Православная Россия

Формирование древнерусской государственности привело к тому, что в Х в. язычество стало государственной религией, и князь Владимир I (980-1015 гг.) провел первую на Руси религиозную реформу, создав общерусский пантеон из шести богов: «И поставил кумиры на холме… Перуна древяна, а главу его серебряну, а ус злат, и Хорса, и Дажьбога, и Стрибога, и Семаргла и Макошь». Эта реформа «устранила» архаических богов Рода и Волоса, на их место выдвинулся покровитель дружинников и войн Перун, а небесный бог Стрибог-Сварог, его «сын» Дажьбог (Солнце) и древняя богиня земли Макошь (Мокошь) должны были быть противопоставлены Христу и Богородице.

Неразрывная связь языческой культуры с традиционной повседневной жизнью славянских племенных общин помешала язычеству стать общегосударственной религией. Начавшийся в VIII-IX вв. социальный переворот привел к усложнению общественной структуры, появлению первых институтов государства (кроме славян, в него входили народы угро-финского происхождения — карелы, коми, весь, меря, чудь, а также тюрки-кочевники) и к усилению контактов с соседями. Изменения в обществе неизбежно должны были затронуть и духовную сферу, в которой древняя родовая религия, несмотря на неоднократные попытки реформ, не смогла утвердиться. Языческие культы оказались не в состоянии отразить новую структуру общественных отношений и рано или поздно должны были уступить место более гибкой идеологической системе.

Изменения в укладе жизни, социальной структуре и организации власти закрепило принятие христианства в его восточном (православном) варианте. Точно установленные факты распространения христианства на Руси относятся к IX-X вв., когда крещение стали принимать представители киевской знати и часть дружинников; в столице в середине Х в. уже существовала церковь св. Ильи. Распространению новой религии способствовало расширение международных связей Руси. В IX в. христианство приняли Болгария и Чехия, в Х в. — Польша, Дания и Венгрия, в XI в. — Норвегия и Швеция, что завершило процесс формирования европейской цивилизации. Окончательный же выбор Русью православия был обусловлен как давними связями с Константинополем, так и традициями восточной церкви: тесной зависимостью от светской власти и допущением богослужения на родном языке.

Император Византии Василий II в 987 г. вынужден был обратиться к Владимиру за помощью в борьбе против мятежного полководца Варды Фоки. Князь обязался послать на помощь войска и принять христианств о в обмен на согласие Василия II выдать за него замуж свою сестру Анну. После разгрома мятежника Фоки (с помощью шеститысячного русского войска) Василий II, однако, не спешил с выполнением взятого на себя обязательства. Владимир с войском вторгся в византийские владения в Крыму и захватил Херсонес, что заставило императора поспешить с бракосочетанием и восстановить мирные отношения. Использование внутреннего кризиса в Византии позволило молодой русской дипломатии избежать при принятии христианства вассальной зависимости от империи.

От Византии Русь унаследовала тесную связь государственной власти и церкви. Законодательство императора Юстиниана и его преемников провозглашало, что государство подобно устройству человеческого организма: как человек состоит из двух неразрывных частей — тела и души, так и для функционирования государственного организма необходимы две власти — светская и духовная, т.е. император и патриарх. Отношение между духовной и светской властью должно быть аналогичным тому, в каком находятся душа и тело человека: благополучие подданных возможно только тогда, когда священство и императорство находятся в согласии («симфонии») между собой. Вселенские соборы запрещали императору издавать законы, противоречащие церковным канонам. Патриарх короновал императора, но в то же время император являлся верховным надзирателем и блюстителем всего духовного сословия и церковных порядков. Император утверждал избранного церковным собором кандидата в пaтpиapxи; он был единственным из мирян, кто имел право входить в алтарь и участвовать в богослужении. На практике императоры постоянно вмешивались в церковные дела, догматические споры и даже смещали неугодных патриархов.

О точной дате и обстоятельствах принятия Русью христианства ученые спорят до сих пор, что обусловлено трудностью анализа разноязычных источников с различной системой летоисчисления. Но когда бы ни произошло крещение Владимира (в промежутке между 988 и 990 гг.), этот шаг означал прежде всего проведение крупной государственной реформы: на Руси появился новый общественный институт — церковь.

С тех времен и до наших дней православная церковь сохранила единую систему управления. Возглавлял ее митрополит, с 1589 г. — патриарх. Назначение митрополита в Киев проходило в Константинополе: во главе русской церкви становились митрополиты-греки, отстаивавшие прежде всего интересы патриархии. Уже в XI-XII вв. князья пытались нарушить эту традицию. Так, в 1051 г. Ярослав Мудрый устроил поставление собором епископов в митрополиты русского священника Илариона, а в 1147 г. князь Изяслав Мстиславич выдвинул в митрополиты «книжника и философа» Климента Смолятича, но в обоих случаях после смерти князей-покровителей старый порядок поставления митрополитов был восстановлен.

Территория страны делилась на епархии во главе с архиереями (архиепископами и епископами), на территории епархии находились приходы (приходские храмы со штатом священнослужителей) и монастыри — общины отрекшихся от мира иноков-монахов, которые приняли обеты нестяжания, безбрачия и послушания. Православное духовенство разделялось на черное (монашество) и белое (священники и церковнослужители) и имело три степени иерархии — диаконов, священников и епископов. По современным оценкам, в XIII в. на Руси было 16 епархий, соответствовавших крупным русским княжествам; существовало также около 60 монастырей и несколько тысяч приходов, из которых более тысячи находилось в городах.

Церковь помогала становлению государственности в патриархальном обществе. В ее руках находился суд по семейно-брачным и наследственным делам, и наряду с «Русской Правдой» действовал кодекс церковного права — Номоканон, или Кормчая книга. Вплоть до 1917 г. церковь осуществляла в России функции нынешних органов ЗАГСа. В ведении церкви находились лекари, клирошане, паломники. В эпоху средневековья в церквах оглашались царские указы и манифесты, хранились документы, эталоны мер и весов. Духовенство как самое грамотное (до XVIII в.) сословие выступало в качестве школьных учителей. В свою очередь, княжеская власть обеспечивала церковь материально: в X-XI вв. — за счет десятины (отчислений от княжеских доходов — штрафов, пошлин и т.д.), а позднее стала передавать епископам и монастырям целые села с крестьянами.

Не менее важной функцией церкви являлась защита наиболее обездоленных слоев общества. В этой сфере церковные власти поощряли милостыню, устраивали богадельни; в «церковном доме» могла найти убежище незамужняя женщина с ребенком; под покровительством церкви находились паломники, «хромцы и слепцы». Наконец, приходские храмы служили своего рода центрами общения людей: там на воскресной службе можно было увидеть дальних соседей, там же обменивались новостями, заверяли сделки и завещания.

Наступая на общинные права и обычаи, церковь из столетия в столетие усиливала контроль за поведением людей в наиболее труднодоступной для государственного вмешательства сфере семейного быта. Священники уговаривали господ «миловать свою челядь» и приучали к новому образу жизни соотечественников, которые имели по нескольку жен и наложниц, не признавали постов, устраивали языческие «игрища» и «творили насилье» прямо в храме.

Постепенно на Руси утверждались нормы христианского общежития с непременными обрядами крещения и церковного брака. Мужчина обладал в браке преимуществом: побои жены и детей не считались преступлением; измена супруги влекла за собой развод и почти всегда ее уход в монастырь, тогда как муж в подобном случае отделывался штрафом и после развода мог завести новую семью.

Однако это не означало полной правовой приниженности женщины. Она имела право владеть собственностью: боярыня — селами, крестьянка — своим приданым. Берестяные грамоты XIII-XV вв. показывают, что новгородские женщины активно участвовали в общественной жизни: давали деньги в рост, делили земельные участки, получали в наследство движимое и недвижимое имущество, заключали брачные контракты. Помимо традиционных причин (безвестное отсутствие, уход в монастырь, физическая неспособность к браку), жена могла получить развод, если муж «начнет красть одежду жены или пропивать», или в случае насильственного принуждения к вступлению в интимные отношения. Однако за убийство своего ребенка — обычное явление в средневековье — или незаконный брак (не разведясь) женщина попадала в «дом церковный» на исправление и покаяние. Супругам запрещалось покидать друг друга в болезни. Развод в то время был редкостью: в аристократическом кругу браки заключались по политическим мотивам, а крестьянские семьи могли нормально существовать только при сочетании мужского и женского труда.

Церковь участвовала в процессе распространения христианства: с расширением границ княжеских владений строились новые храмы, а в городах основывались епископские кафедры. Князья стремились обеспечить себе поддержку со стороны церковных корпораций и боролись за право покровительства отечественным святыням — например, мощам первых русских святых князей Бориса и Глеба. Они выдвигали кандидатов в епископы из числа близких к ним духовных лиц; княжеские семьи становились покровителями основанных ими монастырей. Епископы же вмешивались в политическую борьбу на стороне «своих» князей. Так, владимирское духовенство помогло Андрею Боголюбскому в утверждении культа Богородицы с перенесением из Киева на север почитаемой византийской иконы Богоматери, с тех пор называющейся Владимирской.

При помощи разработанного вероучения и стройной организации (ничем этим язычество не обладало) церковь стремилась освятить и укрепить новый общественный строй. Однако утверждение новой религии означало также переворот в сознании людей, которым христианство предложило иную по сравнению с язычеством систему ценностей.

Князя и его дружину устраивал утверждаемый новой верой принцип богоустановленности власти и всего существующего на земле порядка. Но, кроме того, новая религия принесла с собой неизвестную язычеству идею равенства людей: во-первых, исключила племенные и этнические различия; во-вторых, каждому предстояло отвечать за свои земные дела на Страшном суде.

Воина-язычника хоронили с оружием для будущих битв; при жизни он клялся, что при неисполнении договора «да будет раб во весь век будущий», и предпочитал смерть плену, который предопределял на свете ином его неизбежное рабство. В новой системе ценностей происхождение и социальный статус человека не имели значения: на Страшном суде «смерд» мог оказаться более достойным, чем боярин или князь. При этом новая вера не посягала на земные порядки, хотя и осуждала разрыв между евангельскими нормами и реальностью грешного мира. Однако признание равенства — хотя бы только перед Богом — и уверенность в грядущем разрешении всех земных противоречий до определенной степени смягчали остроту социальных конфликтов.

Христианство возвышало личность человека, созданного «по образу и подобию Божьему» (т.е. человека-творца, создателя, выбирающего разумом свой путь и отвечающего за свои поступки); оно противостояло родовому языческому быту, требовавшему подчинения отдельного человека роду, традициям и судьбе-року. Но христианство не только уравнивало людей перед Богом; личная ответственность невозможна без свободы выбора и духовной самостоятельности каждого человека, который отныне по мере своих сил мог приобщиться к божественной благодати. Антропоцентризм, установка на свободу личности стали характерной чертой европейской культуры и принципиально отличали ее от фаталистического мира ислама и восточных культур, для которых человек — лишь частное проявление универсального потока жизни.

Принятие христианства в качестве государственной религии не означало быстрого и повсеместного его утверждения в обществе; это был длительный, сложный процесс. Наиболее заметно он проявлялся в городах, где население было меньше связано патриархальными традициями и где шло храмовое строительство. Однако погребения по языческому обряду начали исчезать только в XIII в., а на севере этот обряд сохранялся вплость до XVI в., когда новгородские архиепископы еще боролись со «скверными молбищами идолскими».

И в городе, и в деревне христианизация привела к двоеверию — религиозно-магическому сочетанию языческих и христианских верований и обрядов. Сакральному пространству храма и «красному углу» крестьянской избы с иконами и лампадами противостояли «нечистые» места: перекрестки дорог, овин и баня, где обитали «домашние» темные силы и где полагалось, снимая крест, совершать гадания. Вместе с молитвами употреблялись заговоры: «Как разгорелось сердце мое и душа моя до тебя, и до виду до твоего и до тела до твоего, так пусть разгорится и душа твоя до меня, и до виду моего, и до тела моего». В повседневной жизни помощи ждали не только от священника, но и от местных колдунов-волхвов — к ним обращались за «зельем» для «приворожения», а также за лекарственными травами.

Духовенство вводило языческие ритуалы в рамки церковного календаря: святки стали частью Рождества, а ночь на Ивана Купалу «совместила» языческие русалии и Рождество Иоанна Предтечи. Христианские святые, подобно языческим божествам, принимали на себя «заведование» повседневными житейскими проблемами: Флор и Лавр охраняли лошадей, Терентий — кур; Николай-угодник был покровителем всех путешествующих и странствующих; Антипе надлежало молиться об избавлении от зубной боли, а Моисею Мурину — от «винного запойства».

Для «верхов» древнерусского общества принятие христианства также не всегда означало отказ от традиции. Первый русский митрополит Иларион, прославляя князя Владимира, ставил в один ряд с ним язычников — «старого Игоря, сына же славного Святослава», поскольку они прославились своей храбростью во многих землях и «не в худе бо и не в неведоме земли владычествоваща, но в Русьской, яже ведоша и слышима есть всеми коньци земля».

Князья в XI-XIII вв., так же как их подданные, носили двойные — языческие и «крестильные» имена, совершали древние воинские обряды («постриги»); устраивали пиршества, с «играми» и ритуальными танцами (они запечатлены на женских браслетах XII в.). Языческие сюжеты присутствуют в росписях Софийского собора в Киеве, декоре белокаменных соборов XI-XII вв. По воле автора «Слова о полку Игореве» герои обращались за помощью к природным стихиям (ветру, солнцу, Днепру), эти образы были вполне понятны современникам даже спустя двести лет после крещения Руси.

Собеседник Интернет-газеты «]]>Файл-РФ]]>» — Валерий Алексеев, президент Фонда единства православных народов (созданного в 1995 году по благословению Святейшего Патриарха Алексия II) со времени его основания, политический советник Межпарламентской Ассамблеи Православия, доктор философских наук, профессор МГУ.
Валерий Алексеев: Создание общественного фонда единства православных народов было напрямую связано с рождением такого гражданского феномена, как православная общественность, не только в постсоветских республиках, но и во многих других государствах, — рассказывает Валерий Аркадьевич. — Властям этих стран стало понятно, что с православными следует наладить диалог. Нам выпала задача объединения, координации православной общественности для рождения синергии между ними. Фонд не получает никаких зарубежных грантов, не пользуется ни госбюджетом, ни церковной кассой — только добровольными пожертвованиями сочувствующих предпринимателей и плодами собственной издательской деятельности. Мы никогда не работаем под чей-то «заказ».
Корр.: «Единство православных народов» — нет ли в самом названии вашего фонда некоей неточности? Одно дело русские, украинцы и белорусы — ветви одного народа, которые и веками жили в одном государстве. А какого единства вы добиваетесь с православными греками или румынами? Во Христе мы ведь и так едины…
Валерий Алексеев: У фонда 9 отделений. Конечно, они есть и на Украине, где попечительский совет Фонда возглавляет Блаженнейший митрополит Киевский Владимир, и в Белоруссии, где отделение фонда опекает митрополит Филарет — патриарший Экзарх. Но есть отделения МОФЕПН и в других странах, не относящихся к ветвям русского народа, и везде их курируют высшие иерархи православного клира этих стран — патриархи и митрополиты. Поэтому «единство» в нашем понимании простирается не только в пределах трёх народов великорусского этноса, но и далеко за пределы бывшего СССР.
Корр.: Но может ли быть весь народ православным? Или ваш проект на самом деле геополитический?
Валерий Алексеев: Наш проект, прежде всего, духовный и культурный. Если подходить не с буквалистской педантичностью, а в соответствии с духом истины и с опорой на историческое наследие (которое чаще всего есть даже не «выбор народа», а бремя и судьба, возложенные на него свыше), то да, конечно, «православный народ» — это реальность, даже если меньшая часть этого народа ныне воцерковлена.
Смотрите, та же Польша и Чехия, ставшие позже католическими странами, изначально были просвещены светом апостольской православной традиции в рамках миссии преподобных Кирилла и Мефодия. И в обеих этих странах остались достаточно значительные для католических стран православные общины, состоящие в основном из этнических поляков и чехов. Так что же нам не считать их православным народом, если они живут столетиями в католическом окружении? Мы все сонаследники апостольского дара, или, как в случае со святыми Кириллом и Мефодием, равно-апостольского дара, принесённого ими Света Христова. При этом, разумеется, единство трёх братских народов великорусского этноса для нас — приоритет.
Корр.: И всё же, какого единства для наших народов вы добиваетесь?
Валерий Алексеев: Если уж так жёстко ставить вопрос о целеполагании, то я отвечу, может быть парадоксально для современного политизированного человека. Мы добиваемся не объединения русских, украинцев и белорусов в единое государство — это не наша прерогатива, думаю даже, что сегодня это под силу одному Богу. Мы работаем над духовным и культурным единством наших народов, потому что на самом деле ничего фундаментальнее-то и нет!
Госграницы — вещь в историческом ракурсе эластичная, «плавающая». Но есть фундамент, скала, которая прочнее всех границ: это единая Церковь и единая культура, тесно взаимосвязанные между собой. Вот такого единства мы и добиваемся. Это не хозяйственно-политическое единство «налогоплательщиков и выборщиков» и не католическая «властная вертикаль».
Православный «соборный» подход всегда выражался формулой: единство в многообразии. Синергия многообразия может дать на выходе гораздо больший эффект, чем тотальная унификация. Это совсем не то, что принято называть в либеральной системе координат «политическим плюрализмом». Это не похоже и на либеральную «демократию». В истории пример такой православной «технологии» — это, собственно, история созидания и расширения России. Когда к ней, к её культуре присоединялись племена, подчас плохо понимающие друг друга.
За прошедшие 20 лет фонд немало сделал в этом направлении. Главное — то, что утвердилась и закрепилась роль православной общественности как весьма надёжного и эффективного помощника Церкви в продвижении православных ценностей в собственных странах. Недаром председателями попечительского совета фонда был и покойный Патриарх Алексий и нынешний Предстоятель РПЦ Кирилл.
Корр.: Как сопрягаются в Вашем лице деятельность двух таких разных организаций как Фонд единства православных народов и Межпарламентская Ассамблея Православия? Ведь, при внешнем единстве задач, за одним стоит Москва с её естественным приоритетом духовного объединения разделённых народов Святой Руси, а за второй угадывается Константинопольский Вселенский Патриархат. Все знают: у двух этих мировых центров Православия не всё гладко в отношениях…
Валерий Алексеев: Сказать, что 20 лет работы прошли бесконфликтно, было бы неправдой. МАП — политическая организация, объединяющая парламентариев из тридцати стран, каждый из них, в свою очередь, является чадом национальной автокефальной церкви, в отношениях между которыми зачастую имеются нюансы. Да, между Московским и Константинопольским патриархатами были разногласия и даже охлаждение отношений: и по поводу автокефалии на Украине, и в связи с Эстонской апостольской церковью. Некоторые «трения» сохраняются и до сегодняшнего дня, проецируясь на отношения парламентариев. Но! В итоге мы всегда находим общее решение, причём, чем дальше мы работаем вместе, тем лучше понимаем друг друга, отказываемся от вещей второстепенных в пользу действительно значимых с точки зрения укрепления православия в мире — не только как конфессии, а как системы ценностей.
Национальные делегации в МАП тоже составлены из политиков далеко не с идентичными взглядами на многие проблемы, так что договариваться приходится сперва внутри «национальных команд». Специально подчеркну: с самого начала в Межпарламентской ассамблее мы поставили перед собой высокую цель — работать на пользу православия, не позиционируя себя как представителей той или иной автокефалии. Нас на это, кстати, никто не уполномочивал. Конечно, мы чувствительны к позициям своей «матери-Церкви» и по сложным вопросам консультируемся со священноначалием. Но всё же общность православных задач, с Божьей помощью, преодолевает частные разногласия.
У каждой организации свой инструментарий. У парламентариев — это законы, которые они принимают в своих странах, и которые могут противостоять злу и, наоборот, облегчать путь людей к добру. Мы на ассамблее вырабатываем рекомендации, которые национальные делегации доводят до парламентов своих стран. Другое дело, что парламентское большинство прислушивается к этим рекомендациям далеко не всегда…
Корр.: Православие как живой росток пробивается иногда там, где его менее всего можно было ожидать. Это случайно не вы убедили в своё время покойного Ким Чен Ира строить православный храм в Северной Корее и обучать первых корейцев на православных священников?
Валерий Алексеев: Нет, в этом его убедил Константин Борисович Пуликовский — бывший полпред президента РФ по Дальнему Востоку. Я хорошо знаю эту историю: в ней большую роль сыграл нынешний Святейший Патриарх Кирилл, который, будучи председателем ОВЦС, много занимался делами «большого Дальнего Востока»… В результате этой совместной работы руководство Северной Кореи убедилось, что паства православной церкви никак не будет мешать социалистическому развитию страны, а великая Россия станет при этом ближе.
Сейчас такая же работа ведётся в Китае, где когда-то миссия Русской Православной Церкви была очень мощной. Среди её паствы были не только потомки забайкальских казаков — албазинцев, но и несколько поколений этнических китайцев. Церковь там во времена «культурной революции» была буквально разгромлена хунвэйбинами, верующие арестованы. Однако ныне возвращение православия в Китай идёт полным ходом. Я недавно вёл разговоры на эту тему с властями КНР — подвижки налицо. Кстати, большое внимание к миссионерской работе в Китае проявляет не только Московский, но и Константинопольский патриархат, так что присутствует и определённая конкуренция, насколько это слово уместно по отношению к православным Церквям — сёстрам. И всё же мы надеемся, что Автономная китайская православная церковь в юрисдикции Московского Патриархата вскоре о себе заявит.
Корр.: Дай-то Бог, чтобы больше китайцев стали православными. Причём под омофором РПЦ. Об этом недавно и президент Путин как бы в шутку заметил одному иркутскому батюшке в ответ на его жалобы о засилье китайцев: «А вы не пробовали их в православие крестить?», после чего наступила многозначительная пауза…
Валерий Алексеев: Владимир Путин сделал немало, чтобы в Пекине был открыт и освящён русский православный храм. Правда, он действует на территории нашего посольства, но, тем не менее, поначалу и чтобы такой вариант пробить потребовался авторитет Владимира Владимировича и Святейшего Патриарха Кирилла. Думаю, личное влияние нашего верующего православного президента сыграет немалую роль и в дальнейшем сближении России с Китаем, в том числе и на духовном уровне.
Корр.: Существует ли, на ваш взгляд, «светское миссионерство»?
Валерий Алексеев: Конечно, существует. Например, приезд политического лидера, крупной государственной фигуры к святым христианским местам в Иерусалиме или визит на Афон — это мощный миссионерский шаг. Именно поэтому некоторые влиятельные силы в мире этому сильно препятствуют. Я помню, как готовилась поездка на Афон Евгения Максимовича Примакова. Это вообще был первый визит министра иностранных дел в монашескую республику. И вот, как бы случайно, находились десятки обстоятельств, которые мешали это сделать. Потребовалась политическая воля — и визит состоялся. Кстати, и визит нашего президента Владимира Владимировича Путина на Афон тоже сильно тормозился из-за всяких «мистических» препятствий. В итоге он попал на Афон только с третьего раза.
Корр.: МАП в своих документах использует вслед за идеологами Евросоюза термин «диалог цивилизаций», являющийся отражением тезиса о «столкновении цивилизаций» — теории, придуманной в конце прошлого века американским политологом Сэмюэлем Хантингтоном. Он, кстати, вычленял «православную цивилизацию» в отдельный блок. Есть ли, на Ваш взгляд, смысл говорить сегодня, поправляя Хантингтона, о более широком мировом блоке — христианском — в противовес агрессивно-секулярному, анти-христианскому, крепчающему на глазах блоку?
Валерий Алексеев: Мир сегодня находится в опасной точке бифуркации. Мы не можем даже определить вектор, по которому будет развиваться человеческая цивилизация дальше. Мы — то есть православный мир, и прежде всего Россия, находимся в фокусе этой трансформации. Еще в середине 90-х, когда формировалась конституция ЕС, мы встречались с председателем европейского Конвента бывшим президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном и буквально вопияли к нему: нельзя выбрасывать из евроконституции положения о христианских истоках и основах Европы — вы потеряете свою идентичность! Позже мы предупреждали европарламентариев прямым текстом: политика «мультикультурализма» потерпит крах. И вот, прошло чуть более 10 лет, и фиаско этой политики признано устами Ангелы Меркель, а сам Евросоюз в кризисе, главный смысл которого отнюдь не в финансах, а в потере идентичности: они уже не знают: кто они и куда идут.
Главный нынешний «флаг» Запада, называемый «правами человека», изъятый из культурно-исторического контекста конкретных государств, стал серьёзной опасностью для цивилизации в целом. Он превратился в таран, с помощью которого проламывают сложившиеся столетиями культурные системы, культурные коды. Это не случайная флуктуация, а целенаправленная политика, которую уже определённо можно назвать антихристианской и, шире, анти-традиционалистской, имея в виду все традиционные религиозные и нравственные системы человечества.
Что касается доктора Сэмуэля Хантингтона, то я знаю его лично — встречался с ним и в США, и в Москве, когда он работал в Дипломатической академии МИД РФ над некоторыми своими книгами. Могу свидетельствовать: то, что сегодня выдаётся за «концепцию Хантингтона», часто ему не принадлежит. Однако «православная цивилизация» по Хантингтону, действительно существует. Другое дело, что эту теорию, предварительно вульгаризировав, взяли на вооружение деструктивные глобалистские силы. Пользуясь ей, в частности, начали раскалывать Балканы по линии вероисповедания — чтобы уничтожить Югославию, как самого сильного в регионе антипода «глобализации». Затем, опираясь на извращённого Хантингтона, начали воздвигать вал противостояния между «исламской» и «западной» цивилизациями. Наш православный подход заключается в другом: разные цивилизации на земле действительно существуют, но между ними нет непримиримых противоречий, обязательно ведущих к войне.
Корр.: А как вы относитесь к тезису о том, что православным следует объединиться с мусульманами в один блок, противостоящий «бездуховному» и «апостасийному» Западу?
Валерий Алексеев: Я знаю людей, как одной, так и другой веры, продвигающих у нас в стране этот тезис. Всё было бы разумно и замечательно, если бы это касалось только той матрицы православно-мусульманских отношений, которая сложилась у нас в стране. Её можно было рекомендовать и для других стран, если бы в этот процесс вихрем не ворвалась «арабская весна», которая буквально всё перевернула. Требования и претензии радикальных исламистов к миру, в том числе — христианскому миру, сегодня стали гораздо жёстче.
Христианам сегодня, как много столетий назад, отрезают головы, рушат и поджигают христианские храмы. Влиятельные исламские шейхи по большей части открещиваются от головорезов под знаменем «джихада», но совладать с этим течением, которое финансируют определённые мировые силы, они, похоже, уже не в состоянии. Поэтому для продуктивного диалога и тем более «союзничества» с православным миром исламу нужно сперва обрести какое-то равновесие внутри себя. То, что сам исламский мир может захлебнуться в этой агрессии, нас, православных, тоже сильно беспокоит.
Корр.: Кто же в современном мире может быть союзником православных, кроме православных же?
Валерий Алексеев: Взаимосвязь религиозных конфессий с реальной политической практикой сегодня порой причудлива. Так, например, в МАП Болгарию представляет депутат Народного собрания Республики православный активист Йордан Цонев, избранный в парламент от «турецкой партии». Не так давно я был в Каире по приглашению группы депутатов нового парламента Египта. Там почти половина из 9 избранных христиан-коптов проходили по списку партии «Братья-мусульмане».
Вот бесспорный факт: сильно активизировавшийся сегодня в Африке и на Ближнем Востоке ислам как бы «оживил» и активизировал христианство всех конфессий. И голос православия в этом международном «перепеве» всё более заметен. С ним нельзя не считаться.
Интервью брал корреспондент Андрей Самохин

Российская культура всегда находила достойное место, а также высокую оценку в мировой культуре, являясь ее неотъемлемой частью. Десять веков развития российской культуры в большей степени определялось глубоким духовным содержанием, нравственностью и историей верующего народа, чем модными веяниями из Европы.
Православие – это традиционная и культурообразующая религия на Русской земле с 988 года. Православие вплоть наших дней – духовно-нравственный стержень общества. Всегда оно формировало мировоззрение, характер людей, традиции, образ жизни, нормы и идеалы. Этика православия регулирует семейные, рабочие, общественные отношения.
Церковь – это то, что объединяет людей в будни и праздники, в годы лишений и упадка, а также в годы процветания и возрождения. У любого народа гражданские, общественные и национальные идеи неразрывно связаны с духовно-нравственными идеалами.
Каковы же идеалы православия? Истинно православный человек лоялен, терпим к другим вероисповедованиям, относительно равнодушно относится к материальным потерям. Общая идея православия – сиюминутная выгода не важна. Важно то, что превыше земного бытия. Учение Христа говорит об этом:
«…кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? И так будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:40, 42 – 48).
Русский народ проносит эти идеалы через все испытания – он сохраняет милосердие и терпение к каждому, независимо от того, кем он является.
Большой след в православии и его отношении с обществом оставило правительство и идеология, пришедшие после Октябрьской революции 23 января 1918 года. Тогда, после Декрета «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви», по сути, началось истребление православной веры. Война против верующих людей, священнослужителей, разрушение церквей, уничтожение икон и прочих ценностей.
Однако, православные традиции плотно укоренились в сознании русского человека. Именно поэтому православная религия все еще оставалась самой распространенной на территории советской России. В 90-х годах началось активное восстановление храмов и церквей, люди могли, не боясь, возвращаться в свою веру.
Православие – то, что образовало мораль, идею российского общества. Оно показывает, как важно проявлять благородство, гостеприимство, доброту и умение подчинять даже бытовые проблемы самым высоким духовным идеалам.

Русская религиозная и философская мысль давно уже определили судьбу русских как народа, удерживающего мир от торжества «тайны беззакония”, а потому переваривающего в себе все локальные «апокалипсисы”. Именно поэтому русские видение истории – трагический оптимизм, в котором присутствует понимание неизбежности локальных поражений и уверенность в финальной победе Христа в Своем Пришествии. От этого и традиционный образ русского человека как воина и пахаря, на котором «вся тяга земная”.

Путь России, как его видел Г.П.Федотов, — не латинство, не басурманство, а эллинство: «Наш дикий черенок привит к стволу христианского человечества именно в греческой ветви его, и это не может быть незначащей случайностью». «Именно в Греции и больше нигде связываются в узел все пути мира. Рим — ее младший брат и духовный сын, ей обязанный лучшим в себе. Восток и на заре, и на закате его истории — и в Микенах, а в Византии — обогащает своей глубиной и остротой ее безукоризненную мерность, залог православия. Чем дальше, тем больше мы открываем в эллинизме даров Востока. Нам не страшен ни Восток, ни Запад. Весь мир обещан нам по праву, нет истины, нет красоты, которой бы не нашлось места во вселенском храме. Но каждому камню укажет место и меру тот зодчий, который подвесил в небе «на золотых цепях» купол святой Софии».

Россия соединила в себе (точнее, обязана соединить, исполняя свою историческую миссию) проект римской имперской государственности и проект мировой эллинической культуры, которые в иных местах существовали порознь. В русской истории и русском правящем сословии отразилось величие Рима – наше преемство не только от Византии. Рим вознесся над профанной историей – войнами полисов, размытостью этических принципов, поверхностной логике событий. Рим вознесся над всем этим в своем государственном смысле, уступив в художественных достоинствах греческой культуре, но не потеряв ее. Без Рима древнегреческая культура осталась бы археологическим достоянием потомков, Иерусалим — историческим захолустьем, и даже Египет был бы затянут песками истории. Рим связал прошлое с современностью единым смыслом, открывшимся во всем великолепии в Византии и переданном по наследству Москве.

Древность русского рода объясняет и оправдывает русский мессианизм, который есть смысл русской истории. По мнению Бердяева «месси­анизм есть основная тема истории — истинный или ложный мессианизм, открытый или прикрытый. Вся трагедия истории связана с действен­ностью мессианской идеи, с постоянным двоением ее в человеческом сознании». Ложные толкования русского мессианизма, разумеется, должны преодолеваться, истинные – собираться и складываться в концепцию, порождающую русскую национальную мифологию.

Смысл современной русской истории отражен в мысли Н.Я.Данилевского: «Прогресс состоит не в том, чтобы все шли в одном направлении, а в том, чтобы все поле, составляющее поприще исторической деятельности, исходить в разных направлениях». Россия исходила это поле вдоль и поперек, найдя для себя и других впечатляющие исторические уроки. Проблема состоит в том, чтобы усвоить эти уроки.

Вероятно главный урок русской истории – трагедия утраты русскими собственного государства, своей веры и непрерывности своей истории. Последние сто лет – это история отпадения русских от понимания задач государства, от православной веры и памяти предков, история трагических последствий этого отпадения и их осознания.

Смута в русском духе произошла от увлечения европейскими идеями Просвещения, либерализма и гуманизма. Внесенные на русскую почву они дали ядовитые плоды – денационализированную разночинскую интеллигенцию, породившую марксистские кружки и чудище большевизма.

Большевики не только столкнули русских между собой в гражданской войне, не только уничтожили цвет нации — ведущие сословия, но и смутили русское самосознание интернационализмом. В результате страна была перепахана этническими границами, по которым и была расчленена в 1991. К власти прорвались русские нигилисты, китайские добровольцы, еврейские «образованцы”, латышские стрелки и сонмище прочих участников вселенского интернационала оторвавшихся от собственной культуры.

Русской идее глубоко противен всякий интернационализм. Свое вселенское служение Россия обретает как самобытная страна и уникальное государство – империя, соединяющая многие народы под водительством русских. Утверждение Достоевского о «всечеловечности” русских к интернационализму не имеет никакого отношения. В «Дневнике писателя” Достоевский недвусмысленно дает понять, что всечеловечность – это власть русских. На этом стояли все русские философы XX века – от К.Леонтьева и С.Булгакова до Г.Федотова и И.Ильина, для которых государственное измерение русской идеи всегда означало русское лидерство, выверенное не по крови, а по духу.

Большевики осуществили разрыв русской истории изуверской ритуальной казнью Николая II, его семьи и верных слуг. Растоптать русскую историю, русское понимание государства как Большой Семьи и понимание роли Самодержца как отца для своих подданных, заставить видеть в истории только кипение масс, движимых собственным эгоцентризмом, лишить русских понимания Отечества – вот цель, которую ставили перед собой разорители Русской Земли. Они многого достигли, пока сами не легли под поднятый ими же топор. И Россия возродилась как советская империя – без русского национального начала, но с властью, знающей ценность суверенитета и готовой биться за него.

Теоретическим «достижением» большевиков, предопределившим болезни не только советского периода, но и современные, стало уничтожение такого понятия, как «великоросс». В результате смешались понятия об этнической и национальной природе русских. Оказалось, что малороссы и белорусы – уже не русские. До сих пор мы не можем восстановить нормального понимания того, что русские – это нация, состоящая из трех основных русских этносов (великороссы, малороссы и белорусы), ряда малых этносов (русины, поморы и др.), а также из обрусевших представителей иных этносов.

Спасением России от погибели в мировой революции и мировой войне стал приход на смену большевикам когорты сталинских «меченосцев», искрошившей прежний интернационал, но оставивших многое из прежних догматов большевизма – прежде всего, его нерусскую сущность, его изобретение «новой общности», «нового человека», его бюрократический характер в управлении. Только в годину испытаний Великой Отечественной войны на словах Сталин вспомнил русских полководцев. Празднуя Победу он поднял тост за великий русский народ. Русскими жизнями в мире и войне оплачивался авантюризм и некомпетентность советской номенклатуры. Мы должны помнить это, склоняя головы перед военным подвигом русского солдата, гражданским подвигом русского ученого и инженера, трудовым подвигом русского рабочего и крестьянина. Русский гений в послевоенные годы обеспечил технологический прорыв СССР и его ведущую роль в мировых событиях. Но советская антинациональная бюрократия выхолостила этот успех, надорвала силы русских, опоила русских лицемерием застойных лет и породила «демократическую революцию» и стремительное разрушение русского исторического и хозяйственного достояния, сохранившегося под спудом советской власти.

Утрата Традиции не может не ощущаться как конец Истории. Тому, кто осознает опасность гибели своего народа и своего государства продолжение истории без них теряет всякий смысл. Россия не раз походила к краю пропасти, ощущая всем своим существом возможность небытия. Обращение к опыту преодоления Смут, отражения самых страшных нашествий дает нам силы верить, что история России не исчерпана.

Ответственный гражданин не может не понимать, что государства и цивилизации смертны точно так же, как и люди. Поэтому признаки упадка государства – бесспорный сигнал опасности. Сравнивая нынешнее положение России с тяжкими периодами ее истории, мы надеемся, что Россия спасется, как это не раз бывало. Но не стоит ли при этом не уповать на стойкость русского народа, а взять опыт истории как прямую рекомендацию для сегодняшнего дня? Увы, на такой шаг ни власть, ни общество сегодня не могут решиться.

Проще всего объяснить упадок государственности как следствие упадка нравственности. Такое объяснение истинно, но очень опасно остановиться на нем, не проявив понимания того, откуда берутся нравственные нормы и как они воплощаются в хозяйственных и общественных институтах. «Общечеловеческие», как будто исходно существующие нормы жизни – это выдумка. Таковых никогда не существовало. Нравственность всегда соответствует Традиции, устоявшимся, а иногда вводимым самыми жесткими мерами, правилам. Традиции государственного управления представляют собой совокупность проверенных рецептов, которые необходимы для жизни данного государства и наиболее эффективны именно для него.

Переживая эпоху «реформизма» — нигилистического отношения к государственной Традиции, мы проводим опасный эксперимент, дав убаюкать себя сказками о перспективах «модернизации» — якобы, стоит только отбросить все традиционное, и условия жизни тут же изменятся к лучшему. Как это всегда бывает в истории, результат оказался обратным.

Особенное положение России сегодня – это присутствие в глобализированном мире, который не просто отрекается от национальных традиций, но и стремится уничтожить государство – дом, где традиция может быть восстановлена, сохранена и защищена. Разгосударствление мира выдается за его освобождение. Эта концепция – всего лишь иная интерпретация прежних идей о «конце истории», объявивших о том, что поиски правильного устройства человеческого общества завершены и нашли совершенную форму в западном либеральном государстве. В нем же, как полагают либеральные теоретики, только и можно спастись от смешения с дикарями, отразив их набег в «столкновении цивилизаций» и устроив жизнь «золотого миллиарда» — полноценного общества среди неполноценного человечества.

В рамках этой концепции традиционное государство с его национальной культурой и собственным историческим опытом считается уходящей сущностью, поскольку стирание границ между народами кажется либералам естественным и гуманным. Вместе с тем, выгода от неуклонной деградации национальных суверенитетов распределяется далеко неравномерно в грядущем «мировом государстве». В нем уже наметились иные границы, которые имеют не только пространственное, но и национальное выражение.

Русские вряд ли смогут согласиться отдать свое историческое достояние в руки невесть откуда взявшихся ценителей, которые выберут из него что-то по своим критериям, а остальное отбросят. Обменять место для избранных в «золотом миллиарде» в обмен на отказ от собственной истории и культуры для нас дело невозможное. Наша Традиция сообщает нам совершенно другую миссию – миссию «удерживающего» от вселенского хаоса. То есть, русское дело состоит как раз в обратном – в сопротивлении глобальному культурному и политическому выравниванию мира, в сохранении собственной самобытности, не отгороженной от остального мира, но и не растворенной в нем. Русская вселенскость и православная соборность подготавливается русской самобытностью, в которой вечные ценности отражены в частных, национальных. Обустраивая в опоре на эти ценности ядро русской цивилизации, мы можем разворачивать и собственный политический проект как образец возрождения Традиции.

При этом Традиция не должна истолковываться исключительно как культурное явление – только как хранитель заветов умерших цивилизаций. Традиционализм – это внутреннее направление мировоззренческого служения Традиции. В политическом «срезе» мировоззрения возникает национальная форма консерватизма внешняя форма мировоззрения.

Православные прекрасно знают, что ценности современной либеральной демократии идут вразрез с нашей традицией. Напротив, идея Царства, православной монархии, идея симфонии Церкви и Государства более всего отражены в христианском мировоззрении. В этом смысле Традиция в современной России может проявляться только как реакция – системно выстроенный ответ на революционные мутации социума. Истинная традиция противостоит не только социальной революции, но и социальному модернизму.

Чтобы иметь перспективу установления в России традиционной государственности – пусть не впрямую монархии, но строя, основанного на монархических принципах – следует понять паразитическую сущность как либерализма, так и социализма, возвышающихся только за счет низложения традиционных форм жизни и подрыва государственного могущества.

Для русского интеллекта всегда было непросто объяснить и взвесить сочетание самобытности и вселенскости русского народа, а для государственных мужей – уберечь страну от уклонений либо от вселенского, либо от родного. Проблемы мировоззрения всегда вращались вокруг неоднозначной идеи «народа» и «народности». Между тем, идея народа всегда и всюду является заведомо незрелой, покуда он воспринимается как этнографический субстрат, оформленный государством. Зрелое содержание идеи народа состоит в представлении о родовой солидарности и священной родовой истории, которая может быть сохранена от разрывов только под сенью Церкви – в общине «народа Божиего», где народ вызревает в нацию — сверхродовое единство в культе и культуре.

Русский национализм имеет следствием русское национальное государство, но не замкнутое в себе и враждебное другим народам, а открытое имперскому строительству. В русской православной империи Россия обустраивается для русских, но не только для них. Имперский противовес узкоэтническому национализму и вселенский противовес православной веры, смиряющий заносчивость элит, создают национал-имперский синтез, когда обустройство России для русских становится одновременно обустройством России и для других коренных народов.

Имперская константа в русской идеологии важна тем, что дает священству и церковному народу то поприще, на котором невозможно впасть в «протестантизацию» и утратить размах русской духовной миссии. Теократический характер идеи Империи содержательно наполняет Государство, обогащает его смыслами, восстанавливает центростремительные процессы, собирает Русь после очередной Смуты и дает силы для нового геополитического и мировоззренческого наступления, реванша русской государственности.

В этом видении пути от либеральной демократии к русской Империи обозначается политический проект возрождения исторической России, отличный от прочих имперских проектов (прежде всего – от проекта «либеральной империи» США). Имперский проект для России – это одновременно и возвращение к своей миссии, и шанс для человечества не допустить «конца истории», измельчания политики до ничтожных дрязг и мышиной возни частных эгоизмов. Православная Империя – это универсалистский проект, противостоящий глобализму, глобальной Антиимперии, нивелирующей все культурные различия и стирающей все традиции.

Для условий современности самая напряженная идея русского бытия – идея воссоединения. Воссоединение территориальное – как политическая задача, воссоединение истории – как нравственная задача. Внутреннее воссоединение – как преодоление «титульного» федерализма, внешнее воссоединение – как возвращение в единое государство Российской Федерации, Белоруссии, Украины и Казахстана, а затем и других самостийных частей прежней русской Империи.

Воссоединение России в любых его формах – это путь из Смуты, возвращение исторически обусловленных рубежей русского мира, возрождение русской цивилизации как явления, определяющего судьбы человечества.

Ужаснувшись масштабам утрат для Русской цивилизации, мы не должны впадать в пессимизм, ибо у русской истории есть и оптимистическое прочтение, а значит – оптимистическое продолжение. Оно — в возрождении традиций православной веры, имперской государственности и национальной самобытности.

Русским нет смысла выдумывать свою историю. Она насыщена до предела, она выверена русской исторической наукой в предшествующие периоды и полностью готова для современного осмысления. Главное, чтобы русские историки, мыслители, образованные слои общества видели бы правду на стороне монархии в феврале 1917, на стороне советской армии в Великую Отечественную войну, на стороне СССР во время Беловежья, на стороне защитников Конституции в октябре 1993, на стороне российской армии в Чеченской войне.

Судьба России на переломе. В будущем веке Россия может быть только русской (русским национальным государством, преемницей исторических форм общежития и права Российской Империи, русского самодержавия) или ее не будет вообще.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *