неделю Торжества Православия, 27 февраля 1991 года), он внутренне уже жаждал постоянной молитвы и покаяния.

А 25 сентября того же года был совершен над ним и постриг в рясофор. Он наречен был именем Трофима, апостола от семидесяти.

Когда случалось ему дать кому-нибудь совет,он поражал силой убедительного слова, ободряя унылого, утешая скорбного. Эти слова его потом люди вспоминали с благодарностью.

Пост он держал в подвижническом духе.

В Четыредесятницу на первой и последней седмицах не вкушал ничего. Несмотря на упадок сил, продолжал усердно трудиться на послушаниях. Как бы поздно ни возвращался с работ — первым приходил на полунощницу, на которой советовал всем бывать неопустительно. Конечно, ему, как и о. Ферапонту, помогала здесь его большая физическая сила. Однако «не в силе Бог, а в правде», — он это понимал и усердно подвизался в Иисусовой молитве. Господь помог ему утвердиться в ней. Свидетельствуют, что он много молился по ночам, делая земные поклоны.

О состоянии духа о. Трофима в это время можно судить отчасти по его письму к родным от 28 декабря 1992 года.

Добрый день, братья мои, сестры и родители по жизни во плоти, — пишет он. — Дай Бог когда-нибудь стать и по духу, следуя за Господом нашим Иисусом Христом. То есть ходить в храм Божий и выполнять заповеди Христа Бога нашего. Я еще пока инок Трофим. До священства еще далеко. Я хотел бы, чтобы вы мне помогли, но только молитвами, если вы их когда-нибудь читаете. Это выше всего — жить духовной жизнью. А деньги и вещи — это семена дьявола, плотское дерьмо, на котором мы свихнулись. Да хранит вас Господь от всего этого. Почаще включайте тормоза около церкви, исповедуйте свои грехи. Это в жизни главное… Дорог каждый день. Мир идет в погибель… Помоги вам Господи понять это и выполнять. Я вас стараюсь как можно чаще поминать… Я не пишу никому лишь только потому, что учусь быть монахом. А если ездить в отпуск и если будут приезжать родные, то ничего не выйдет. Это уже проверено на чужом опыте.

Многие говорят: какая разница? А потом, получив постриг, бросают монастырь и уходят в мир. А это погибель. Монах должен жить только в монастыре — это житие в одиночку и молитва за всех. Это очень непросто… Вы меня правильно поймите: я не потерял — нашел! Я нашел духовную жизнь.

Это очень непросто. Молитесь друг за друга.

Прощайте друг другу. А все остальное суета, без которой можно прожить. Только это нужно понять. Дай Вам Бог силы разобраться и сделать выбор. Простите меня, родители, братья и сестры.

С любовью о Господе, недостойный инок Трофим.

Весной о. Трофим нес послушание пахаря. Много нужно было успеть сделать: вспахать участки Оптиной и Шамордина, огороды монастырских рабочих. Кроме того, он находил возможность помочь бедным одиноким старушкам — вспахать огород или привезти дров. Все это он делал с Иисусовой молитвой.

Помогая бедным и больным между своими делами, он, чтобы успеть все, бегал бегом — с ведрами воды, с дровами… Там, где он пахал, обычно бывал хороший урожай, а на картофельных участках не было колорадского жука. Жители окрестных деревень это заметили. Иные приходили в монастырь спросить у о. Трофима, какую молитву он читал «от жука», когда пахал… «Да Иисусову молитву!» отвечал он.

Как ни спешил он, чтобы и послушание выполнить, и беднякам помочь, иногда то и другое не удавалось хорошо рассчитать, — он получал епитимью, обычно поклоны. И он делал их с полным сознанием своей греховности, как заслуживший наказание от Господа.

Фотографии Екатерины Степановой:

На вечерней службе я с каждением обхожу храм и вдруг за стеклом свечного ящика вижу книгу. На ее обложке изображение оптинских новомучеников: иеромонаха Василия, иноков Ферапонта и Трофима. Я им кажу благоговейно, а в памяти – оптинская сторожка, внимательный, молчаливый послушник и «исповедующийся» ему – мальчишка растерянный, больная душа… Когда же это было? Кажется, тысячу лет назад. Но вот – повеяло, дохнуло родным, позабытым и времени нет. Только вечность живая, сокровенная до срока и неизменная…

* * *

Был переломный, трудный момент в жизни моей семьи. Брата всё более затягивала трясина, из которой – я знал – не многим удаётся выбраться. И хотя я сам, что называется, «баловался» наркотиками, но всё зарекался: сам брошу и брату смогу помочь. Однако самонадеянность моя неизменно терпела крах, и раз за разом я всё глубже погружался в болото греховной жизни.

Однажды, почти случайно, я увидел по телевизору отрывок передачи про Оптину Пустынь. Позже я узнал, что это было интервью с ныне покойным игуменом Феодором. Ничего особенного он, вроде бы, не рассказывал, но меня поразила та неподдельная, чистая радость, которой светилось его лицо. Не знаю почему, но это произвело на меня сильное впечатление. Я сидел у экрана, затаив дыхание, и чувствовал, что в жизни моей случилось то самое НАСТОЯЩЕЕ, которое я искал всегда, с самого детства. Под впечатлением увиденного я решил, во что бы то ни стало побывать в Оптиной пустыни.

Но время прошло, эмоции улеглись, и я никуда не поехал, беспечно полагая, что жизнь моя устроится как-нибудь сама по себе.

Однако к лету 1992-го года тучи над нашей семьей сгустились и прозвучали первые раскаты приближающейся грозы. Агрономический талант брата нашел применение в производстве наркотического сырья такого качества, что им немедленно заинтересовались бандиты, которых тогда было великое множество. Начались угрозы, бесцеремонные вторжения, «наезды», повергающие всех нас в состояние гнетущей, возрастающей с каждым днем безысходности. Казалось, вот-вот разразится ужасная катастрофа.

В один из таких дней я, употребив «запрещенный продукт», приготовился уже погрузиться в привычно-бредовый мир, как вдруг перед моим внутренним взором предстала… икона Божьей Матери с Предвечным Младенцем на руках. Это не была галлюцинация или плод расстроенного воображения, но именно мгновенное и полное отрезвление, совершенно неожиданное для меня и тем более потрясающее.

Икона была деревянная, без оклада и я успел рассмотреть и запомнить ее основные черты. А в следующий миг сердце мое как бы рухнуло перед нахлынувшей благодатной волной, и я неожиданно для себя разрыдался в болезненном и горьком бессилии. Я как будто предстал перед Светом во всем своем непотребстве, и мне хотелось остаться со Светом, но за спиной стоял мир, и я знал, что никак не могу с этим миром справиться.

Случай этот, опять же, произвел на меня сильное впечатление и подействовал вот каким образом: Все последнее время я мучительно выбирал свой путь. Меня манил и увлекал Восток с его очарованием, тайной, мечтой, но и Россия стояла перед глазами – такая расхлябанная и убогая, но РОДНАЯ и от этого уж никак не возможно было отделаться. В отчаянии я пытался соединить все в одно, но в результате чуть не свихнулся и лишь осознал с беспощадной очевидностью, что выбора мне не избежать.

Явление иконы Божьей Матери – покровительницы Руси – я воспринял, как ясное указание на то, что путь мой лежит в отечественной – ПРАВОСЛАВНОЙ традиции. Так в душе совершился перелом, сказавшийся на всей моей последующей жизни.

Прошло еще немного времени, наступил сентябрь и вот однажды вечером, после тягостной сцены, о которой я сейчас не буду рассказывать, решимость моя созрела.

В маленький рюкзак я собрал всё самое необходимое, купил на утро билет и как был – в летней одежде, – не задумываясь о сроках, отправился в Оптину Пустынь.

Россия встретила меня по-осеннему сурово. Дул холодный, пронизывающий ветер; пускался по временам дождик, но не надолго. Свинцовые тучи проносились низко, меняя свои очертания, расползаясь, как ветхая холстина, но и тогда проглядывала не небесная синева, а унылая серая стынь.

Автобус разболтанный, гремящий всеми составами, остановился посреди трассы, прошипел неисправной пневматикой и выпустил меня на обочину. Ни указателя, ни намека на то, что поблизости, где-то, одна из прославленных обителей России. Выручили старушки, сошедшие с автобуса вместе со мной. Согбенные, сухонькие, постукивая дробно своими посошками, они гурьбой зашагали бойко… и я уже знал – куда.

Кругом сосны, настоящий корабельный лес. Стройные, прямые стволы устремлены вверх и там – высоко шумит, не переставая на ветру, зеленый прибой. Земля и не земля даже, а сплошной песок и оттого, что нет грязи, кажется, что сухо даже в сырую погоду. Сухо и чисто.

Ну, вот и монастырь! Ворота в непреступной, точно крепостной, стене распахнуты настежь. Я, сотворив молитву, осенил себя крестным знамением, поклонился и… – с Богом! – шагнул на монастырский двор.

И первое, что я увидел – это идущий в мою сторону от храма, облаченный во все черное – монах. В руке у него были длинные шерстяные четки, которые он перебирал неспешно, по-видимому, молясь. Голова его была как-то склонена вбок, а от всей фигуры веяло отрешенностью и глубоким покоем.

Я пошел навстречу. Мне хотелось расспросить монаха о том, как мне устроиться, но он не замечал ничего вокруг и конечно прошел бы мимо, если бы я не обратился к нему с довольно нелепым вопросом – первым, который пришел мне в голову:

– Простите, Вы монах? – спросил я.

Он остановился, посмотрел на меня внимательно и спокойно, и ответил с едва заметной добродушной улыбкой:

– Нет, я послушник.

Он был в низко надвинутой на глаза черной скуфье. Лицо его широкое, щедро осыпанное веснушками, было обрамлено рыжей густой бородой. Глаза – я это помню отчетливо, – были светлые; может быть серые или даже голубые и смотрели с проникновенной, глубокой серьезностью. Вообще, с первой встречи меня поразила в нем одна особенность: он мог во время разговора смотреть собеседнику прямо в глаза, и это ничуть не смущало, потому что во взгляде его чувствовалось искреннее сострадание и любовь. Говорил он неторопливо и сдержанно, но в то же время с располагающей простотой. Вряд ли он был старше меня более чем на пять лет, но от самой его внешности веяло какой-то суровой древностью, словно он успел уже насквозь пропитаться вековым монастырским духом.

Я приступил к обычным для путника расспросам, но вскоре беседа наша приобрела такой задушевный характер, что я, увлекшись, неожиданно высказал своему случайному собеседнику все самое больное и жгучее, что было у меня на сердце.

Он слушал внимательно, не перебивая, потом посмотрел на часы и объяснил, что мне следует дождаться коменданта паломнического общежития, но поскольку тот появится только вечером, то пока… И послушник пригласил меня обогреться в предвратной сторожевой каморке, где он, по-видимому нес послушание. Надо ли и говорить, что у меня к тому времени зуб на зуб не попадал от холода.

Здесь, в дальней комнате, заваленной какими-то чемоданами, посылками и тюками мы продолжили нашу беседу. Кстати, позже я узнал, что по инструкции Володя (так звали послушника) ни в коем случае не должен был меня запускать в сторожку, где хранились ценные вещи и документы паломников. Но вот ведь в чем дело: не всегда инструкции, даже самые выверенные и точные, совпадают с велением живого, боголюбивого сердца. И здесь, забегая вперед, я хотел бы сказать о том, что в поведении Ферапонта (такое имя получил Владимир в постриге) меня подкупало, прежде всего, полное отсутствие нарочитости. Он говорил и действовал действительно от избытка сердца, которое, вместе с тем, умел как бы и сдерживать. Однако, эффект от этой сдержанности получался обратный: душа покорялась богатству сокровенной, глубинной жизни, незримой и от того еще более притягательной и явной.

Удивительно то, что, будучи знакомы с Владимиром всего полчаса, мы сошлись в сердечной беседе о самом сокровенном монашеском делании – об «умном делании» Иисусовой молитвы. И вот что странно – то горение сердца, ту особенную пламенную любовь к молитве, которые переполняли меня тогда, я ищу и не могу обрести до сих пор. Может быть, это была та «благодать призывающая», которая дается новоначальным, что бы они знали потом – чего искать, и не отчаивались в трудные минуты жизни?.. После нашей беседы – очень искренней и простой – мне было странно узнать, что Ферапонт слывёт в монастыре молчуном, нелюдимым и замкнутым человеком. Но если он и казался таким, то по сути своей был не молчуном, а безмолвником; убегал человеческого общения, – но только потому, что не желал лишиться общения с Богом; замыкался, – но не «в себе», а в клети сердца, чтобы обрести то Царствие Божие, которое мы все должны искать прежде всего на свете.

Что рассказывал Володя о себе в ту нашу первую встречу? Насколько я понял, путь его в монастырь был не легким. Об этом свидетельствовало даже то, что на руке его были наколки, но тем более удивительно было слышать речь, наблюдать за поведением, в котором ничуть не проступали черты минувшей мятежности. Все было просто, открыто в нем, не смотря на сдержанность, и исполнено какого-то особого, духовного мужества. Именно эти качества его: мужество и простота – запомнились мне, прежде всего, а так же пронзительная устремленность к Богу…Помню, со слов Владимира, что он увлекался «в миру» восточными единоборствами и даже достиг в этом деле значительных результатов. Это не раз вспоминалось мне после его мученической кончины. Может быть, он мог хоть что-нибудь предпринять для своей защиты, ну, хоть попробовать?.. Не предпринял… И вот именно в этом проявилось, я думаю, в высшей степени то самое мужество, о котором я говорил.

Поразило меня и другое обстоятельство, свидетельствующее о решимости Владимира. Когда один из старцев Троице-Сергиевой Лавры благословил его отправиться в Оптину Пустынь, Владимир не только исполнил послушание, но за два последующих года пребывания в монастыре ни разу не отлучился из него, даже по необходимости, скажем, в соседний Козельск, как это делали многие. Позже мы даже спорили с ним по этому поводу. Я с тоской о Крыме говорил, что в Оптиной хорошо зажигать свечу веры с тем, чтобы потом нести ее свет в родные края. Володя же был решительно со мной не согласен и с удивительной для меня твердостью ответил так: «Оптина – мой дом. Я отсюда никуда не уйду!» А ведь он был тогда всего лишь послушником и можно только догадываться, как тяжело было ему противостоять соблазнам мира, который он так внезапно оставил.

К примеру, девушка, с которой его связывали глубокие и серьезные чувства, шокированная его поступком, приезжала несколько раз в монастырь с мольбою о возвращении в мир. И страшно подумать, что должен был испытывать этот крепкий, здоровый мужчина, какой должна была быть его вера, чтобы устоять в своем непреклонном намерении, послужить всей жизнью Единому Богу!..

Когда я пытаюсь понять, почему мы так легко нашли с ним общий язык, – мне кажется, что Владимир угадал во мне ту напряженную, больную мятежность души, которая была когда-то свойственна и ему. Он видел мое душевное состояние и пытался поддержать, как мог, зная, что именно мне необходимо в этот решающий, трудный момент жизни…Из сторожки я отправился в центральный – Введенский храм, и здесь меня ждала нечаянная радость. Справа от алтаря я обнаружил большую деревянную икону без оклада, в которой, несомненно, узнал Ту, что явилась мне дома.

Направляясь после вечерней службы в паломническую трапезную, я издали увидел Володю, который стоял возле сторожки, и, как оказалось, поджидал меня. В руках у него была теплая кофта и книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Как я ни отнекивался, но он настоял на том, чтобы я принял эти вещи в дар. Впрочем, надо ли говорить, что кофта была как нельзя более кстати, а книга об «умном делании» явилась прямым продолжением нашего недавнего разговора.

Началась моя Оптинская жизнь.

До самого Покрова, когда уже лежал снег, кофта Владимира оставалась единственной моей теплой вещью. Стояли уже морозы градусов до десяти, и я не скажу, чтобы совсем не мерз, но холод как-то не проникал внутрь: я его чувствовал кожей, но не более того. Наконец, о. Никон, бывший тогда просфорником, рассердился на меня: «Зима на дворе, что ты ходишь в одной кофте! Хватит юродствовать». Я объяснил, что «юродствование» мое вынужденное и тогда батюшка подыскал для меня старенький ватник, в котором я и проходил до самой весны.

С Владимиром я теперь встречался редко, и больше мы с ним не беседовали так обстоятельно, как в первый раз. Я стал трудиться на «послушаниях», в свободное время, вытачивая вручную шарики для четок из привезенных с Крыма можжевеловых и кипарисовых веточек. Это кропотливое и трудное занятие преследовало несколько целей. Во-первых, я действительно хотел сделать себе четки и взять благословение молиться по ним. Во-вторых, во время работы я пытался приучать себя к Иисусовой молитве и, наконец, – навыкал в терпении, которое я, как я понимал, для всякого человека весьма и весьма полезно.

Первые свои четки я хотел непременно успеть освятить на праздник Крестовоздвижения. И вот, уже идет праздничная служба, а я у себя в общежитии тороплюсь закончить работу. Прилаживаю крест, «голгофу» и бегу из скита в монастырь, чтобы успеть передать через послушника свои четки в алтарь для освящения.

На проходной, в окошке вижу Владимира.

– Смотри, – говорю, – сделал четки, иду освящать!

– А ну, покажи. – Владимир рассматривает внимательно, крутит неторопливо четки в руках, а я про себя думаю: Ну, давай же… скорее.

Наконец, он возвращает мне четки и говорит:

– Да, хорошая работа… Только крест у тебя «вверх ногами» подвешен. Так не пойдет.

– Как так?!

– А вот так, – и он объясняет мне, как правильно должен крепиться крест: – как рукоять у меча. Ведь четки – это меч духовный…Словом, я хоть и огорченный, но благодарный Владимиру за совет, отправился переделывать свою работу с той мыслью, что в праздник, конечно, лучше стоять на службе, чем суетиться по какому бы то ни было «благочестивому» поводу.

На Покров в монастыре постригали в иноки трех послушников. От келаря паломнической трапезной о. Феодосия я узнал, что среди них был и Владимир, которого с наречением нового имени стали звать Ферапонтом.

Встретил я его вскоре после этого события на монастырском дворе. Все было понятно без слов и вместо обычных в таких случаях поздравлений, мы просто обнялись крепко, по-братски. Это был миг ни с чем не сравнимой радости, торжества какой-то особенной, высшей Правды, не нуждавшейся в доказательствах и объяснениях, и я буду помнить этот миг всю свою жизнь!

Почему-то во всех книгах, посвященных оптинским новомученикам, дату пострига инока Ферапонта переносят в 1991-й год. Но я могу засвидетельствовать, что случилось это именно в 92-м году и никак не раньше.

После того, как Владимир стал о. Ферапонтом, он стал еще более молчалив, собран и строг. Теперь он редко смотрел в глаза, всё больше под ноги – в землю. Я понимал, что он непрестанно творит молитву и все же, когда он раз или два не ответил на мое приветствие – скорее всего не желая «рассеиваться» и рассчитывая на понимание, – это, каюсь, задело мое самолюбие. Мне кажется, он страдал в этот период от того, что вынужден был подчиняться неизбежным душевным правилам общежития. Душевное уже было ему в муку. Он хотел духовного, и это было очевидно… Жаль только, что я тогда – осознавая умом, – не был готов принять это сердцем.

Между тем, случилось мне откопать несколько старинных крестов из Пафнутиевского колодца. История этого колодца такова. Он был заброшен при советской власти и летом 1992-го года приведен в порядок. Причем, в то время как его чистили экскаватором, оказалось, что в иле скопилось бесчисленное множество крестов, образков и монет, брошенных в колодец паломниками за всю историю существования монастыря. Ил вывозили «КАМАЗами» в поле и сваливали в одном месте, а потом все желающие просеивали ил и горстями уносили домой все, что сумели найти.

Я услышал всю эту историю уже зимой, когда ажиотаж давно схлынул. Нашелся «старожил», который показал мне место, где был высыпан ил и, помолившись, мы откопали за несколько часов два образочка, пять или шесть старинных крестов и несколько монет.

Я знал, что у Ферапонта хранится целая коллекция «пафнутиевских» крестов и потому, когда у одного крестика отломалось ушко, я решил обратиться к иноку за помощью. В северо-западной угловой башне у него было оборудовано что-то вроде крохотной мастерской, и я попросил его припаять ушко. Он согласился.

Прошла неделя, другая,… а крестик всё оставался у Ферапонта. Я дал себе зарок не напоминать ему об этом, и всё же в душе у меня копошилось неприятное чувство. Я не поддавался ему, но всё же, присутствие его в известной мере отравляло существование.

Наконец, однажды, выходя из храма, я встретился с Ферапонтом, который молча протянул мне завернутый в бумажку крест. Мне стало как-то грустно и совестно за свои суетные, мелочные переживания, а главное из-за того, что они не дают общаться с Ферапонтом по-прежнему сердечно и просто. В то же время я понимал, что по сути ничего не изменилось, что находящие искушения временны и нужно только уметь их перетерпеть, возлагая всё упование на Бога…

После Рождества неожиданно началось повальное выселение паломников. Объяснялось это намечающимся ремонтом скитского храма Льва Катанского, в котором располагалось паломническое общежитие. Настало время и мне отправляться домой.

Быстро были собраны нехитрые пожитки, получено в канцелярии рекомендательное письмо, деньги на дорогу…Вечер 12-го января был сырой и тихий. Наступившая оттепель скрадывала белизну снегов, и тьма вокруг казалась беспробудной и давней. Тарахтел, прогревая на холостых оборотах двигатель, грузовичок, который должен был отвести нас в Козельск на станцию. Была минута – и я почти побежал прощаться с Ферапонтом, но потом вдруг осекся; мне подумалось: а кто я такой – друг, брат? Да не монах даже… И я остался. Не побежал… А вскоре уже покачивался, подпрыгивал на ухабах наш грузовичок и я с щемящей, светлой тоской смотрел на удаляющиеся во тьму, ставшие такими родными огоньки Оптиной Пустыни.

Успеется ещё… – думал я – Увидимся непременно. Увидимся. Вот только когда?..

Позже я узнал, что ошибся ровно на десять лет. Это только подтверждает старую истину: люди духовной жизни часто выглядят моложе своего «земного» возраста.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *