Психокульты и опасные тренинги список

Среди громко обсуждаемых причин гибели успешной модели мирового класса Русланы Коршуновой наряду с классическими «деньги» и «мужчины» неожиданно, но весьма убедительно прозвучала версия, что причиной, толкнувшей ее из окна 9-го этажа дома в Манхэттене, стал тренинг, который она недавно прошла и который мог вызвать расстройство психики.

Никто из экспертов с ходу не парировал «это невозможно» или «…маловероятно». Психологические тренинги — весьма ходовая «игрушка» современного российского среднего класса, далеко не безобидная, а часто и откровенно опасная,- становятся предметом актуальных споров.

Хирургия от хамства

Когда в современном супермаркете в 11-м часу вечера, собрав полусоветские по длине очереди, работают всего две кассирши, причем одна не умеет этого делать, а другая отвечает: «Отстаньте, у нас некому работать»,- кажется, что России просто прописаны тренинги. Чем еще это поправить, как не интенсивной и настойчивой прививкой правильных навыков, начиная от кнопок на кассе и кончая речевыми оборотами.

Лень и хамство продавцов супермаркетов, вохровское бездушие охранников наимоднейших фитнес-клубов, издевательское безразличие пересаженных на иномарки стражей порядка без оперативного психологического вмешательства грозят остаться с нами на века. И старый добрый инструктаж — не всегда и не везде у нас внятный и обязательный — может не помочь, нужны как раз тренинги, многоразовые занятия с повторением. Именно они обеспечивают усвоение правильных слов, экономных движений, разумных реакций. Иначе, модернизировав технику, мы не модернизируем отношения.

Однако продавщицы и охранники пока на тренинги не ломятся, они им просто не по карману, разве что владельцы магазинов и клубов приглашают тренинг-консультантов. А молодой средний класс просто на них помешан, это модно. По подсчетам некоторых аналитиков, ежегодно число посетителей различных тренингов увеличивается на 40 процентов.

— Тренинги, посвященные развитию и закреплению определенных навыков, обычно не задевают личность человека, — рассказывает психолог, тренинг-консультант Лидия Сорокина.

Но, по ее словам, даже у неопасных для личности тренингов на развитие тех или иных навыков есть своя психологическая «техника безопасности». Подобрать тренинг именно для себя, внимательно выбирать тренинг-консультанта, проверив данные о нем и его образовании и всячески учитывая собственные симпатии и антипатии. Даже странное название должно притормаживать желание учиться.

Главное отличие тренингов от другой психологической работы, по мнению психолога Сергея Ениколопова, заведующего отделом клинической психологии Научного центра РАМН, в их простоте.

— Тренинг общения, успешных продаж, обучение пониманию других людей и преодолению собственных недостатков — все это намного проще психотерапии или консультирования, — подчеркивает он,- процедуры, шаги, этапы.

В тренингах же личностного роста обязательным, по мнению большинства экспертов, является ответственность тренинг-консультантов за то, чтобы человек не уходил разбитым и подавленным. Депрессия и желание покончить жизнь самоубийством — не самый редкий результат занятий, где техники навязчивых распространителей косметики применяются к «тонкокожим» людям.

Она не хотела бы жить на Манхэттене

— Ни смерть отца, ни любые другие житейские невзгоды не оборачивались для меня таким кошмаром, каким стал тренинг с невинным названием «Повышение личной эффективности»,- пишет в Интернете Мила Ланская.

Приятельница настойчиво рекомендовала ей пройти курсы, которые прошла сама, ссылаясь на вдохновленность и переполненность идеями. Девушка согласилась, не зная, что приятельница выполняет так называемый «план вовлечения» — задание по вербовке новичков.

Первая ступень тренинга была щадящей, велись разговоры «за жизнь» и анализировались конкретные ситуации каждого участника. На основном курсе последовали упражнения и ролевые игры… Например, при выключенном свете и специально подобранной музыке предлагалось представить себя лежащим в гробу, а своих близких — прощающимися с ушедшим. В записи шел стук забиваемых гвоздей и падающих на крышку гроба комьев земли.

Еще одно упражнение — залезть на стул, уже стоящий на столе, почти под потолок и спиной вперед падать на руки команде. Будто бы, если ты доверяешь судьбу команде, с тобой ничего не случится. Одна женщина, до этого отказывающаяся участвовать в ролевой игре, нарушающей ее моральные принципы (а за ее отказ пригрозили выгнать всю группу, не возвращая заплаченных денег), упала, стукнувшись головой об пол. Тренер поучительно подчеркнула: вот оно, недоверие команде!

Еще одна экстремальная ролевая игра: все участники должны были выйти на улицы в определенном образе. Одной пожилой супружеской паре, например, было предложено надеть памперсы, жене завязать бантики и в таком виде на улице агитировать за помощь детям-сиротам. Автор рассказа должна была загримироваться под вокзальную проститутку и на улице пристать как минимум к трем мужчинам.

— Психика раскачивалась с огромной амплитудой. Со мной начали происходить странные вещи. У меня развилась страшная слезливость… Оставаясь одна дома, просто включала воду в ванной и подолгу выла в голос от непонятного горя. Через какое-то время я уже не могла ничего делать, а только сидеть, уставясь в одну точку, и курить. Позднее меня стали охватывать приступы паники и ужаса, абсолютно не мотивированные…

Состояние, по мнению многих прошедших подобные тренинги, напоминает наркоманские ломки. Организм, привыкший в тренинге к накачкам адреналином (а ну-ка упади из-под потолка спиной назад), требовал еще, а этого «еще» не поступало… В Интернете даже появился термин «постадреналиновая депрессия».

«Стеклянные глаза, приклеенная улыбка, вместо слов — одни цитаты» — таковы портреты давних участников тренинга

Почти случайно выскочив из тренинга из чувства брезгливости, возникшего на каком-то этапе, автор рассказа, обладательница престижного диплома, успешной и высокооплачиваемой профессии, квартир, купленных себе и родственникам, смогла справиться с расстроенным состоянием души и нервной системы «старым дедовским способом» — в голову пришла мысль позвонить старому другу в другой город. Он попросил меня потерпеть несколько дней и приехал. Выслушав подробный рассказ обо всем происшедшем в последнее время, при слове «тренинг» воскликнул: «Да как тебя угораздило?!!»

Автор опыта, выйдя из недоброй репутации тренинга «Лайф спринг», стала возвращаться к нормальной жизни, коллекционируя случаи рокового участия в подобном.

Тятя, наши сети притащили…

Впрочем, на первом этапе люди часто довольны результатами.

— Мы то же самое делаем с детьми внутри так называемого Коммунарского движения,- неожиданно признается в своем сетевом дневнике fonarick, подчеркивая, что чаще всего на тренингах просто показывается, как создать честные и прямые отношения в малой группе, не прячась за психологические барьеры и маски.- Но с детей никто не берет по 100 баксов за занятие.

Бизнес же такого рода, как замечают пострадавшие и наблюдатели, часто строится на модели сетевого маркетинга: участникам на тренинге активно внушается, что необходимо вовлекать других участников.

Люди «подсаживаются» на психологический кайф, создается несколько «уровней» или «степеней» тренинга. Часто звучит: «Я уже прошел тренинг третьего круга, срочно займи где-нибудь денег и подтягивайся».

Общая стоимость курса из четырех ступеней — около 3000 долларов. За эти деньги можно купить новый телевизор, а то и недорогой подержанный автомобиль. Для среднего класса ничего катастрофического. Психологическая зараза для богатых — у медсестер и дворников часто нет свободных 100 баксов и на один тренинг.

«Стеклянные глаза, приклеенная улыбка, вместо слов — одни цитаты» — таковы портреты давних участников тренинга в глазах их нетренированных коллег.

В Интернете можно найти высказывание работников кадровых агентств о том, что участников таких тренингов они держат в «черных списках». Зачастую их требования и амбиции неадекватны, а за свободу и раскрепощенность они принимают потерю нравственных ориентиров.

Иной раз под видом тренинга можно обнаружить и обыкновенную секту. Церковные эксперты-сектоведы подчеркивают, что часто псевдопсихологическая доктрина лидера организации выступает как своего рода квазирелигия — универсальная и тотальная «наука жизни», учение, объясняющее ее смысл и дающее ключ к «счастью». Человек в ней всегда «победитель», его ждут всеобщий успех и немыслимые блага за счет выполнения правил и неукоснительного следования предписанным моделям поведения.

При этом одно из основных положений профессиональной этики в настоящей психологии и психотерапии — не навязывать пациентам свое мировоззрение.

Когда плачевные результаты психологического бизнеса осознаются, жертвам не так просто восстановить свои права. Большинство психологических тренингов не подлежит лицензированию, поэтому обращаться с жалобами в госорганы бессмысленно. А доказать в суде, что именно тренинг нанес человеку моральный или физический вред, очень сложно.

— Я сторонник сертификации всей этой деятельности,- подчеркивает психолог Сергей Ениколопов.

При этом, по мнению Ениколопова, она необязательно должна быть государственной. В США этим занимается общество психологов. И если клиент знает, что его тренер сертифицирован Американской психологической ассоциацией, он может не сомневаться, что перед ним профессионал.

Те же сертификаты, которые у нас суют новичкам тренеры,- о курсах в Америке, Австрии и пр.,- как правило, всего лишь рекламный продукт.

Эффект отличника

Психолог Сергей Ениколопов сравнивает участие в тренингах с приемом лекарств — всегда ведь есть список ограничений и противопоказаний.

Каковы те механизмы, что калечат психику людей?

Первый из них, по мнению Сергея Ениколопова, — использование механизма внушаемости.

— Часто при помощи внушения человеку завышают самооценку. Но, прекрасно со всем справляясь в тренинговых условиях, в жизни он продолжает испытывать проблемы. Это эффект «школьных отличников», к которым учителя и одноклассники относятся доброжелательно, но в институте они могут оказаться первыми среди отстающих, а на улице обычными, никак и ничем не отмеченными детьми. Тренинг — это всегда специальные учебные условия. Достижения человека на тренинге трудно перенести в реальную жизнь. Человека могут там научить правильно разговаривать с начальством, но ведь начальство этим правильностям никто не научил, и оно кричит на участника тренинга, как и раньше.

Но разочарование в тренинге и в самом себе, может быть, не самый печальный исход. Тотальное очарование — куда грустнее. Когда человек после тренинга «на автомате» начинает делать то, что в обычной жизни должен постичь, «набивая себе шишки», то механическое следование усвоенному часто окончательно его запутывает. Он не понимает, в каких ситуациях надо отступать, а в каких — наступать, в каких — оказывать сопротивление, а в каких — нет.

— Все тренинги упорно работают с успехом, — подчеркивает Сергей Ениколопов еще одну ахиллесову пяту подобного опыта. — И, как правило, не учат человека, как пережить неудачу.

Успешные психологические тренеры, конечно, есть, большинство из них имеет специальное психологическое образование. Но по рекламе тренингов как раз заметно, что их составители — люди без необходимых знаний, скорее всего, научившиеся на таких же тренингах.

По словам Сергея Ениколопова, во времена, когда «люди машут дипломами», когда только в Москве около ста вузов готовят психологов, при том, что лишь 5 из них могут дать хорошее психологическое образование, наплыв психологических тренеров и консультантов — это миграция некачественных выпускников некачественных вузов в ту область деятельности, где, скажем, в отличие от психотерапии и не нужно много знаний.

— Подчас человеку после тренингов бывает нужна куда более серьезная помощь, чем до их посещения — его резюме.

Справка «РГ»

Большинство тренингов, проводимых по технологии «Лайфспринг», представляют собой двух- или трехэтапные курсы. Как правило, основной курс длится два-три дня, его стоимость колеблется от 120 до 250 долларов США. Продвинутый курс длится от пяти до шести дней и стоит от 250 до 700 долларов. Трехмесячный практический курс, часто называемый «Лидерская программа», обычно длится 2,5-3 месяца и стоит до 1000 долларов.

В России «Лайфспринг» пропагандировался и пропагандируется также под вывесками «Весна жизни», «Открытый форум», Первая тренинговая компания «Шаг в будущее», «Вдохновение» и др. Многие основатели тренингов увлекались идеями Рона Хаббарда, создателя тоталитарной секты «Церковь сайентологии». По мнению некоторых экспертов, подобные психокульты — это «сайентология лайт».

​​​​​​​Жесткий тренинг — тренинг, который проводится в жесткой, мужской манере, нагружающий человека ответственностью, допускающий душевные удары и создающий участникам серьезные душевные нагрузки без буфера: при отсутствии мягкой, теплой, поддерживающей атмосферы.

Например, в таком тренинге:

  • тренер работает быстро и требовательно, дает участникам трудные для них задания, заставляет их напрягаться,
  • может идти жесткая отрицательная обратная связь от участников или тренера,
  • на тренинге могут создаваться ситуации, когда участник вынужден открываться, и именно в этот момент его начинают бить (не физически, а по больным точкам в душе), — естественно, не с целью причинения увечий…
  • участник может проходить личностно важные для него испытания и пройти их неудачно, с ударом по самооценке…

Примеры подобных тренингов — ЭСТ и Лайфспринг, в Синтоне — Трудные игры, Подводная лодка и игра «Королевство».

Зачем нужны такие жесткие, иногда экстремальные, тренинги?

Есть люди, которые любят экстремальные виды спорта. Есть сильные и подготовленные люди, которые предпочитают развивать (и проверять себя) в режиме экстремальных нагрузок. Они готовы к трудностями, от травм защищены и травм не боятся, им нужна энергичная учеба. Они не боятся, что им навредят, но им будет очень жалко дорогого для них времени, если они просидят на тренинге в полной безопасности и уйдут с тренинга ни с чем. Люди имеют право выбирать нагрузку, соответствующую уровню своей подготовки.

Участники жесткого тренинга, как и участники экстремальных тренингов, в соответствии с требованиями АПРЛ о таком характере тренинга должны быть предупреждены (должен быть поставлен красный квалификационный значок). В любом случае на такие тренинги категорически не могут допускаться люди с неустойчивой психикой, тем более имеющие в личной истории психические расстройства или заболевания.

Жесткие тренинги, проводимые в мужской манере, нужно отличать от трудных для участников (участниц) тренингов, проводимых в женском, переживательном стиле, где участники (участники) прикасаются к больным для себя переживаниям, проходят через трудные переживания. Это — Центры Взаимоотношений и расстановки по Хеллингеру. По классификации АПРЛ, трудные переживательные тренинги отмечаются зеленым значком, говорящем об умеренном характере нагрузок.

Мне был 21 год, я была корреспондентом самой любимой газеты, бесстрашной красоточкой, выпускницей (почти) журфака МГУ, влюбленной в самую красивую девушку земли, занозой в жопе, честно верящей, что весь мир для нее. Счастье было моим обычным состоянием, как дышать. Я просыпалась в общаге и первые минуты лежала, улыбаясь. Я обожала жить.
Я была очень сильной.
Потом началась череда неприятностей – любовь оказалась невзаимной, из-за дебильного острого панкреатита защита диплома прошла мимо меня, любимая газета, пока я лежала в больнице, отдала большую тему, о которой я мечтала много лет, другой корреспондентке. Не то, что мир рухнул, но так сказать помрачнел. Но я все еще была красоточкой и занозой в жопе, поэтому я решила дать good fight to all circumstances и завоевать свое счастье обратно.
Случай подвернулся скоро. Моя приятельница попросила встретиться с британским журналистам – мол, есть предложение о коллаборации. Я пошла встречаться. Встречались в центре, в модном кафе. Журналист рассказал, что делал фильм о русской топ-модели, которая тупо и страшно покончила с собой. Налаженная жизнь, многомиллионные контракты, взаимная любовь, лофт на манхеттене. Из этого лофта она и вышла. Ни алкоголя, ни наркотиков, ни предсмертной записки.Каким-то образом у журналиста оказалась распечатка ее телефонных звонков. Последний номер перед смертью был российский. Оказалось, какой-то мужик, тренер в центре личностного роста – знаете, такие конторы, научим уверенности в себе, поменяем жизнь, вот это все? Журналист начал копать вокруг центра и быстро обнаружил еще два самоубийства – одно завершенное (погибшей было в районе 25), одно неудачное – женщину спасли и она лежала в психушке. Он начал опрашивать бывших клиентов центра. И начало постепенно проясняться, что центр представляет собой секту.Журналист немного охуел от этой истории. Раньше он делал документальные фильмы для тиви и не ожидал оказаться в таком замесе. Он попросил меня помочь найти кого-нибудь внутри секты, вероятно, новичков, на кого можно надень скрытую камеру, чтобы получить видеоматериал оттуда. Я тут же, прямо в кафе, объяснила ему, что если это действительно секта, то хуй кого перевербуешь, а вешать технику на человека с поехавшей крышей – так себе занятие. И вызвалась сама. В обмен попросила поделиться уже собранными материалами. Мы запланировали, что материалы выйдут одновременно – фильм и текст.Были ли у меня сомнения, что мне стоит это делать? Нет, никаких. Опасалась ли я за себя? Ну нет, конечно. Здоровая, скептическая кобыла, чего мне бояться? Я разделяла вот это общее счастливое убеждение, что секты, культы и вся эта поебота про обработку сознания действует либо на очень слабых людей, либо на людей, жаждущих чуда. Но не на журналистов же!
Более того – я ничего не сказала редакции. Во-первых, я, честно говоря, сомневалась, что это секта. Ну как может тренинговый центр в центре Москвы быть сектой? Секта – это когда немытые волосатые люди молятся каким-то богам, а тут личностный рост, карьерная успешность. «Разводят лохов на бабки, вот и все», — вот моя главная мысль. Не подтвердится, и че тогда? Во-вторых, могло не получиться – меня тупо могли выгуглить еще на этапе подачи документов. И че тогда опять же? В-третьих, мне было приятно представлять, как я приношу такой крутой материал с международной коллаборацией – внезапно, и все такие – вау, Лена, нихуя себе ты сделала! И сразу понимают, какая я умная и прекрасная, и больше моих тем другим корреспонденткам не отдают.
В самый последний момент – уже буквально перед тем, как я шла на тренинги – мы взяли в проект психолога. И причин для этого было две – во-первых, диалог смотрится круче говорящей головы в кадре, и журналисту, который делал фильм, было важно качество картинки. Во-вторых, сама психолог была невероятная красотка – рыжая, кудрявая, с зелеными глазами. Тренинг шел пять дней, по плану после каждого дня тренинга мы должны были встречаться в красивом кабинете и обсуждать, че как. К моему счастью, как это уже потом оказалось, она действительно имела опыт работы с сектантами. Это по факту меня и спасло. Сходила в их офис, занесла баблишка за вход – 17, кажется, тысяч. В назначенный день я поехала на ВДНХ – ребята снимали там целый павильон. На входе в зал – такой, по типу ДК – стоят молодые ребята и хором, бодрыми голосами орут на входящих – «сумки в сторону, занимайте первые места!» Ну ок, бля. Сели. Окна плотно завешаны черными шторами, свет искусственный, на стенах – какие-то тупые схемы по достижению цели. Обстановочка. Выходит тренер – какой-то плюгавый мужик с дебильной прической, начинает че-то затирать. Между делом рассказывает, что бывают слабые люди, которые хуево проходят его гениальный тренинг – и с ними всякое нехорошее потом случается. Требует от нас принять правила, каждый раз вставая. Одно из правил, например, было не курить. Я встаю и думаю – хаха, ну конечно, так я и брошу ради тебя, чувак) Другое правило было ни с кем не обсуждать содержание тренинга – потому что в будущем эти люди, возможно, тоже заходят радикально улучшить свою жизнь, а все, подход не сработает. Какого-то парня, который не хотел принимать очередное правило, грубо выгнали из зала и запретили приходить опять. «Ого, — думаю. – Надо вести себя как все, не палиться, а то реально выгонят и прощай проект!» Сам мужик меня бесил. Он рисовал какие-то схемки на доске, не имеющие смысла, рассказывал древние анекдоты, периодически поднимал кого-то из зала и начинал унижать. Просто властненький дебил, жалкий такой. Я хорошо запомнила это отношение. Потом был короткий перерыв на поесть. Хотелось курить, но хуй покуришь, выгонят. Отдыхать было нельзя. Все пили водичку из кулеров и обсуждали с наставниками – ребятами из тренингов, прикрепленными к каждой группе (нас разбили на группы в пять человек, в «команды»), свои впечатления. Я старалась не палиться со своими мнениями, но другие ребята из моей команды честно сказали, что это какая-то чушь и они не понимают, за что занесли бабки. Наша наставница улыбалась, кивала и говорила, что это только первые несколько часов, что мы должны продолжать работать. После обеда мне очень захотелось спать – и я буквально клевала носом, периодически подскакивая от ора чувака. Я чувствовала такое отупение – и списывала это на то, что ну невозможно слушать белиберду шесть часов подряд. Сам тренинговый день, кстати, шел 12 часов – и еще в дорогу давали домашку, которую надо было сделать до следующего утра. Короче, после 12 часов воплей и бессмысленных разговоров я вышла никакая. Меня встречала Аня. «Нихуя не секта, — говорю. – Какая-то поебота, не будет проекта. Тупо потратила день». Мы шли к выходу с ВДНХ, чтобы поймать машину и ехать к психологу обсуждать. Через 15 минут Аня сказала: Лен, у тебя сигареты кончились? Я: мммм, нет. Она: а почему ты не куришь? Ты же целый день не курила?И вот тут наступает поворотный момент истории. Я часто его вспоминаю. Я могла подумать и сказать: со мной происходит что-то не то. Я не знаю, что, но это ненормально. Это опаснее, чем я думала, мне не стоит продолжать игру, о которой я ничего не знаю. Но я так не сказала. Потому что я же всесильная, бесстрашная красоточка, у которой все всегда получается. Мы посмеялись, я покурила, рывком пободрев, поехали к психологу. Ее очень насторожила моя сонливость после обеда. Про то, что я забыла курить, я даже не упомянула. Но обсуждать было толком нечего – толпа растерянных людей, тупой орущий тренер, короткие перерывы, схемки без смысла, «правила».
А дальше то, обо что я всегда спотыкаюсь, пересказывая всю херню. Я помню время до обеда – были какие-то упражнения на то, чтобы говорить друг другу правду, оценивать друг друга и говорить это в лицо. Я помню обед – в нашей группе из 5 человек была Марьяна, журналистка с музыкального телеканала, красивая взрослая девица. Она сказала, что ее бесит тренинг, что ей ничего не дают эти упражнения – а обращение тренера унизительно. Я помню внезапное раздражение после ее слов – как она смеет так говорить, демотивировать остальных? Я удивилась этим мыслям и этому раздражению. Потом из зала заорали, что перерыв закончен, и я, дожевывая булку, поплелась садиться. Что было дальше – Я НЕ ПОМНЮ. Я НЕ ПОМНЮ. Мне очень страшно до сих пор, но я не помню.
Хвостик этого дня и следующие два – сплошная чернота. Я помню отрывки. Помню, что я лежу на полу зала и плачу – и плачут рядом. Помню, что была игра – красное-черное – и я знала правильный ответ, но не смогла переубедить команду. Тренер сказал мне: ты боишься ответственности, тебе важно быть правой внутри, а неуспех остальных тебя не волнует, ты ужасный человек. Я разрыдалась. Я помню чужие слова в моем рту – я очень чувствительна к речи, очень хорошо чувствую ее ткань – и во время одного из перерывов в середине своей фразы я замолчала: потому что я говорила не свои слова. Я помню ледяной ужас от этого – но дальше опять провал. Я помню, как Марьяна на третий день встала и сказала – мне очень стыдно, что я жила в отрицании, теперь я вижу истину про себя и про мир, спасибо вам. Она была предпоследней, кого накрыло. Последним был мужик-армянин, лет сорока, с плохим русским. Вообще в зале были 50 человек, совершенно разные – офисные сотрудники, богема, люди со своими бизнесами, домохозяйки, несколько инженеров – и к вечеру третьего дня накрыло всех. Такое прекрасное и болезненное чувство единства. Я помню, что их всех очень любила. И что на третий день я сижу на стуле и думаю – надо встать и сказать, что у меня скрытая камера между сиськами. Стыдно врать таким замечательным людям. Я должна встать и сказать: я журналист. Я пришла разоблачать вас, но сейчас я вижу, что вы меняете мир к лучшему. Они простят меня. И я не встала – не потому, что боялась за судьбу проекта. А потому, что боялась, что меня выгонят. И я не узнаю, что дальше, не стану сильной, не изменюсь сама.На четвертый вечер в кабинете психолога я доказывала ей и журналисту, что мы все неправильно поняли. Что эти люди дают в руки инструмент, с помощью которого можно изменить свою жизнь и помочь другим. А те, которые самоубиваются – слабые, застрявшие в своей прежней жалкой жизни. Аня смотрела с ужасом. Я чувствовала себя правой, просто окутанной правотой. Глубоко под этим чувством была настоящая я, которая, скорчившись, орала от ужаса. Я несла эту чушь полтора часа – а потом у меня потекли слезы. И я продолжала говорить и улыбаться.И психолог сказала – на пятый день ее отпускать нельзя, я ее не вытащу, это уже пиздец далеко зашло. И на пятый день – заключительный день тренинга — я сидела в монтажке с журналистом и вяло думала, как бы мне улизнуть. Потому что на пятом дне обещали дать новые жизненные ориентиры вместо старых – а мне бы такие очень пригодились. Мне было очень стыдно подводить ребят – там делали такую штуку про взаимную ответственность, ставили в пары и объясняли, что если один уходит с тренинга, уходит и его партнер. Моим партнером был парень-топ-менеджер лет 35, такой стеснительный бровастый красавец – и мне было очень грустно, что из-за меня он лишится очень важных знаний.Через 15 минут после начала тренинга мне начала звонить моя куратор. Журналист взял трубку и сказал, что если она еще раз наберет этот номер, что если вообще кто-то из их ебучей конторы наберет этот номер, к ним придут менты и прокуратура. Потом уже я сама не брала трубки.
Через неделю мне стало легче. Я слушала объяснения психолога про транс как уязвимое состояние мозга в момент перегрузки информацией и кивала. Ну да, вот такая хуйня, ну окей, случилось. Ко второй неделе я обнаружила, что ничего из того, что меня радовало – работа, любимые книги, любимая музыка, прогулки, еда, секс, друзья, любимая – ничего из этого не вызывает ни одной эмоции. Все мои цели и мечты – то, ради чего я жила – обессмыслились. Я пожила неделю в абсолютной пустоте, как в скафандре. Потом туда начало заползать отчаяние и апатия. Отчаяния было все меньше, апатии – все больше.Психолог прописала антидепрессанты, они не подошли – дикие побочки. Я перестала их пить. Я помню, как я начала бояться темноты. Оставаться одна в квартире. Умереть во сне. Это были не мои страхи – я всю жизнь боялась одних ебучих пауков, но они пришли и остались. Страхи множились – я помню, как не могла дойти до метро от съемной квартиры: мне казалось, что все прохожие смотрят на меня и чего-то хотят. Потом я перестала вставать с кровати. Аня водила меня в ванну мыться, приносила в постель еду, следила, чтобы я не забывала пить. Иногда я начинала плакать – но слезы лились как вода, не приносили ни облегчения, ни боли.Я помню, как я впервые подумала – если доползти до окна, все кончится. Эта мысль была таким светом, спасительным островом. Она возвращалась. Но я уже ничего не хотела достаточно сильно, даже умереть, я была не способна на сверхусилие. Между мной и балконом было ровно три метра и одна дверь. Доползти до балкона сил не было, тело было ватным. Потом я сообразила, что наша квартира на пятом этаже и, если я выкинусь, я могу не умереть и все продолжится, только меня положат в психушку. О психушке у меня было тогда представление, что там лежат человеческие отбросы, попасть туда – хуже, чем умереть. Для того, чтобы умереть наверняка, мне нужно было подняться на девятый этаж. Но тоже не наверняка, блядь – прямо под окнами деревья, они могут смягчить падение. Значит, надо ехать и искать новостройки. Но это было невозможно, примерно как полет на луну. Когда отчаяние – его тень – возвращалась, я плакала от того, что не могу себя убить. Случались дни, когда мне легчало. Тогда я, как заводной человечек, шла на работу. Работать я не могла – я открывала вордовский файл со старой статьей и типа читаю-пишу. Именно на работе у меня впервые случились слуховые галлюцинации, скучные и жуткие – мне казалось, что кто-то хлопает в ладоши.Однажды я сидела в планерочном зале и смотрела в стенку. Мимо меня прошла Вика Ивлева и что-то сказала в своей обычной манере, как-то зло пошутила. У меня потекли слезы. Я сидела как деревянный чурбан, ничего не чувствовала и не могла перестать плакать.
Мимо шел Соколов, замглавреда, которого вы все весело проклинаете сейчас. Он психиатр по образованию. Он постоял, посмотрел на меня. Взял за руку, завел в кабинет, посадил на стул. Посмотрел еще. И спросил: Лена, ты была в секте?Понимаете. Если бы он спросил, как я себя чувствую, я бы сказала – хорошо. Потому что это был автоматический ответ. Если бы он спросил, почему я плачу, я бы сказала – меня обидела Ивлева. Если бы он спросил, все ли у меня в порядке в жизни, я бы сказала – да. Потому что я правда считала, что у меня все в порядке. Я жила в квартире, с девушкой, у меня была работа, у меня ничего не болело. Я просто слышала, чего нет, боялась темноты и взглядов людей и хотела перестать быть.Но он спросил очень конкретный вопрос, самый точный.И я сказала: да, я была. Он спросил еще, я ответила. Я рассказала всю эту историю. И сказала, что мне очень жаль, но я не смогу написать статью, потому что я ничего не помню, а с техникой мы лажанули – видео почти нет, на аудио только шумы и мой голос. Он сказал: хорошо, про статью поговорим потом.На следующий день меня вызвал Муратов. В кабинете сидел он, Соколов и мой редактор Нугзар Микеладзе – сейчас его нет в живых. Муратов начал очень мягко говорить, что они записали меня ко врачу. И завтра Лена Рачева меня туда проводит. И я, в соплях, в слезах, со слуховыми галлюцинациями, с планом убить себя – я начала на них орать. Я орала: как вы смеете? Вы что, думаете, что я – сумасшедшая? Какое вы имеете право – думать обо мне так?
На следующий день Лена повела меня ко врачу. Это была Клиника неврозов на Шаболовке. Лена нервничала и шутила, мне было все равно. Мы посидели у регистратуры, потом меня пригласили в кабинет. Врач приемного отделения был очень уставшим, вымотанным мужиком лет 40. Он расспросил меня про секту и про мое состояние. Когда речь зашла про суицидальные мысли, он сказал – я этого не слышал, ты этого не говорила. Мы не госпитализируем сюда людей с суицидальными намерениями, у нас нет реанимации.Я сказала: в смысле — госпитализировать? Вы что, хотите положить меня в больницу?Он сказал: Да, и немедленно. У тебя очень тяжелое состояние.Я заплакала. Он спросил, почему я плачу. Я сказала, что я не хочу быть психом, потому что психи – ущербные слабые люди, а я не такая.Я помню, как он побелел. Положил ручку на стол, несколько раз вдохнул и выдохнул. И сказал: Я работаю в психиатрии 15 лет. Мои пациенты – самые храбрые люди, которых я знаю. Им не на что опереться – даже на себя, но они ведут битву с болезнью каждый день – и побеждают, и я помогаю им побеждать. Ты не смеешь, не имеешь права так говорить о них.Потом он успокоился. И сказал: Ты не слабая. Ты какая угодно, но ты не слабая. Потому что ты жива.
Меня госпитализировали. Я провела там 1,5 месяца – меня собрали по кусочкам обратно. Мой лечащий врач сейчас у меня в друзьях на фейсбуке – он может придти в комментарии, если захочет. С тех пор у меня еще три раза случались депрессивные эпизоды – депрессия возвращается в 60% случаев, к сожалению. Но я уже знала, что это и как с ней обходиться. Я знала, что я сильная, и что эта мразь меня не убьет. Что я в этой битве не одна.
Собрали ли меня до конца – наверное, нет. Часть меня не вернулась. Я хорошо ощущаю эти провалы внутри. Все, что я любила до этого, немного полустерто, скорее отпечаток, чем настоящее. Но с тех пор у меня было 10 лет жизни, хорошие 10 лет, и много другого любимого и значимого в нее пришло.
Тот фильм – не вышел. Когда я выздоровела, моим самым страшным страхом стало то, что кто-то про это узнает. Потому что все, я не смогу работать, кто всерьез отнесется к девушке, которой мозги промыла секта и которая попала в психушку? Пиздец же. Я посмотрела исходники и запретила использовать все, где было мое лицо. Журналист написал статью. Тренинговый центр закрыли. Этот тренер открыл другой – и продолжает набирать людей.
Я никогда не написала эту историю. Потому что я боялась. Боялась за свою карьеру, за свою репутацию. Сейчас я повзрослела и понимаю, что карьера и репутация сами по себе ничего не стоят. Если ты не используешь их для того, чтобы делать то, во что веришь. Вчера, когда ко мне в комментарии приходили неуязвимые люди, которые смеялись над Олегом – выжившим парнем из групп смерти, над Мурсалиевой, которая тащит эту ебучую тему под перекрестным огнем, над Соколовым, который продолжает долбить СК, надо мной, которая как дура разбиралась в международной практике и интервьюировала антропологов, вместо того чтобы присоединиться к ржущей тусовочке, над Мартыновым, который решил поговорить о том, где границы свободы и общего блага в этой истории (больше всего жутких комментариев получил он, пиздец, люди, что с вами), я хорошо это поняла. Я хорошо это поняла, потому что сама была такой в 21 год, когда весело шла в секту с камерой между сисек – потому что нет ничего, что может сломать замечательную сильную меня, потому что я неуязвима.
Неуязвимых нет. Я думала закрыть комментарии под этим постом. Но я не буду, наверное – просто начну банить все живое по настроению. Поэтому, если вам надо попрактиковаться в неуязвимости, а также обсудить, какая я сумасшедшая тварь – идите на собственные странички или в предыдущий пост, там полная свобода.Все.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *