Послание климента смолятича

Климент или Клим Смолятич – митрополит киевский и всея Руси; на митрополичью кафедру поставлен был после Михаила в 1147-м году преемником Всеволода Олеговича († 1146 г.) великим князем Изяславом Мстиславичем, родоначальником князей волынских, внуком Владимира Мономаха. В домонгольский период это был второй митрополит, поставленный из природных русских и в самой России без сношений с константинопольским патриархом. Прозвание Климента «Смолятичем», может быть, и не значит того, что он был родом Смолянин, из Смоленской области, как обыкновенно принимается, а что оно, может быть, было родовым его прозванием. В 1147 году в России было 10 или 11 архиерейских кафедр, из них одна была праздною; следовательно, всех епископов было 9 или 10. Из этих 9-ти или 10-ти епископов явились к Изяславу Мстиславичу на собор в Киев для избрания и поставления митрополита в самой России, – по свидетельству Лаврентьевской летописи, – шестеро, а по свидетельству Ипатской летописи, – как кажется, в данном случае более верному, – пятеро, Из остальных епископов двое не явились на собор потому, что были против поставления митрополита в России, а о мыслях прочих ничего неизвестно: очень может быть, что они уклонились от собора не по собственным воле и намерению, а по причинам независящим, т.-е. потому, что не желали их участия в соборе их удельные князья. Из двоих епископов, прямо заявивших свое несогласие на поставление Климента и протестовавших против него, один был грек; следовательно, из всех русских епископов, которые были родом русские, протестовал только один. Передавая часть или же вообще сущность соборных рассуждений, Ипатский летописец пишет, что епископ черниговский, – или старший по столу между присутствовавшими на соборе, или более других авторитетный, лично говорил: «я знаю, что епископы, составив из себя собор, имеют право поставить митрополита…., я знаю, что мы имеем право поставить; к тому же у нас есть глава святого Климента: как греки ставят (патриархов) рукою святого Иоанна (так и мы поставим митрополита»). «Так порешили», говорит летописец, и 27 июля 1147 г. был поставлен в митрополиты главою св. Климента избранный вел. князем кандидат Клим или Климент, монах II схимник, т.-е. монах великого образа. На третий год после поставления Климента, в августе месяце 1149 года, Изяслав Мстиславич был «согнан» с великокняжеского престола своим дядей Юрием Владимировичем Долгоруким. Вместе с князем должен был удалиться из Киева и митрополит, что значит, во-первых, то, что, будучи личным творением Изяслава, он, хотел или не хотел, имел быть врагом его врагов, во-вторых и главное, что Юрий не признавал законности его поставления. В продолжение следующего 1150 года Изяслав дважды «сгонял» с престола Юрия и столько же раз возвращался с ним в Киев митрополит. Возвратившись во второй раз, он оставался на кафедре в течение пяти лет до 1155 года, когда Юрий после смерти Изяслава († 13 ноября 1154 г.) окончательно занял великое княжение. Его удаление с кафедры в 1155 г., при этом окончательном занятии Юрием великокняжеского престола, было вместе и последним его с нее удалением.

Климент занимал кафедру митрополичью с небольшими перерывами в продолжение девяти лет (1147 – 1155 гг.). Так как он не признавал власти константинопольского патриарха, а патриарх не признавал его законности, то, значит, в его правление русская церковь находилась в схизме и расколе с церковию греческою. Следовательно, за период домонгольский был случай девятилетнего раскола между русскою и греческою церквами.

В 1892 году X. М. Лопарев и проф. Н. К. Никольский одновременно нашли и напечатали послание митр. Климента к смоленскому священнику Фоме (Послание митр. Климента к Смоленскому пресвитеру Фоме. Неизданный памятник литературы ХII века. Сообщение Хрисанфа Лопарева, Спб. 1892 г., в » Памятниках Древней Письменности» № ХС; Николай Никольский: О литературных трудах митроп. Климента Смолятича, писателя XII века, Спб. 1892). Согласные между собою по вопросу о состоянии у нас просвещения в период до-монгольской, а именно – что в период этот в России не была только грамотность, как утверждают иные, но было настоящее просвещение, гг. Лопарев и Никольский видят в найденном ими послании митр. Климента важный литературный памятник, свидетельствующий в пользу принимаемого ими мнения. На самом деле послание Климента не только не свидетельствует в пользу такого мнения, но именно против него.

Как можно догадываться, послание Климента к смоленскому священнику Фоме (имеющее надписание: «Послание написано Климентом митрополитом русскым к Фоме прозвитеру смоленскому, истолковано Афонасием мнихом») представляет из себя ответ на послание Фомы к митрополиту, каковой ответ в свою очередь был вызван еще более ранним по времени посланием митрополита Климента к смоленскому князю Ростиславу Мстиславичу, родному брату киевского великого князя Изяслава.

Священник Фома укорял Климента в своем послании к нему, что он – митрополит – в своем послании к князю Ростиславу явил себя человеком тщеславным, – что, славя себя и творяся философом, он написал послание (высокою) философией, а именно – что, оставив почитаемые (отеческие) писания, писал от Омира, Аристотеля и Платона. Отвечая Фоме, Климент товорит, что совершенная неправда, будто он писал от Омира, Платона и Аристотеля, что он не ищет людской славы, но что он, будучи несправедливо обвиняем в искании таковой славы, есть горячий почитатель аллегорического или духовного толкования Свящ. Писания, а равным образом усмотрения духовного смысла в природе вещественной, нравоучениями какового характера, вероятно, наполнено было его послание к князю Ростиславу и что было принято Фомою за, философию, заимствованную у Омира, Аристотеля и Платона. Затем, оправдывая свою приверженность к духовному толкованию Свящ. Писания и к созерцанию духовного в природе вещественной, Климент приводит образцы этого толкования и этого созерцания, показывающие, что они, будучи много выше толкования и созерцания чувственного, представляют собою толкования и созерцание необходимые. Эти образцы духовного толкования и созерцания (причем остается неизвестным, что принадлежит из них самому Клименту, быв выписано им из одной книги, что вставлено после каким-то истолкователем послания монахом Афанасием) и составляют дальнейшее, довольно обширное, содержание послания, превращая его в настоящее компилятивного характера сочинение.

Какие же свидетельства в пользу того мнения, что до нашествия монголов в России не была только грамотность с книжною начитанностью, а было настоящее просвещение, находят гг. Лопарев и Никольский в послании митр. Климента к священнику Фоме?

Первый указывает на то, что, как видно из послания Климента, учитель Фомы, некий Григорий, хорошо знал греческий язык и что в сочинениях его Фома не раз изучал вопрос о душевном спасении. Затем мы у него читаем: не соглашаясь с Фомою, что писал свое послание к князю философски, Климент говорит, что, описав совершенно просто, он действительно пользовался Гомером, Аристотелем и Платоном; это замечание Климента важно в двух отношениях: слова его лишний, но весьма желанный раз убеждают нас, что классическая литература не была чужда и высшим представителям православной церкви (как греческой, так и русской); слова его (Климента) являются новым доказательством и факта процветания у нас в XII столетии греческих студий; русский митрополит мог читать в подлиннике или в греческих же компиляциях Гомера, Платона и Аристотеля и, как видно, усваивал себе отчасти их воззрения, за что и подвергался нападениям со стороны консервативно-православной партии Смоленска в лице пресвитера Фомы: этот последний также получил греческое образование, но, по-видимому, считал ненужным знание языческой литературы; во времена Климента и среди его Киевской паствы находились изумительные начетчики в греческой письменности (Хр. Лопарев, стр. 5–6).

Сделанный Хр. М. Лопаревым эскиз или набросок великолепной картины состояния на Руси просвещения в XII веке есть плод недоразумения и перетолкования. Климент и не думает признаваться, что он читал Гомера, Аристотеля и Платона, а напротив, самым решительным образом отрицает это. Он написал свое послание к Ростиславу Мстиславичу более или менее хитрословесно и затейливо, при чем под хитрословесием и затейливостию должно разуметь то, что он более или менее наполнил его выдержками из аллегорических толкований Священного Писания и образцами духовного понимания вещественной природы. Священник Фома намеренно или ненамеренно заподозрил, что эти хитрословесие и затейливость представляют нечто весьма предосудительное, что они заимствованы у эллинских или греческих языческих мудрецов, между последними из которых он знал по именам Омира, Аристотеля и Платона. На укоризну Фомы Климент отвечает не признанием ее справедливости, а решительным ее отрицанием. Он пишет: «ты говоришь, что я пишу философией (с философской хиромантией), но то весьма несправедливо пишешь ты, будто я оставив почитаемые (отеческие) писания, да писал от Омира, Аристотеля и Платона, которые были славны между еллинскими (язычниками) хитрецами? Что касается до свидетельств послания Климентова о необыкновенном, будто бы, процветании у нас в XII столетии знания греческого языка и греческой письменности, то дело тут вот в чем. Отражая какие-то укоризны себе митрополита, именно, как следует думать, – укоризну не в особенно большой книжности, Фома ссылался в послании к Клименту на авторитет своего учителя – помянутого выше Григория, которого за добродетельную жизнь весьма почитал и сам он – митрополит. По поводу этих ссылок Фомы на своего учителя Климент в одном месте пишет; «поминаю же пакы (и) реченого тобою учителя (твоего) Григориа, его же и свята рек (рещи) не стыжюся, но не судя его хощу рещи, но истиньствуа: Григорий знал алфу, якоже и ты, и виту, подобно и всю к7 и д7 (24) словес грамоту, а слышиши ты, у мене мужи (есть, находятся), имже есть самовидець, иже может един рещи алфу не реку – на сто или двесте или триста или д7 ста, а виту такоже». Эти слова Климента г. Лопарев и понимает, как свидетельство, что учитель Фомы, Григорий, и он сам знали греческий язык и что во времена Климента и среди его киевской паствы находились «изумительные» начетчики в греческой письменности. Но г. Лопарев понимает слова Климента неправильно: митрополит говорит не о знании Григорием и Фомою греческого языка, а о знании ими алфы и виты и всех 24-х букв грамоты, и не об изумительной начитанности в греческой письменности того или другою количества лиц из его паствы, а о том, что есть у него такие люди, которые могут сказать алфу, а также и виту, не только на сто чего-то, а на двести, на триста и на четыреста. Под знанием Григорием и Фомою 24-х букв грамоты Климент, несомненно, разумеет знания ими грамоты или искусства чтения (ибо под знанием букв азбуки что же бы еще могло быть разумеемо кроме знания искусства читать?); под способностию некоторых из своих людей сказать альфу и виту не только на сто, но на двести, на триста и на четыреста чего-то митрополит разумеет возможно полное усвоение некоторыми, так сказать, курса эксерцизов, – упражнений, или одних азбучных или же азбучных и грамматических, при чем в первом случае разумеет склады, а во втором случае – знание слов сомнительных в отношении к произношению или правописанию (орфоэпия и орфография)13. Остается недоуменным, что Климент говорит о знании Григорием и Фомою греческого числа 24-х букв азбуки, тогда как в славянской азбуке их гораздо более. Это с вероятностию нужно объяснить тем, что славянские азбуки (как учебники по науке чтения) были переводом с азбук греческих (как тех же учебников) и что по сей причине буквы греческой азбуки были в них как бы господствующими. Не невозможно и то, что Климент вместо аза и бук называет алфу и виту и вместо числа славянских букв указывает число букв греческих, желая похвалиться своею ученостию в греческой азбуке. Равным образом и выражение: «Григорий знал алфу и виту и все 24 буквы азбуки» вместо: «Григорий умел читать, Григорий был человек грамотный», вероятно понимать, как образчик склонности Климента к затейности и хитрословесию.

Итак несомненно, что послание Климента к смоленскому священнику Фоме не свидетельствует в пользу мнения о процветании на Руси в период до-монгольский настоящей образованности. Если говорится о науке чтения, как о великой науке, и если хорошая грамотность представляется, как великая ученость, то не ясно ли этим свидетельствуется об отсутствии настоящих наук и настоящей учености?

Н. К. Никольский говорит почти то же самое, что и г. Лопарев, только изумительных натетчиков в греческой письменности второго превращает в кружок книжников, который группировался подле двора князя Изяслава Мстиславича и который занимался научно-литературными (философскими) вопросами (стр. 84). Проф. В. Владимиров находит эти «любопытные выводы» «не имеющими под собою прочной почвы» (см. Киевские Университетские Известия» 1893 г. № 1, стр. 16, 18 и ср. 22), и справедливо. Можно только подивиться на эту своего рода академию наук и нельзя не указать на смелость, с которою, ради увеличения объема своей картины, г. Никольский позволяет себе «нет» превращать в «да». Он говорит: «с пресвитером Фомою митрополит вел переписку; послание первого Климент читал пред князем Изяславом и пред многими послухами, которые, таким образом, следили за их литературными сношениями. А между тем Климент, отвечая на укор Фомы, что ради тщеславия написал послание к князю философски, говорит, что если и философски писал, то к князю, а не к нему – Фоме, что же касается до него – Фомы, то к нему не писал и писать (за исключением, подразумевается, настоящего послания) не намерен.

О митрополите Клименте Смолятиче, как писателе, к сказанному нужно добавить еще следующее. Ипатская летопись отзывается о нем: «бысть книжник и философ так, яко(ва) же в русской земли не бяшет» (под 1147 годом, 2 изд., стр. 241). А Никоновская летопись прибавляет к этому: «и много писания написав предаде» (II, 95 кон.). Чтобы Климент действительно написал много писаний или сочинений, – это представляется очень сомнительным, и на слова Никоновской летописи с вероятностию нужно смотреть, как на собственную прибавку ее составителя, сделанную по тому заключению, что если был такой книжник и философ, какого не бывало, то должен был оставить и многие писания. Что касается до писаний немногих, которые могут быть со временем открыты или которые могли и совершенно погибнуть, то возможность их совершенно допустима. Отзыв Ипатской летописи о Клименте, что он был такой книжник и философ, какого в русской земле не бывало, вовсе не требует предполагать многие сочинения Климента; летописец мог сделать о нем такой отзыв на основании и немногих сочинений, на основании даже одного послания Климента к Фоме. Климент был горячим почитателем аллегорического толкования Свящ. Писания и усмотрения духовного смысла в предметах вещественной природы. Толкование и усмотрение эти представляют собою проявление большого или меньшего остроумия и остромыслия, и вот за эти-то остроумие и остромыслие, которые летописец находил у Климента (хотя они и не принадлежали Клименту, быв им просто заимствованы из книг, но чего летописец мог вовсе не знать) и мог он назвать его таким философом и книжником, какого не бывало в Русской земле.

Митрополит Климент Смолятич скончался после 1164 года.

Е. Голубинский

Перевезенцев С. В.

Климент Смолятич (ум. не ранее 1164 г.) – митрополит Киевский в 1147–1156 гг., второй, после Илариона, митрополит из русских. До 1147 г. Климент был монахом располагавшегося близ Киева Зарубского монастыря, схимником, а одно время даже «молчальником», т.е. принявшим обет молчания. Ко времени возвышения Климент уже прославился своими глубокими познаниями, широкой эрудицией, литературным даром. В Ипатьевской летописи о нем написано: «…И был книжник и философ, каких на Русской земле не бывало».

В киевские митрополиты Климента возвели 27 мая 1147 г. без благословения константинопольского патриарха, но по инициативе великого князя Изяслава Мстиславича. Таким образом, Климент Смолятич стал вторым митрополитом, русским по происхождению. Поставление Климента в митрополиты было напрямую связано с желанием великого князя и некоторых церковных иерархов утвердить независимость как Русской Церкви, так и всего Киевского государства от Византии. Именно поэтому вспомнили о некоторых традициях раннего, еще Владимировой поры, русского христианства.

Так, акт поставления нового митрополита предлагалось совершить мощами святого Климента, которые хранились в Десятинной церкви. А ведь святой Климент почитался защитником Русской земли именно в раннем русском христианстве. Право же на избрание русскими своего митрополита находили в событиях и более близких — указывали на факт избрания митрополитом Илариона (1051 г.). Видимо совсем неслучайно, что выбор пал именно на Климента Смолятича. Он был известен как активный церковно-политический деятель, представитель так называемой «русской партии», боровшейся с засильем греческих иерархов в Русской Церкви.

Однако Климент оставался митрополитом только до тех пор, пока Изяслав Мстиславич был жив. После его смерти началась борьба за киевскую кафедру и, в конце концов, в 1156 году Климент был окончательно «испровергнут» с митрополитства, а священникам, поставленным Климентом, было запрещено служить, пока они не отрекутся от бывшего митрополита.

Единственное дошедшее до нас произведение Климента Смолятича «Послание Фоме» показывает, как элементы раннего русского христианства продолжали жить еще и в XII столетии. Этот памятник сохранился в испорченном виде: перепутаны местами отдельные его части, сам текст позднее был истолкован неким монахом Афанасием. Кроме того, как установил Н.К. Никольский, источник символических толкований многих библейских сюжетов в «Послании к Фоме» находится в сочинениях византийских богословов, особенно Григория Богослова, Феодорита Критского и Никиты Гераклийского. Неизвестно также, использовал ли труды из греческих сочинений сам Климент или это сделали позднейшие переписчики и «истолкователи» его текстов. Поэтому заранее сегодня нам неизвестно какие именно толкования библейских сюжетов принадлежат непосредственно Клименту Смолятичу. Попытку выделить толкования Афанасия из текста Климента недавно предприняла Н.В. Понырко. Публикация текста «Послания Фоме» с перестановками Н.В. Понырко осуществлена в серии «Библиотека литературы Древней Руси».

«Послание к Фоме», главное сочинение Климента Смолятича, несомненно, связано с церковно-политической борьбой вокруг митрополичьей кафедры. Ведь одна из целей написания Климентом этого послания — снять выдвигаемые против него обвинения в славолюбии и доказать свое право на руководство Русской Церковью.

Главный вопрос, поставленный Климентом в «Послании» — можно ли допускать расширенное толкование Священного Писания? Отвечая на него, Климент отстаивает свое право тщательно исследовать «божественные письмена» и, хотя он не отрицает буквального понимания Библии, тем не менее, библейские тексты имеют для него, прежде всего символическое значение, а сам Климент выступает как сторонник символически-аллегорического метода прочтения библейских сюжетов. «Что же ми Зарою и Фаресом! — восклицает Климент по поводу одного из библейских сюжетов, который от толкует в своем послании. — Но нуждюся и уведети преводне», то есть, иносказательно. И в этом смысле Климент Смолятич оказывается продолжателем того толкования христианского вероучения, которое утверждал митрополит Иларион.

Более того, Климент отстаивает право русского книжника на использование не только богословия, но и философии — светской, даже языческой науки. «А речеши ми: «Философьею пишеши», а то велми криво пишеши, а да оставль аз почитаемаа Писаниа, ах писах от Омира, и от Аристотеля, и от Платона, иже во елиньскых нырех славне беша», — отвечает на обвинения Климент в самом начале своего «Послания». А чуть ниже восклицает: «Что философью писах, не свемь! Христос реклъ святымь учеником апостоломь: «Вамь есть дано ведати тайны царствиа, а прочим въ притчах». Списающим евангелистом чюдеса Христова, хощу разумевати преводне и духовне».

Климент вообще показывает, что себя знатоком античной философии, вспоминая, что «излагал» в своих сочинениях Гомера, Аристотеля и Платона, «прославленных в греческих странах» философов.

Своеобразное продолжение «линии Илариона» можно заметить и в других рассуждениях Климента Смолятича. Так, в истории человеческого общества он выделяет три состояния, которые соответствуют этапам утверждения Божественной истины в людских сердцах — «Завет», «Закон» и «Благодать». «Завет» — это пророчество будущей Благодати, которое Господь даровал праотцу Аврааму, а в его лице и всем язычникам. «Закон» (Ветхий завет) — это пророчество истины, данное Моисею для иудеев. «Благодать» (Новый завет) — это и есть истина, дарующая вечное спасение уже всем людям.

Наступление каждого нового состояния отрицает предыдущее: «Закон бо упраздни Завета. Благодать бо упраздни обое, заветное и законное, солнцу въсиавшу, — пишет Климент Смолятич и продолжает аллегорическим сравнением: — Нужа есть всему миру пребывати под мраком, но осветитися подобает пресветлами лучами». Следовательно, только Благодать освещает мир «пресветлыми лучами» и человечество «уже не теснится в Законе», но «въ Благодати пространно ходит. Законнаа бо вся стень подаша и образ бяху будущих, а не сама та истинна».

А свои размышления об истинности Благодати Климент, опять же в духе митрополита Илариона, иллюстрирует своеобразным толкованием библейской притчи о Заре и Фаресе, сыновьях-двойняшках библейского патриарха Иуды и его невестки Фамари. Зара должен был родиться первым, но во время родов лишь выставил руку, на которую тотчас же была навязана красная нитка. Первым же на свет появился Фарес.

В толковании Климента Смолятича, рука Зары — это образ Завета («преже бо Закона беаху неции богочестиемъ облежаще, не по Закону, но по вере живуще»); Фарес — образ Закона («среда бо есть Фарес преже бывших благочестию и хотящих быти Благодати»). Сам же Зара — это образ Благодати, явивший вначале свою руку, как пророчество будущей истины. В целом же, это толкование позволяло Клименту доказывать правоту собственных рассуждений, опираясь на Священное Писание.

Климент Смолятич совсем неслучайно столь много времени уделяет внимательнейшему прочтению Библии. Ведь, по его мнению, в познании Божиего Промысла и в посмертном спасении заключается высшая цель человеческой жизни. Даже признавая, что Господь, в принципе, непознаваем, Климент стремится к осмыслению сути сотворенного Господом мира. Познание же «божественной твари» может способствовать и познанию Божиих тайн.

Возможность постижения Божиего Промысла дает право Клименту защищать еще один важный для него тезис — право человека на свободную волю. Вообще, человек, по мнению русского мыслителя, — это не просто Божие творение, а любимое и опекаемое Господом создание. «Нас же деля что не имать сътворити преславно, яко по образу Божию и по подобию быхом!» — восклицает Климент. Поэтому человек имеет возможность свободно распоряжаться всеми данными ему Богом вещами, ибо эта свобода предопределена Самим Богом.

Однако свобода имеет и свои пределы, установленные опять же свыше. «Да аще мы убо, тварь суще Божиа, от него сотвореною тварию действуемъ, якоже хощем, то что ны есть, возлюбленнии, паче наипаче помышляти о Бозе, Его же совета и премудрости нашь умъ ни худе достигнути не можеть, не токмо нашь умъ, но и ти святии ангели и архангели и вся чиноначалиа», — пишет Климент Смолятич. Следовательно, человек не должен противиться божественному «смотрению», но должен только славить Господа и благодарить. Более того, все свои аллегорические рассуждения Климент подчиняет одной цели — научить людей искать спасения, не уклоняясь от Божиего Промысла «ни на шую, ни на десно». Даже в жизни животных, пусть и мифических, видит Климент поучительные для людей сюжеты: «Се бо есть и намъ на поучение, иже просити что от Бога добрых делъ и полезных и спасение когда улучити и снабдети, имже Богъ о бесловесных промышляеть и устанавливаеть», — такими нравоучительными словами заканчивает Климент рассуждение о некой птице Алкионе.

И спасения, по убеждению Климента, достойны все, уверовавшие в Бога и искренне служащие ему. В ответ и Господь никого не оставит и каждому дарует спасение и жизнь вечную: «Ничто же бо преобидно от Господа, все видить безсонное Его око, то все смотрить, у всего стоить, даа комуждо спасение… Устрааеть и промышляеть премудрено спасение наше и повелевает комуждо, якоже хощеть».

В этом понимании сущности спасения опять же можно видеть продолжение «линии Илариона», а, вернее, традиций раннего русского христианства.

С идеей свободы Климент напрямую связывает и идею нестяжательства. Возражая на обвинения в тщеславии, он пишет: «Да скажу ти сущих славы хотящих, иже прилагают домъ к дому, и села к селомъ, изгои же и сябры, и бърти, и пожни, ляда же, и старины, от нихже окааный Климъ зело свободен. Нъ за домы, и села, и борти, и пожни, сябръ же и изгои — землю 4 лакти, идеже гроб копати, емуже гробу самовидци мнози».

№15 (49) / 15 января ‘96

Екатеринбургская епархия

14 мая этого года исполнилось 10 лет со дня смерти, а 23 октября исполнится 30 лет со дня епископской хиротонии бывшего архиепископа Свердловского и Курганского Климента. Владыка Климент (в миру Андрей Адамович Перестюк) родился 15 октября 1904 года в семье крестьянина в селе Астраханка Приморского края.

Семнадцатым и последним родился он в семье бедных переселенцев из Киевской губернии на Дальний Восток. Его благочестивые родители в первые годы своей супружеской жизни часто посещали Киево-Печерскую Лавру, скорбя о своих рано умиравших детях. Там, в древней обители, они дали обещание Богу, что одного из своих детей посвятят Ему на служение. Из оставшихся в живых семи детей Андрей рос самым хилым и болезненным, но Господь продлил его жизнь до преклонного возраста, определив ему быть епископом своей Церкви. Позже он так вспоминал о своем детстве: «С каким-то особенным чувством душевного умиления вспоминаю я свои юные детские годы, когда мы, маленькие дети, каждое утро в простой деревенской избе становились перед старинными образами босыми ногами на земляном полу, сложив руки на груди, и своими слабыми детскими голосами повторяли слова молитвы за своей благочестивой матерью».

Благодаря занятиям в церковно-приходском училище Андрей в свои 10 лет уже свободно читал Псалтирь и акафисты. По окончании училища в 1916 году он принял решение посвятить себя Господу, и в следующем году становится послушником уссурийского Троицко-Николаевского монастыря. Знаменательно, что сей монастырь славится строгим общежительным уставом по чину Валаамского монастыря. К чести его родителей можно добавить, что две его сестры впоследствии служили Богу — одна Евфросиния была инокиней, другая Марфа — послушницей, и до смерти жили с Владыкой. Девятилетнее пребывание в монастыре в качестве послушника только утвердило его желание принять монашество. После того, как осенью 1925 года безбожные власти закрыли монастырь, Андрей становится псаломщиком села Воздвиженского Владивостокской епархии, а с 1929 года по 1931 год служит иподиаконом у епископа Хабаровского Пантелеимона (Максунова) и псаломщиком кафедрального собора в Хабаровске.

19 декабря 1931 года епископом Камчатским Нестором (Анисимовым) впоследствии митрополитом Андрей Перестюк был пострижен в монашество с именем Климент, а 27 декабря того же года рукоположен в сан иеродиакона и назначен ризничим Скорбященской церкви Камчатского Подворья в Харбине. 25 мая 1933 года рукоположен в сан иеромонаха, с назначением благочинным храма.

С 1937 года иеромонах Климент причислен к братии Казанско-Богородицкого монастыря Харбинской епархии. В 1934 году будущий Владыка с отличием окончил Богословские курсы, а затем получил высшее образование, окончив Богословский факультет Института св. кн. Владимира в Харбине. С 1941 по 1945 год он состоит преподавателем в Харбинской духовной семинарии. Последующие 6 лет прошли в приходском служении игумена Климента.

4 марта 1951 г. епископом Харбинским Никандром был награжден крестом с украшениями, а 26 октября того же года архиепископом Пекинским Виктором назначен настоятелем Казанско-Богородицкого монастыря в Харбине с возведением в сан архимандрита.

В сентябре 1955 года архимандрит Климент возвращается на родину и вскоре назначается ключарем кафедрального собора в Иркутске и правой рукой епископа Палладия, затем благочинным церквей Приморского округа. В церковных заботах быстро летело время. Впоследствии Владыка вспоминал: «Я стал чувствовать, что время моего земного странствования приближается к закату. С возрастными немощами стали появляться мысли об уходе на покой. Среди таких размышлений совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, прозвучал для меня голос из Патриархии: «Постановлением Святейшего Патриарха Священного Синода Вам определено быть епископом Свердловским и Курганским». Хиротония архимандрита Климента во епископа Свердловского и Курганского состоялось в воскресенье 23 октября 1966 года за Божественной Литургией в Сергиевском Трапезном храме Троице-Сергиевой Лавры. Примечательно, что хиротонию совершали Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский), митрополит Крутицкий Пимен (Извеков) будущий Патриарх, архиепископ Таллинский Алексий (Редигер) будущий Патриарх. Годы управления епархией епископом Климентом совпали с годами «застоя». Резко негативное отношение государства к Церкви породило множество самых разных проблем, свалившихся на голову правящего архиерея. Владыка был лишен возможности объезжать приходы, рукополагать и перемещать духовенство. Все церковные вопросы решались после согласования с уполномоченным Совета по делам религии. Но и в этих сложных условиях епископ показал себя неплохим организатором и богомудрым пастырем. В 1976 году епископ Климент был назначен еще и временно управляющим Челябинской епархией. 23 октября 1976 года Свердловская паства отмечала 10-летие епископского служения. Накануне Владыка Климент отслужил уставное вечернее богослужение, а в день юбилея — Божественную Литургию. За Литургией рукоположил клирика Иоанно-Предтеченского кафедрального собора в г. Свердловске диакона Владислава Петкевича во пресвитера, иподиакона Иоанна Столповского — во диакона. После благодарственного молебна были возглашены уставные многолетия. От имени митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима (Ротова) преосвященного Климента тепло приветствовал клирик Ленинградской епархии игумен Прокл (Хазов). От клира свердловского Иоанно-Предтеченского собора своего архипастыря сердечно поздравил настоятель протоиерей Константин Чичулин, от Челябинской епархии — секретарь Епархиального управления протодиакон Георгий Пешков, от клира и мирян приходов Свердловской и Курганской областей Владыку поздравил его секретарь протодиакон Анатолий Головин. В ознаменование юбилея Владыке был поднесен особо чтимый им образ Божией Матери «Всех Скорбящих Радость». После прочтения приветственного адреса епископ Климент осенил клириков и мирян святой иконой Богоматери. В сентябре 1977 года Владыка был возведен в сан архиепископа. Бесконечные заботы по управлению клиром и паствой трех больших областей, постоянные одергивания со стороны уполномоченного по делам религии отразились на здоровье архипастыря. В 1979 году с ним случился инсульт и, как результат, парализация. Владыка в этом же году был вынужден уйти на покой. Вся Уральская паства сопереживала своему горячо любимому отцу. Каждый прихожанин знал о тихом и кротком нраве своего архипастыря, о его долготерпении и благодушии. И каждый надеялся на скорое его выздоровление. Но Божий Промысел определил Владыке почти 8 лет неподвижности. В эти годы болящего постоянно навещали свердловские архипастыри и клирики. Огромный труд по уходу несла простая русская женщина Мария Ивановна Булатова, все эти годы находящаяся рядом.

14 мая 1986 года 82-летний старец мирно отошел ко Господу. Отпевание его состоялось в Иоанно-Предтеченском кафедральном соборе при большом стечении народа. Службу возглавил архиепископ Свердловский Мелхиседек (Лебедев) в сослужении городского духовенства и прибывших из разных мест страны клириков других епархий. Погребение было совершено на Широкореченском кладбище. В течение 9 лет шли и шли нескончаемым потоком верующие люди на поклонение останкам архиепископа Климента, пока нынешний правящий епископ Никон не принял богомудрое решение о перезахоронении его останков в крипту Иоанно-Предтеченского Кафедрального собора, где они находятся и по сей день. И пусть каждый из нас, побывав под сводами этого храма, вознесет свою горячую молитву о упокоении души приснопоминаемого архиепископа Климента, и пусть каждый из нас не теряет надежды на то, что Господь по нашим молитвам упокоит его душу. Вечная память тебе, добрый наш Архипастырь.

Подготовил священник
Валерий ЛАВРИНОВ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *