Пушкин о религии

Огромное счастье для русской классической литературы в том, что начало ей положил гений великого Пушкина — гений жизнерадостный, сугубо земной, не тронутый мистицизмом и религиозными иллюзиями, ге­ний, по выражению Горького, «психически здоровый и оздоровляющий». Благодаря этому вся последующая русская литература получила ярко выраженный реали­стический, атеистический отпечаток.

Это всегда радовало поборников прогресса и приво­дило в ярость мракобесок, охранителей самодержавного правопорядка. «Посмотрите! — восклицал архиепископ одесский и херсонский преосвященный Никанор, высту­пая в церкви Новороссийского университета в день 50-й годовщины смерти Пушкина. — Посмотрите, до него все наши лучшие писатели — Ломоносов, Державин, Карам­зин, Жуковский — были истинные христиане. С него же, наоборот, лучшие писатели стали прямо и открыто со­вращаться в язычество… Даровитейшие, самые модные из писателей взывают к общественному перевороту… Помолимся, да сгонит господь эту тучу умственного омрачения, нагнанную отчасти и предосудительным при­мером поэта…»

У рясоносных защитников алтаря и царского престо­ла были все причины метать громы и молнии против Пушкина и при жизни его, и долгие десятилетия после смерти. Вся его жизнь, поэта и мыслителя, все богатей­шее творческое наследие провозглашают и утверждают идеи добра, справедливости, свободы — свободы от все­го, что угнетает человека, ставит на колени, в том числе и от духовных уз, от «мглы предрассуждений», от «предрассудков вековых», от «ложной мудрости», как называл Пушкин религию.

Атеизм Пушкина — неотъемлемая часть его мате­риалистического мировосприятия, его здорового нравст­венного облика. И весьма существенная. Нельзя забы­вать, что Пушкин жил и творил в мрачную эпоху, когда официальная религия — православие — была прочной уздой, державшей в рабстве трудящиеся массы, когда безбожие и богохульство карались как тягчайшее пре­ступление. Какое же богатырское мужество надо было иметь, чтобы через всю жизнь пронести верность свобо­долюбивым идеалам, см’ело провозглашать их каждой написанной и напечатанной строкой!

Пушкин всегда был безбожником. Воспитанный в семье, весьма равнодушной к религии, еще в детстве приобщившийся к идеям французских просветителей, зачитывавшийся Вольтером, вдохнувший в Царскосель­ском лицее свободолюбивого и антирелигиозного «лицей­ского духа», Пушкин очень рано определил для себя от­ношение к религии, к духовенству, к «священным» кни­гам. Это явственно отразилось уже в первых его стихо­творных опытах. В 14 лет он пишет шутливую по форме, антирелигиозную по сути поэму «Монах». В первое уви­девшее свет стихотворение «К другу стихотворцу» вклю­чает едкую и остроумную, несомненно восходящую к на­родному анекдоту басню о лицемерии религиозной мо­рали. «Городок», «Бова», «Тень Фонвизина», «Из письма к В. Л. Пушкину» — в этих и многих других лицейских стихах Пушкин так или иначе выражает свое отрица­тельное, насмешливое отношение к религии, ее догмам, ее служителям.

Пушкинский атеизм не просто умозрительное, рацио­налистическое отрицание бога, а часть материалистиче­ского восприятия окружающего мира — мира матери­ального, в котором для бога не остается места.

Вот юношеская «Элегия». Поэт, будто бы в предчув­ствии смерти, прощается с миром:

Прости, светило дня, прости, небес завеса,

Немая ночи мгла, денницы сладкий час,

Знакомые холмы, ручья пустынный глас,

Безмолвие таинственного леса…

Это материальный, земной мир, об уходе из него скорбит поэт. И никаких мыслей о божестве, о его власти над жизнью и смертью человека, об утешении веры. На­оборот: «вера тихая меня не утешала». Поэт ясно со­знает, что такое смерть: «хладная могила», «сумрак роковой», «ничтожества спокойный мрак», «вечная тьма». Скорбная минута прощания с жизнью не освещена для него верой в потустороннее бытие: «последний взор моих очей луча бессмертия не встретит», «тихий дух умрет в изнеможенье». «Дух умрет» — умрет бессмертная, божественная, по учению церкви, душа! Поэт начисто от­рицает важнейшие религиозные представления о душе, о загробном воздаянии.

В послелицейские, преддекабристские, годы в Петер­бурге и в ссылках мужает вольнолюбивая, гражданст­венная муза Пушкина, осмысленнее, активнее, целена­правленнее становятся и его атеистические убеждения. Поэт глубже осознает социальную роль религии как по­собницы тиранов в угнетении народа. «Мои элегии пи­саны против религии и правительства», — сообщает он одному из друзей. В свободолюбивых стихах этого периода рядом с призывами к ниспровержению тронов стоят и гневные строчки против охраняющих их алтарей. Трон и алтарь, «неправедная власть» и «мгла предрассужде­ний», религия — вот главные враги свободы. «Насчет небесного царя, а иногда насчет земного» — так опре­деляет сам Пушкин точный адрес своей политической сатиры, достигающей вершины гневной, бунтарской силы в известном четверостишье:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Ядовитые эпиграммы на архимандрита Фотия, бо­гохульные ноэли, гимн человеческому разуму «Вакхиче­ская песня», полное скрытого смысла «Послание цензо­ру» и откровенно антирелигиозное и революционное по­слание В. Л. Давыдову, лирическая «Птичка» и поэти­ческие «Подражания Корану», кощунственные шутки «Христос воскрес», «Десятая заповедь», «Письмо к Ви-гелю» и знаменитая «Гавриилиада» — эти и еще многие произведения той поры вышли из-под пера зрелого, глу­боко и смело мыслящего атеиста.

В «Гавриилиаде» Пушкин с убийственным вольтеров­ским сарказмом издевается над богом, который в его изображении оказывается, по сути, вовсе и не нужным («не правил он ничем — и без него все шло своим по­рядком»), высмеивает самые основополагающие догматы христианского вероучения — о первородном грехе, о непорочном зачатии Христа. Насколько меткими были сатирические стрелы «Гавриилиады», свидетельствует хотя бы донесение полковника Бибикова шефу жандар­мов Бенкендорфу о том, что Пушкин «нападает с опас­ным и вероломным оружием насмешки на святость ре­лигии, этой узды, необходимой для всех народов, а осо­бенно для русских».

Интересно стихотворение этого периода «Свободы сеятель пустынный», которое сам Пушкин назвал «по­дражанием басне умеренного демократа Иисуса Хри­ста». В нем ярко выражена несостоятельность религиоз­ных нравственных поучений, не способных принести освобождение угнетенным народам. Тот, кто глубже за­думается над этим стихотворением, поймет, что как раз евангельская проповедь и превращает людей в бессло­весное стадо, которое «должно резать или стричь».

Важным этапом формирования атеистического миро­воззрения Пушкина стало его пребывание в Одессе. От­сюда он писал одному из друзей: «…Беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единст­венный умный афей, которого я еще встретил. Он испи­сал листов 1000, чтобы доказать, что не может сущест­вовать разумного существа, творца и вседержителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмер­тия души».

Пушкина ссылают в Михайловское, причем в допол­нение к обычному полицейскому надзору был установ­лен еще и надзор по духовному ведомству. Эта ссылка- не только два года напряженных творческих трудов, но и дальнейшие раздумья над проблемами религии, беседы с духовными лицами, внимательное чтение религиозной литературы. Об этом с особым умилением рассказывают те, кто поверил усиленно насаждавшейся церковниками легенде, будто грешивший в юности богохульством Пуш­кин в зрелых годах обрел веру в бога. По этой легенде, сосланный в Михайловское Пушкин, потрясенный печаль­ным примером декабристов, наконец раскаялся в своих заблуждениях, возлюбил царя небесного (а заодно и земного, нового самодержца — Николая II и стал право­верным христианином, даже воспел свою веру в бога во многих стихах.

На самом же деле Пушкин, читая в Михайловском «священные» книги, все больше утверждался в мысли, что они всего лишь поэтические памятники. Он ходил в церкви, в монастыри, на ярмарки и проникался народ­ным, стихийно-атеистическим духом, так замечательно переданным впоследствии в «Сказке о попе и о работнике его Балде». Пушкин здесь убедился, как глубоко коре­нится «в нашем народе презрение к попам и равноду­шие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как меж­ду нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного», и пришел к выводу, которого не изменил до конца жизни: «Религия чужда нашим мыс­лям и нашим привычкам, к счастью…»

В бумагах, писанных в Михайловском, сохранился интересный отрывок, который пушкинисты условно на­звали «Создание мира». Это — материалистическое по своей сущности, поэтическое переложение библейской легенды о сотворении мира, причем из этой легенды исключен… бог. Такая «безбожная», откровенно анти­религиозная полемика со «священным писанием» харак­терна для Пушкина, для которого в материальном мире не было места для бога.

В Михайловском Пушкин размышлял о социальной роли религии, ее значении в истории русского народа. Печатью этих раздумий ярко отмечен написанный здесь «Борис Годунов», а позже они отразились в «Истории Пугачева», в неоконченной «Истории Петра».

В последние годы жизни Пушкин много раздумывал и над нравственной стороной религии. В «священной истории», в «житиях святых» он искал сюжеты и образы для своих произведений. Об этих раздумьях и поисках свидетельствуют и лирические стихотворные циклы 30-х годов, и публицистические, критические статьи, и на­броски незаконченных произведений, и многочисленные письма, и дневниковые записи, и журнал «Современник», который Пушкин издавал в течение последнего года сво­ей жизни, и обширная подборка специальной литературы в его библиотеке.

Интерес Пушкина к религии несомненен. Но за этим интересом мы не находим того, что делает человека верующим, — веры в бога. Это интерес поэта, интерес историка, социолога, этнографа, лингвиста, и нет ни од­ного стихотворения, ни одного прозаического произведе­ния, ни одной статьи, ни одного даже частного письма, где Пушкин представал бы перед нами как человек, верящий в бога. Да, он умел — и гениально умел — проникать в душевный мир верующего, передавать его мысли и чувства. Передавать, но не сливаться с изобра­жаемым — в этом все дело. Герой, изображенный художником, и сам художник — ведь не одно лицо, даже если этот герой — «я» лирического стихотворения. И когда такой герой восклицает, к примеру: «Туда б, в заоблачную келью, в соседство бога скрыться мне!», то вряд ли правомерно делать из этого вывод, что напи­савший это поэт и вправду верит, будто бог обитает за облаками, и всерьез намерен уйти в монастырь. Вдум­чивый анализ приводит к выводу, что все, даже самые «религиозные» стихотворения Пушкина, такие, как «Про­рок», «Странник», «Отцы пустынники и жены непороч­ны», «Мирская власть», вовсе не свидетельствуют о том, что к концу жизни Пушкин уверовал в бога.

Советская литературоведческая наука начисто раз­венчала легенду о религиозности Пушкина, о «блудном сыне» Пушкине, вернувшемся якобы в лоно церкви. И ошибочны утверждения, которые и сейчас еще порой можно встретить в нашей литературе, — будто Пушкин «не был последовательным атеистом», будто у него в этом вопросе были «колебания» (правда, тут обычно до­бавляют «отдельные»). Конечно, Пушкин не был и не мог быть атеистом в нашем смысле слова — марксист­ским атеистом, но он был атеистом — и атеистом после­довательным!- в том смысле, что в бога не верил, всем своим творчеством отвергал религию.


Один из моих друзей высказал мысль, что Пушкин был материалистом.
Так кем же был Пушкин?
Он был для своего времени весьма образованным человеком своего круга, гениальным поэтом, и просто обладал определенным темпераментом и соответствующим складом характера. И как у большинства подобных ему людей, его убеждения не были чем-то застывшим и однозначным. Иногда он мог выдать нечто, что граничило с богохульством или даже переступает его грань – первое, что приходит на ум:
«… Усталая Мария
Подумала: «Вот шалости какие!
Один, два, три! — как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и богу».»
Правда, сам Пушкин, похоже, считал, что «шутка, вдохновенная сердечною веселостью и минутною игрою воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие».
Как это воспринимали современники? Думаю, по-разному. Вяземский, например, посылая Тургеневу отрывок из «Гавриилиады» написал: «Пушкин прислал мне одну свою прекрасную шалость». Хотя, конечно, кому-то эта шалость не казалось ни прекрасной, ни безвинной.
В 1828 году по доносу дворовых отставного штабс-капитана Митькова, имевшего у себя список «Гавриилиады», митрополит Серафим (Глаголевский) довел до сведения правительства о существовании поэмы. После этого началось дело по распоряжению Николая I.
На допросе Пушкин поначалу отрёкся от авторства, приписал его покойному к тому времени Д. П. Горчакову. Но после новых допросов написал письмо Николаю I. Письмо не сохранилось, но в 1951 году найдена его копия (относительно ее подлинности ведутся споры), в ней Пушкин признается в авторстве и раскаивается, всё так же датируя поэму 1817 годом:
«Будучи вопрошаем Правительством, я не почитал себя обязанным признаться в шалости, столь же постыдной, как и преступной. — Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя, объявляю, что Гаврилиада сочинена мною в 1817 году. Повергая себя милосердию и великодушию царскому есмь Вашего Императорского Величества верноподданный Александр Пушкин. 2 октября 1828. С. Петербург».
Как бы там ни было, следствие, начавшееся в июне, было прекращено 31 декабря того же года резолюцией Николая I: «Мне дело подробно известно и совершенно кончено». Царь простил поэту эту «шалость».
В творчестве поэта можно найти массу стихов, которые при желании можно толковать, как свидетельство «веры Пушкина», так и его «безверия».
В мае 1817 г. на выпускном лицейском экзамене по русской словесности 17-летний Пушки прочитал свое стихотворение «Безверие»:
Имеет он права на ваше снисхожденье,
На слезы жалости; внемлите брата стон,
Несчастный не злодей, собою страждет он.
Кто в мире усладит души его мученья?
Увы! Он первого лишился утешенья!
Лишенный всех опор отпадший Веры сын
Уж видит с ужасом, что в свете он один,
И мощная рука к нему с дарами мира
Не простирается из-за пределов мира:
Тревожится его безверия мученье.
Он Бога тайного нигде, нигде не зрит,
С померкшею душой Святыне предстоит,
Холодный ко всему и чуждый к умиленью,
С досадой тихому внимает он моленью.
«Счастливцы! — мыслит он, — почто не можно мне
Страстей бунтующих в смиренной тишине,
Забыв о разуме и немощном и строгом,
С одной лишь верою повергнуться пред Богом!»
Напрасный сердца крик! Нет, нет! не суждено
Ему блаженство знать! Безверие одно,
По жизненной стезе во мраке вождь унылый,
Влечет несчастного до хладных врат могилы.
И что зовет его в пустыне гробовой —
Кто ведает? Но там лишь видит он покой.
дух отрицания слишком часто одолевал его.
Значит ли это, что 17-летний поэт так действительно думал?
Есть мнение, что прочесть на выпускном экзамене оду, посвященную опровержению безверия, Пушкину пришлось по прямому приказу лицейского начальства в наказание за его атеистические высказывания.
Да, Пушкин ходил в церковь, молился, причащался, исповедовался и писал Давыдову:
«Я стал умен и лицемерю:
Пощусь, молюсь и твердо верю,
Что бог простит .мои грехи,
Как государь — мои стихи.
Говеет Инзов, и намедни
Я променял Вольтера бредни
И лиру, грешный дар судьбы,
На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.
Однако гордый мой рассудок
Меня порядочно бранит,
А мой ненабожный желудок.
Причастья вовсе не варит.
Еще б, когда эвхаристия
Была бы, например, лафит
Иль кло д’вужо, тогда, ни слова,
И то подумать, так смешно, —
С водой молдавское вино.
Но я молюсь и воздыхаю,
Крещусь, не внемлю сатане,
А все невольно вспоминаю,
Давыдов, о твоем вине —
Вот эвхаристия другая,
Когда и мы, и милый брат,
Перед камином надевая
Демократический халат,
Спасенья чашу наполняли
Беспенной мерзлою струей.
И за здоровье тех и той
До дна, до капли выпивали…
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет,
Ужель надежды луч исчез?
Но нет! — мы счастьем насладимся.
Кровавой чаши причастимся —
И я скажу — Христос воскрес».
В марте 1924 года в перехваченном жандармами письме Пушкина из Одессы он писал: «Читал Шекспира и Библию, святой дух иногда мне по сердцу, по предпочитаю Гете и Шекспира. Ты хочешь знать, что я делаю: пишу пестрые строки романтической поэмы и беру уроки чистого Атеизма. Здесь англичанин глухой философ, единственный умный Атей (атеист), которого я еще встретил у англичанина . Он исписал листов тысячу, чтобы доказать невозможность бытия разумного существа, творца и вседержителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастью, более всего правдоподобная». За что поэт, насколько я знаю, и загремел в ссылку в деревню.
С другой стороны, вроде бы в разговоре об атеистах, услышав от Жуковского, что между ними много фанатиков, Пушкин сказал насмешливо: «Я часто задаюсь вопросом, чего они кипятятся, говоря о Боге? Они яростно воюют против Него и в то же время не верят в Него. Мне кажется, что они даром теряют силы, направляя удары против того, что, по их же мнению, не существует».
Сторонники атеизма и материализма Пушкина также весьма любят, приводит такие строки:
«Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим».
Но насколько я помню, это был перевод кого-то из французов.
С другой стороны, есть много стихов, которые можно трактовать теистическим образом, например:
Отец людей, Отец Небесный,
Да имя вечное Твое
Святится нашими устами,
Да придет Царствие Твое,
Твоя да будет воля с нами,
Как в небесах, так на земли,
Насущный хлеб нам ниспосли
Твоею щедрою рукою.
И как прощаем мы людей,
Так нас, ничтожных пред Тобою,
Прости, Отец, Твоих детей.
Не ввергни нас во искушенье,
И от лукавого прельщенья
Избави нас.
К тому же, известно, что Пушкин был чрезвычайно суеверен, можно ли суеверного человека счесть материалистом?Tags: Пушкин, атеизм, вера, верующий, материализм, поэзия, религия

Был ли Пушкин религиозным человеком? Каким было его отношение к русскому духовенству и православной церкви, а также к христианству и к религии вообще? Верил ли он в бессмертие души и в Провидение? Исследование этих вопросов сопряжено с немалыми трудностями. Как известно, современники видели в Пушкине «чистого» Поэта и, как Баратынский, были удивлены, обнаружив в нем не только гениального поэта, но и глубокого мыслителя. Кроме того, на протяжении жизни взгляды Пушкина, в том числе и на религию, изменялись. Наконец, в современных российских условиях эта тема приобрела чрезвычайно щекотливый характер, мешающий непредвзятому, объективному исследованию: как это не раз бывало в прошлом, Пушкин опять превратился в объект идеологической конфронтации, но если раньше в нем видели революционера и атеиста, то теперь его часто превращают в глубоко верующего православного христианина.

После краха советской системы в России были заново опубликованы работы о Пушкине русских религиозных философов и иерархов православной церкви, появились десятки книг и статей, проводились конференции и «чтения», цель которых состояла в доказательстве того, что Пушкин был глубоко верующим православным поэтом. На этом фоне выделяются серьезные и прекрасно аргументированные работы Б. Васильева, Г. Лесскиса, И. Сурат и прежде всего многочисленные книги и статьи В. Непомнящего 1. Стройность и непротиворечивость концепции, глубокое и тонкое прочтение произведений Пушкина, блестящее знание его творчества, темпераментное и живое изложение – все это делает Непомнящего признанным лидером «религиозно-православного» направления, которое, по моим наблюдениям, доминирует в современной пушкинистике. Действительно, кроме весьма примитивной книги Б. Марьянова 2, содержательного исследования С. Кибальника 3 и отдельных беглых критических замечаний С. Бочарова и В. Вацуро, я не обнаружил ничего, что противостояло бы этому направлению. Исключение составляет острая статья Б. Сарнова 4, в которой автор полемизирует с В. Непомнящим, И. Сурат и А. Солженицыным как главным идеологом «православного» направления в современной русской общественной мысли. Как это ни странно, нет серьезных исследований на тему «Пушкин и религия» и в советской пушкинистике. Между тем, хотя В. Непомнящему и его сторонникам принадлежит несомненная заслуга введения в научный и публицистический оборот проблем, связанных с религиозностью Пушкина, и глубокого их истолкования (думается, что в пылу полемики Б. Сарнов это недооценивает), выводы этих исследователей, на мой взгляд, вовсе не бесспорны. Более того, они мне представляются во многом односторонними и потому в значительной степени упрощающими мировосприятие Пушкина 5. Поэтому дальнейшее обсуждение этой проблемы представляется мне актуальным и оправданным.

В «Слове о благих намерениях» В. Непомнящий признает, что при изучении творчества Пушкина нельзя «замалчивать одно, ретушировать другое, изо всех сил педалировать третье» 6, что, к сожалению, нередко встречается в работах современных «православных» пушкинистов. Признает он и то, что «мало у Пушкина годных для «православной публицистики» деклараций, да и те, что есть <…> могут быть часто истолкованы, скорее, в плане философического размышления или культурной позиции, чем личного исповедания». Более того, «»житейские» и «теоретические» суждения Пушкина на христианские темы, его творческие поступки (по-видимому, речь идет о его произведениях. – Ф. Р.) могут быть, с ортодоксально-церковной точки зрения, странны, не очень грамотны, порой предосудительны» 7. Тем не менее В. Непомнящий утверждает, что мировосприятие Пушкина выражается не в этих «суждениях» и «творческих поступках», а в общем «духе» его творчества: «…голова его может думать порой одно, а у гения сказывается совсем другое…», ибо первое принадлежит «мирскому, земному интеллекту», а второе – «небесному дару» 8. На этом основании исследователь утверждает, что Пушкин – «гений православного народа», что православие, в отличие от католичества и протестантизма (атеизм, ислам, иудаизм, буддизм и пр. вообще не в счет), – это «единственно истинная вера» и что Россия – единственный «оплот истинного христианства». Отсюда следует вывод об уникальном месте Пушкина (и России в целом) не только в русской, но и в мировой культуре, которая, начиная с эпохи Возрождения, отклонилась от правильного пути и создала секулярную, материалистическую цивилизацию, обреченную на вырождение и гибель.

Оставляя в стороне православно-романтическую историософию, я хочу в этой статье показать, что хотя отношение Пушкина к русскому духовенству и церкви, к христианству и вообще к религии действительно изменилось в последние годы его жизни, элементы античного и романтического мировосприятия у него сохранялись, да и с наследием Просвещения он распрощался вовсе не до конца. По моему мнению, хотя Пушкин действительно стал русским национальным поэтом, это не значит, что он отверг европейское культурное наследие и стал ортодоксально верующим православным христианином.

ЭВОЛЮЦИЯ ОТНОШЕНИЯ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

К ПУШКИНУ И ЕЕ ПРИЧИНЫ

Не секрет, что Пушкин принадлежал к той части образованного русского дворянства 1820 – 1830-х годов, которое было вполне секуляризованным и относилось к церкви равнодушно. Конечно, он исполнял церковные обряды, как того требовали российские законы, но вероятнее всего, особенно в юности, неохотно и в минимальной степени. К тому же, как известно, в Кишиневе Пушкин был членом весьма радикальной масонской ложи «Овидий». Положение отчасти изменилось в 1824 году после истории с известным письмом Кюхельбекеру (?), в котором он писал о том, что «берет уроки чистого афеизма». Будучи сосланным в Михайловское под духовный надзор священника, Пушкин должен был соблюдать осторожность и аккуратно выполнять церковные обряды. Это, однако, не изменило его отношения к церковности, о чем свидетельствует письмо Жуковскому от 7 марта 1826 года, где он писал: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный (курсив мой. – Ф. Р.), я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» 9. Ситуация обострилась после того, как Николай I освободил его из ссылки и поставил под еще более строгий надзор, так что Пушкину приходилось строго исполнять не только придворные, но и церковные обязанности и тщательно следить за своими устными и письменными высказываниями, чтобы не вызывать подозрений в нелояльности и вольнодумстве, которые сохранялись вплоть до его смерти.

Тем не менее есть основания предполагать, что он по-прежнему оставался нецерковным человеком. В своей переписке с друзьями и знакомыми, принадлежавшими к тому кругу, к которому принадлежал и он сам, Пушкин никогда не упоминает о церкви. Судя по всему, он не испытывал потребности в общении с представителями духовенства 10. Единственный человек, в письмах к которому у Пушкина часто встречаются церковные выражения, – это его жена, которая, как и ее семья, по-видимому, была гораздо более набожной, чем он. Пушкин с этим считался и соблюдал приличия, тем более что он знал, что его письма к жене перлюстрируются. Впрочем, в одном из писем жене он признавался: «Я мало Богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас» (3 августа 1834 года). Неудивительно, что он сам называл себя «посредственным христианином». Правда, в последние годы жизни его отношение к церкви стало меняться, о чем свидетельствуют и некоторые его стихи и статьи (об этом ниже), и то, что после смерти матери он купил себе место на кладбище Святогорского монастыря, и, наконец, то, что перед смертью он послал за священником и причастился святых тайн. Тем не менее Николай I (и не только он) до конца подозревал Пушкина в религиозном вольнодумстве. В своей записке умирающему поэту царь настаивал на том, чтобы тот встретил смерть как верующий христианин, а позже, в разговоре с Жуковским, заметил: «…мы насилу довели его до смерти христианской…» 11. Следует признать, что у Николая I были основания для подобных подозрений: Пушкин в жизни никогда не был олицетворением христианских добродетелей. Об этом свидетельствуют и его образ жизни в юности, и воспоминания современников, и, что еще важнее, признания самого поэта, наиболее красноречивыми из которых являются «Воспоминание» (1828), «Напрасно я бегу…» (1836) и ряд других стихотворений конца 1820-х – начала 1830-х годов.

В своем равнодушном отношении к церкви и церковной обрядности Пушкин был далеко не одинок. А. Панченко справедливо замечает, что в жизни и Онегина, и Ленского, и даже «русской душою» Татьяны, которые представляют российское культурное дворянство начала XIX века, церковь не играла существенной роли. «Обозревая поэтические ландшафты и поэтические интерьеры романа, петербургские или деревенские, мы не найдем ни храма, ни иконы», – пишет он и продолжает: «…судя по «Евгению Онегину», человек пушкинского круга предстает перед нами в плаценте религиозного и церковного равнодушия. Нелояльности к православию он не выказывает, усердия не выказывает тоже. Это характерно и для других сочинении поэта, если их персонажи принадлежат к тому же кругу» 12.

Конечно, такое положение не могло радовать Церковь, но она была вынуждена так или иначе мириться с равнодушием культурного дворянства к религии. Пушкин, однако, представлял особый случай. Хотя он был всего лишь титулярным советником, в глазах всех образованных людей он был великим поэтом, и поэтому Церковь обращала на него особое внимание. Это внимание при жизни и даже долгое время после смерти Пушкина было далеко не дружественным. И дело тут не только в злополучном письме об «афеизме» и не только в «Гавриилиаде», за которую Пушкин извинялся перед Николаем I. Многие пастыри Церкви до самой смерти поэта подозревали его в тайном либерализме и вольнодумстве. Еще в Кишиневе архимандрит Ириней грозил Пушкину доносом за богохульство; в Михайловском за Пушкиным присматривал игумен Святогорского монастыря Иона. Но особенно отличился петербургский митрополит Серафим, который сначала инициировал «дело» о «Гавриилиаде», испортившее Пушкину много крови, потом, через пять лет после благополучного окончания этого «дела», оказался единственным членом Российской академии, кто голосовал против избрания Пушкина в академики, и, наконец, уже после смерти поэта сделал все возможное, чтобы его похороны прошли как можно более незаметно, поскольку с догматической точки зрения участие в дуэли считалось попыткой самоубийства или убийством и приравнивалось к смертному греху.

Обычно, говоря об отношении Церкви к Пушкину при его жизни, ссылаются на «Ответ» чрезвычайно влиятельного московского митрополита Филарета на стихотворение Пушкина «Дар напрасный, дар случайный» (1828). В. Непомнящий пишет, что это был «не выговор, даже не поучение (?), а совет, увещание, тихая подсказка <…> Стихи святителя <…> тронули Пушкина глубоко не только мудростью, точностью в «диагнозе» духовного недуга <…> но <…> как поступок именно «христианина», и именно «русского епископа»» 13, как будто ни католический, ни протестантский епископы по определению не могли бы совершить подобного поступка. «Ответ» Филарета действительно представляет собой нечто необычное, но для того, чтобы лучше оценить его, надо вспомнить, каким человеком был этот выдающийся иерарх православной церкви и какими были его идейные позиции.

Многие современники, в том числе и Пушкин, видели в Филарете замечательного проповедника и богослова, человека с сильным и независимым характером, но вместе с тем властного и нетерпимого. Он был убежденным консерватором, отрицательно относился к светской культуре и был готов с ней примириться лишь при условии ее подчинения Церкви, то есть превращения ее в средство пропаганды православия как единственно верного учения, соответствующего духу русского народа и интересам российского государства. Исходя из этого, он настоял на удалении священника Г. Павского от обязанностей воспитателя наследника престола, обвинив его в протестантизме, и резко критиковал «немецких лжеистолкователей Библии». Его влияние было решающим в работе Комиссии по разработке цензурных уставов 1828 года, благодаря которым, как пишет А. Дмитриев, «духовная цензура, получив право контролировать печатные издания, заняла подобающее ей место судьи русской умственной жизни» 14. Филарет также сыграл решающую роль в организации идеологического контроля Церкви над системой народного просвещения: школьные программы и учебники утверждались, как правило, только после его одобрения. Неудивительно, что в 1860-е годы он скептически высказывался относительно реформ Александра II, в частности возражал против участия Церкви в процессе освобождения крестьян. Если ко всему этому добавить, что, по словам митрополита Антония (Храповицкого), у Филарета было «довольно черствое сердце», что даже В. Непомнящий признает, что он пользовался «репутацией человека сурового и жесткого» 15, а также то, что он находил крамолу даже у Крылова и, по воспоминаниям А. Никитенко, жаловался в 1834 году Бенкендорфу на Пушкина за упоминание в «Онегине» галок на крестах московских церквей, видя в этом оскорбление святыни, то вряд ли его «Ответ» Пушкину может быть воспринят как «тихая подсказка» и выражение «мудрой терпимости». Это была скорее достаточно строгая и не терпящая возражений нотация. В свете этого пушкинское стихотворение «В часы забав иль праздной скуки» вовсе не выглядит как начало диалога между светским писателем и церковным иерархом. Такой диалог и не мог состояться – слишком различным было общественное положение поэта и всесильного митрополита 16. Непомнящий вменяет в заслугу Филарету то, что тот не наказал Пушкина за «Дар напрасный» (как остроумно заметил Сарнов, ссылаясь на слова из современного анекдота: «А ведь мог бы и полоснуть»), и он по-своему прав. Но и преувеличивать доброжелательность Филарета по отношению к Пушкину тоже, по-видимому, не стоит: вполне можно предположить, что Филарет своим «Ответом» хотел, вразумив великого поэта, поставить его дар на службу Церкви так же, как Николай I хотел поставить его на службу государству.

Отношение Церкви к Пушкину начало меняться только в 1880-е годы после известной речи Достоевского. Благодаря «Беседе» архиепископа Никанора (Бровковича), опубликованной в 1887 году, в церковных кругах начала складываться концепция Пушкина как «блудного сына». Впервые на высоком уровне признавалось, что Пушкин был гениальным поэтом, но вместе с тем указывалось, что, как писал преосвященный Никанор, он «не только нечисто мыслил и чувствовал, но и поступал, и не только поступал, мыслил и чувствовал, но и высказывал свои мысли и чувства, стремления и поступки прелестными стихами», что делало их особенно опасными для верующих. «Этого мира, – продолжал Никанор, – он был певец, угодник и раб столько же, как другого мира враг и отрицатель» 17. И если Пушкин все же заслужил, с точки зрения этого иерарха, прощение, то за то, что он, как библейский блудный сын, в конце концов вернулся в лоно Церкви: покаялся и умер христианином.

Окончательно Церковь приняла Пушкина как христианского поэта в 1899 году, когда во время торжеств, связанных со столетием со дня его рождения, Пушкин был официально объявлен величайшим национальным поэтом. Это не значит, что концепция Пушкина как «блудного сына» Церкви была забыта; напротив, она была усвоена и развита и деятелями Церкви, и русскими религиозными философами первой половины XX века, но в ней были переставлены акценты и внесены существенные изменения. Новый, подход Церкви к оценке личности и творчества Пушкина был впервые сформулирован митрополитом Антонием (Храповицким) в его «Слове пред панихидой о Пушкине» и позже сделался традиционным. Если раньше подчеркивались «грехи» Пушкина, то теперь они были справедливо признаны не столь уж серьезными, тем более что впоследствии он их искупил, а его юношеские богохульства и вольтерьянство стали рассматриваться как следствия пагубного влияния секуляризованного светского общества, к которому принадлежал поэт.

  1. Васильев Б. А. Духовный путь Пушкина. М., 1994; Лесскис Г. А. Пушкинский путь в литературе. М., 1993; Сурат И. Пушкин: биография и лирика. М., 2000; Непомнящий В. Пушкин. Избранные работы 1960 – 1990-х годов. В 2 тт. М., 2001.
  2. Марьянов Б. М. Крушение легенды. Против клерикальных фальсификаций творчества А. С. Пушкина. Л., 1985.
  3. Кибальник С. А. Художественная философия Пушкина. СПб., 1993.
  4. Сарнов Б.»…И где опустишь ты копыта?» // Вопросы литературы. 1994. Вып. IV.
  5. Особое место занимает книга В. Д. Сквозникова «Пушкин. Историческая мысль поэта» (М., 1999). Сквозников разделяет и по-своему развивает многие идеи русских христианских философов и культурологов XX века, в частности Г. П. Федотова, но вместе с тем избегает крайностей, характерных для работ Непомнящего и его сторонников. То же самое можно сказать и об интересной статье Сергея Давыдова «Пушкин и Христианство» // Записки русской академической группы в США / Transactions of the Association of Russian-American Scholars in the USA. 1992 – 1993. T. 25. С 67 – 94.
  6. Непомнящий В. С. Указ. соч. Т. П. С. 399.
  7. Там же. С. 397, 398.
  8. Там же. С. 398.
  9. Все цитаты из произведений Пушкина приводятся по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. Л., 1978, с указанием тома и страниц в тексте.
  10. Л. Краваль в заметке «Пушкин и преподобный Серафим» вслед за С. Булгаковым высказывает удивление и сожаление о том, что, хотя от Болдина, где Пушкин жил в 1830 и 1833 годах, до Дивеева, где в Саровском монастыре жил преподобный Серафим, было всего 65 верст, у Пушкина ни разу не возникло желания с ним встретиться, он «не взалкал благословения святого старца» (Духовный труженик. А. С. Пушкин в контексте русской культуры. СПб., 1999. С. 51). Чтобы исправить это «недоразумение», Краваль предполагает, что Пушкин все же тайно виделся с Серафимом, и в качестве доказательства приводит мотив «видения» в «Родрике» («Чудный сон мне Бог послал»). Эти соображения могут вызвать только недоумение.
  11. Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. Исследование и материалы. М., 1987. С. 147.
  12. Панченко А. М. Пушкин и русское православие. Статья первая // Русская литература. 1990. N 2. С. 39, 41.
  13. Дар. Русские священники о Пушкине. М., 1999. С. 510.
  14. Духовный труженик. С. 136.
  15. Дар. С. 510
  16. Могут возразить: а разве пушкинское стихотворение «В часы забав иль праздной скуки» не начало диалога поэта с Церковью? В. Непомнящий убедительно отвергает версию о встречах Пушкина с Филаретом и о существовании черновика последней строфы стихотворения, где Филарет упоминается по имени. Проводя параллель с «Пророком», он высказывает мысль о том, что «В часы забав иль праздной скуки» обращено не к Филарету, а через его голову – к Богу. Эта мысль представляется мне верной. Правда, вызывает недоумение следующее признание Непомнящего: «На стихотворении и в самом деле лежит печать сиюминутности, совсем не характерная для Пушкина…» (Дар. С. 513). Сарнов тоже усматривает в стихотворении «В часы забав…»»чрезмерную гладкость» и отчасти «выспренность», а также «чрезмерную патетичность», которые, по его мнению, свидетельствуют о частичной «неподлинности выраженного в них чувства»(Сарнов Б. Указ соч. С. 76). Правы ли они, сказать трудно, потому что оценочные суждения – дело вкуса. Принимая во внимание историю создания этого стихотворения, действительно нельзя не заподозрить в нем элемент «этикетности». С другой стороны, обращает на себя внимание перекличка пушкинского ответа Филарету со стихотворением «В начале жизни школу помню я», написанным в том же 1830 году. Сопоставление этих стихотворений, насколько мне известно, не проводилось, но оно позволяет согласиться со Сквозниковым, полагающим, что «В часы забав…» – это «высокая медитативная лирика, а вовсе не стихотворение «на случай»»(Сквозников В. Д. Указ соч. С. 150).
  17. А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1996. С. 186, 189.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Уже подписаны? Авторизуйтесь для доступа к полному тексту.

В творческом наследив знаменитых писателей особое место занимают «сквозные» темы, проходящие через всю их жизнь. Изучение этих тем имеет исключительную важность, ибо в этом случае в особом единстве предстают художник, его эпоха и культура этой эпохи. Именно так обстоит дело с вольтеровской темой у Пушкина.

Есть еще по меньшей мере два обстоятельства, обязывающие к ее внимательному рассмотрению.

Во-первых: вольтеровская тема занимает видное место в творчестве Пушкина. Имя французского писателя встречается на страницах «юбилейного» шестнадцатитомника не менее 250 раз; более 110 раз упоминаются его произведения. Разумеется, такой критерий условен, но если из всей массы упоминаний о писателях оставить лишь наиболее выразительные, законченные, то мы увидим, что соотношение, в общем, не изменилось: Вольтер входит в десяток наиболее упоминаемых Пушкиным авторов. Можно утверждать, что Вольтер действительно пребывал в мыслях Пушкина с самой ранней юности и до смерти (последняя запись о нем – в январе 1837 года).

Во-вторых, в наши дни всякий, кто занимается гуманитарными науками, не может не считаться со стремительным возрастанием авторитета пушкинских оценок. Наследие Пушкина – историка, философа, критика – все чаще служит серьезным аргументом в дискуссиях. Поэтому очень важно объективно представить отношение Пушкина к такому крупному явлению в жизни Европы и России, каким был Вольтер.

Тем досаднее то обстоятельство, что одна из наиболее решительно предпринятых попыток рассмотреть проблему «Пушкин и Вольтер» в своих результатах оказалась весьма далека от объективности. Имеется в виду книга П. Заборова «Русская литература и Вольтер. XVIII – первая треть XIX века» (Л., 1978), автор которой утверждает, что «восприятие вольтеровского наследия в русской литературе можно представить, лишь обратившись непосредственно к ней – ив первую очередь к творчеству Пушкина» (стр. 174). Однако именно в отношении Пушкина П. Заборову меньше всего далась эта задача. Пятнадцать страниц его книги, посвященных данной проблеме, преподносят взгляды Пушкина вне мотивации, вне контекста меняющихся убеждений поэта. Создается лишь иллюзия подлинной картины. Идиллическая восторженность и почитание – всячески акцентированы; разочарование, негативные оценки – всячески смягчены. Вехи, отмечающие различные этапы в развитии отношения Пушкина к Вольтеру, не расставлены. В результате исчезает главное – процесс нравственного, философского, политического созревания Пушкина, отражающийся в динамике этого развития.

Попробуем по мере сил представить, что же было на самом деле.

Да, годы отрочества и юности Пушкина проходят, по всей видимости, «под знаком» Вольтера. В четырнадцать-пятнадцать лет поэт не раз вводит его образ в свои стихи как образ старшего единомышленника, единоверца, у которого он ищет поддержки, опоры («Монах», «Бова», «Городок»). Какова общая вера? Смех, ум, искусство – Мом, Минерва, Феб…

В эти же годы делается попытка всерьез освоить проблематику Просвещения. 10 декабря 1814 года в лицейском дневнике запись: «Вчера написал я третью главу Фатама, или Разума человеческого:Право естественное…» В центре творческого внимания – одно из основных понятий, выработанных философией XVIII века. И рядом: «Поутру читал Жизнь Вольтера».

Одновременно – замыслы комедии, поэмы. Написана известная эпиграмма «Угрюмых тройка есть певцов», которую некоторые исследователи считают переделкой из Вольтера.

Идет активнейший рост Пушкина как мыслителя, художника, полемиста. Один из ориентиров в этом процессе – Вольтер.

* * *

В первой половине 1820-х годов Пушкиным по разным поводам ведется настоящая пропаганда Вольтера.

В письме к Вяземскому (около 21 апреля 1820) Пушкин порицает П. Катенина за «авторскую спесь», «литературные сплетни в интриги» и замечает, что в XVIII столетии «ссора Фрерона и Вольтера занимала Европу, но теперь этим не удивишь». Таким образом, Вольтеру не ставится в вину то, за что так достается поэту-современнику. Что позволено Юпитеру…

В заметках 1822 года по русской литературе XVIII века (о них речь впереди) поэт оправдывает славословия Вольтера по адресу Екатерины II.

В неоконченной, неопубликованной в то время статье того же года о прозе Пушкин, обосновывая тезис «точность и краткость – вот первые достоинства прозы», замечает: «Вольтер может почесться лучшим образцом благоразумного слога. Он осмеял в своем Микромегасе изысканность тонких выражений». Снова упомянут Вольтер – старший единомышленник, наставник. На этот раз – в профессиональной сфере литературы1.

Но и в области истории Вольтер – учитель и пример. В 1824 году Пушкин пишет из Одессы Вяземскому: «Если первенство чего-нибудь да стоит, то вспомните, что Вольтер первый пошел по новой дороге и внес светильник философии в темные архивы истории».

Правда, одно обстоятельство этих лет заставляет призадуматься, так ли однозначны пушкинские оценки. В примечании к первой главе «Онегина» Пушкин говорит об ошибке Вольтера, приписавшего изгнание Овидия гневу Августа якобы из-за связи поэта с дочерью императора Юлией. И называет это мнение неосновательным. Заметка на первый взгляд написана в объективном тоне. Но так ли здесь все просто? 2Известно, с каким сочувствием воспринимал Пушкин поэзию Овидия, сосланного римским императором в те же места, куда сам Александр Сергеевич попал по воле императора российского. Кишиневская ссылка неразрывно связала размышления о судьбе Овидия с мыслями о собственной судьбе. Имя римского поэта не раз встречается в стихах из ссылки; Пушкин предпринимает поездку в предполагаемые места пребывания Овидия – Измаил, Аккерман. Об Овидии упоминается в «Цыганах», «Онегине». Как отмечает А. Формозов, Пушкин не переставал и в дальнейшем интересоваться историей мест своей первой ссылки, и в частности приобретал для «позднейшей петербургской библиотеки» книги, где речь идет о Молдавии, об Овидии3. Все это было не случайно. «В собственной участи своей он любил находить некоторое сходство с судьбой римского поэта-изгнанника»4.

Однако при внешнем сходстве их судеб было и известное различие, не позволявшее довести сравнение до конца. Пушкин был сослан за политические стихи, за образ мыслей и действий, демонстративно враждебный самодержавию.

А Овидий?

В ранние годы Пушкин еще верит авторитетам, в том числе Вольтеру, связывавшему изгнание римского поэта с его отношением к Юлии, но через два года взгляд меняется:

…наука страсти нежной,

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии…

Указана конкретная причина: Овидий сослан как автор «Науки любви», что, по-видимому, весьма близко к истине5. Но здесь обращает на себя внимание эпитет «мятежный», совершенно не подходящий к жизни Овидия.

Комментируя позднее эти строки «Онегина» и перечеркивая версию о связи Овидия и Юлии, Пушкин одновременно подвергает сомнению и вторую версию – о ссылке за любовную поэзию: «Прочие догадки ученых – не что иное, как догадки». «Поэт сдержал свое слово, и тайна его с ним умерла». И это несмотря на мнение самого Овидия, который называет среди причин своего изгнания «Науку любви». Что касается другой причины, то это – некий «проступок», относительно которого сам Овидий или теряется в догадках, или боится говорить.

«Гипотез о том, в чем состоял «проступок» Овидия, за пять с лишком веков филологической науки накопилось столько, что недавний обзор их занял довольно толстую книгу… При этом в разные эпохи любопытнейшим образом преобладали варианты разных гипотез… Трезвый ХК век смещает интерес с романтического аспекта событий на политический: Овидий пострадал за то, что участвовал в заговоре (или хотя бы знал о нем), который будто бы организовали против Августа Юлия и Эмилий Павел с целью возвести на престол Агриппу Постума»6.

«Мятежный»»век» Овидия… Не появляется ли эта фактическая неточность у Пушкина под влиянием только что названного нового мнения, смещающего события в политический аспект? Мнения, еще больше сближавшего опальных поэтов, но повторять которое было бы неосторожно7. Тут кстати вспомнить, что масонская ложа, в которую был принят Пушкин, из-за которой, по его мнению, были запрещены все ложи в России (чем он гордился), именовалась «Овидий».

Если предположить, что к 1823 году Пушкин принял тот взгляд на причину опалы Овидия, который был вообще в духе XIX века, то критика им Вольтера приобретает менее безобидное звучание. В самом деле: Овидий – жертва политического режима, брат Пушкина «по музе, по судьбам» – это одно, а Овидий – жертва собственного легкомыслия и беспутства – это совсем иное.

Любопытно и другое. Вольтер не был единственным авторитетом, «скрывавшим» в течение какого-то времени от Пушкина «подлинного» Овидия (так, Пушкин хорошо знал статью П. Свиньина о Молдавии, в которой также говорилось о ссылке Овидия из-за Юлии8). Однако упрек получает не кто-либо, а именно Вольтер.

Итак, ореол Вольтера-историка тускнеет: вероятно, с точки зрения молодого Пушкина, «подмена Овидиев» не могла быть простительной.

* * *

К 1827 году, насколько можно судить по дошедшим до нас материалам, намечается значительное изменение тона. Исчезает восторженность, появляются критические мотивы.

Вот один из набросков этого года: «Tout les genres sont bons hors l’ennuyeux <все жанры хороши, кроме скучного>»… Эта шутка Вольтера служит основанием поверхностной критики литературных скептиков; но скептицизм во всяком случае есть только первый шаг умствования». В этом замечании – первый, полускрытый еще упрек Вольтеру: неосмотрительная шутливость порождает скепсис, а тот – низкий уровень критики.

В том же году на полях статьи Вяземского об Озерове Пушкин оставляет ряд замечаний. Один из поводов для спора – Вольтер.

Вяземский: «Обязанность его (трагика. – А. С.) и всякого писателя есть согревать любовию к добродетели и воспалять ненавистию к пороку… Вольтер, поражая Зопира и щадя Магомета, не был ни гонителем добродетели, ни льстецом порока».

Пушкин (возле первой фразы): «Ничуть. Поэзия выше нравственности – или по крайней мере совсем другое дело».

Против фразы о Вольтере, подчеркнув ее: «Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? разве одна их поэтическая сторона».

В пушкинской интерпретации проблемы исчезает почва для оценки творчества Вольтера с позиций нравственности. Пройдет немного времени – точка зрения поэта не останется неизменной и нравственная оценка Вольтера получит свое место. Но и тогда Пушкин разойдется с Вяземским.

* * *

С 30-х годов хорошо прослеживается неотвратимое разочарование Пушкина в былом кумире.

В 1832 году, начиная статью о В. Гюго, Пушкин спорит с Вольтером по поводу представлений о прекрасном в искусстве. Он отказывает Вольтеру в эстетическом значении. Вот этот отрывок: «Всем известно, что французы народ самый антипоэтический. Лучшие писатели их, славнейшие представители сего остроумного и положительного народа, Montaigne, Voltaire, Montesquieu Лагарп и сам Руссо, доказывали, сколь чувство изящного было для них чуждо и непонятно (в автографе статьи стояли следом слова, зачеркнутые поэтом: «Вольтер, кроме Расина и Горация, кажется, не понял ни одного поэта». – А. С). Если обратим внимание на критические результаты, обращающиеся в народе и принятые за литературные аксиомы, то мы изумимся их ничтожности и несправедливости. Корнель и Вольтер, как трагики, почитаются у них равными Расину…» Это уже прямые упреки в адрес «орла»: Вольтер лишен чувства изящного, лишь по несправедливости популярных представлений он приравнен к Расину как трагик.

С идейными заслугами Вольтера Пушкин обращается еще строже. В 1834 году в незаконченной статье «О ничтожестве литературы русской» он помещает следующие строки: «Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Уже подписаны? Авторизуйтесь для доступа к полному тексту.

«Животворящие святыни!
Земля была б без них мертва.
Без них наш тесный мир – пустыня,
Душа – алтарь без Божества.»
А.С.Пушкин

Нельзя быть причастным к русской истории без глубокого ощущения духовного единства со своим народом. А духовное единство после крещения Руси ковалось под знаменами Православия, без него невозможно представить тысячелетний процесс собирания и укрепления российского государства.

«Мы обязаны монахам нашей историей, следовательно, просвещением», – писал Пушкин в «Исторических записках». Он отчетливо видел ведущую роль Церкви в деле просвещения и нравственного воспитания народа, хранящего в душе «страх Божий» за отступления от христианских заповедей. Его ранняя мудрость и ощущение истории удивляют, а слова о том, что «Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», поражают точностью и дальновидностью.

Несмотря на юношеское увлечение вольтерьянством и греческой мифологией, в Пушкине рано поселились обостренные чувства близости к народу и монархии, в его душе жила любовь в евангельском духе, поэт признавался, что читал Библию «от доски до доски».

«Зрелость и самобытность его воззрений на русскую историю изумляла его друзей и современников… Пушкин видел Россию до глубины. Он видел ее по-русски. А видеть по-русски – значит видеть сердцем», — писал выдающийся историк и философ И.А.Ильин.

«Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви», — писал Пушкин. Христианская позиция насквозь пронизывает его непревзойденное творчество и его совестливую жизнь. Трудно представить силу и мощь пушкинского проникновения в жизненное пространство, если уже два века его стихи «глаголом жгут сердца людей».

Все лучшее и благодатное в Пушкине имеет уходящую в православие религиозную основу. Его поэзия способна воспитывать и оживлять религиозный инстинкт возвышенной тоской по совершенству, по «горним обителям», куда устремлялась его муза.

По свидетельству дружившего с Пушкиным польского поэта А.Мицкевича, человека религиозного, Пушкин так углублялся в рассуждения по религиозным вопросам, как и не снилось его современникам.

Убеждением Пушкина был наказ русскому народу, переданный потомкам словами Гринева из «Капитанской дочки»:

«Молодой человек, если записки мои попадут в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения общественных нравов без всяких насильственных потрясений».

Его персонажи следуют патриархальным семейным добродетелям, православному отношению к браку, скрепленному священным церковным таинством. Несмотря на любовь к Онегину, Татьяна остается верна мужу, а Марья Кирилловна сохраняет верность венчальной клятве и не бросается вслед за освободившим ее Дубровским. Сам поэт пострадал и умер за честь семейного очага.

Пушкин и Новый Завет

Все творчество Пушкина говорит о его близком знакомстве с библейскими сюжетами, содержание которых сделалось темой многих стихов. Знаменитое стихотворение «Пророк» написано по содержанию книги библейского пророка Исайи, а слова Пушкина о Новом Завете глубоки и прочувствованы:

«Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применимо ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира: из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицей народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного, но книга сия называется Евангелием, и таковая ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие».

Так сказать про Евангелие мог только глубоко верующий человек, душа и сердце которого проникнуты божественным светом евангельской Христовой любви. Безбожному двадцатому веку и стремящемуся определить свою религиозно-нравственную идентичность веку двадцать первому предстоит вернуться на круги своя, поучиться у Пушкина любви, «священному ужасу» и умению быть настоящим гражданином, который «ни за что на свете не захотел бы переменить отечества, ни иметь другой истории, как истории наших предков такою, как нам Бог послал».

Всю жизнь Пушкин посещал богослужения и, по словам близкого друга Вяземского, «был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил».

Интересно отметить встречающиеся в письмах и дневниках поэта заметки о том, как он заказывал в Святогорском монастыре заупокойную литию по Байрону, «панихиду по Петре Великом», молился о повешенных декабристах, а в южной ссылке звал товарищей на пасхальную службу послушать голос русского народа в ответе на «Христос Воскресе!».

Великопостная молитва Ефрема Сирина воплотилась вдохновением Пушкина в прекрасном стихотворении «Отцы пустынники и жены непорочны», и «Отче наш» звучит его стихами:

Отец людей, Отец Небесный!
Да имя вечное Твое
Святится нашими сердцами!
Да прийдет Царствие Твое,
Твоя да будет Воля с нами,
Как в небесах, так на земли!
Насущный хлеб нам ниспошли
Твоею щедрою рукою,
И как прощаем мы людей,
Так нас, ничтожных пред тобою,
Прости, Отец, Своих детей;
Не ввергни нас во искушенье
И от лукавого прельщенья
Избави нас …

«Сохранив почти неприкосновенным весь канонический текст евангельской молитвы, Пушкин сумел передать здесь и самый ее дух, как мольбы детей, с доверием и любовью обращающих свой взор на этой земной юдоли к Всеблагому своему Небесному Отцу», — писал первоиерарх Русской Православной Церкви за границей, митрополит Анастасий (Грибановский, 1873-1965).

Во всякие времена находится немало обличителей, не видящих собственных отступлений и беззаконий, но хорошо видящих согрешения других. Такие не преминут заострить внимание на грехах Пушкина, не замечая, что все творчество мужающего поэта проникнуто угрызениями совести и горестным сожалением о совершенных падениях, о временах, когда его дар служил звукам «безумства, лени и страстей».

Когда на память мне невольно
Придет внушенный ими стих,
Я так и вспыхну, сердцу больно:
Мне стыдно идолов моих.

Поэт всегда находил мужество публично признавать свои греховные увлечения, «с отвращением читал жизнь свою», сожалея, что «свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья».

И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Это смелое признание (стихотворение «Поэт»), пронзенное тонким ощущением своего ничтожества, красноречиво свидетельствует о духовной принадлежности Пушкина к сынам православной церкви, учение которой призывает считать себя самым грешным из людей, дабы не впасть в самообольщение и самообман.

Русская святочувствительность Пушкина

Открытие памятника А.С. Пушкину. Художник С.Куклинский

Все исследователи жизни и творчества Пушкина отмечают исходящую от его духовного влияния «повышенную святочувствительность» и неподдельную русскую открытость души перед добротой, красотой и поиском возвышенного идеала. В речи на открытии памятника Пушкину в Москве (1880г.) Ф. М. Достоевский отметил в Пушкине писателя и патриота, гениально совместившего национальный патриотизм с христианским духовным мировоззрением нации. Персонажи Пушкина всегда обладают типично русскими чертами характера.

«Русское национальное самосознание проникало его насквозь. И так как оно неотделимо от православного миропонимания, то естественно, что в нем осуществился органический союз той и другой стихий; чем более он был русским по душе, тем ярче в нем сквозило сияние нашей православной культуры. Наш поэт невольно излучал из себя ее аромат, как цветок, посылающий свое благоухание к небу», — писал митрополит Анастасий к столетию гибели поэта.

Владыка Анастасий замечает, что «Пушкин в зрелом возрасте везде подходил к слову Божию именно в непосредственной младенческой простоте сердца, не искушаемый духом скептицизма, который соблазнил Толстого. Он и здесь был глубоко народен, как во всем отношении к Церкви и ее установлениям. Он воспринимает их так, как их чувствовали и воспринимали искони миллионы русских православных людей, не мудрствующих лукаво».

Поблуждав по распутьям вольнодумства и языческих пристрастий, Пушкин возвратился к простоте народной веры, привитой в детстве его знаменитой няней. Исходящий из неведомых глубин русский дух Арины Родионовны тревожил пушкинскую совесть, постепенно освобождая шаловливую, страстную музу от чуждых влияний.

Жизненный опыт, внутренние ощущения, пребывание в народной среде, размышления привели Пушкина к убеждению, что «человек нашел Бога именно потому, что он существует. Нельзя найти то, чего нет». А позициям атеистов, по воспоминаниям О.А.Смирновой-Россет, Пушкин дал такую насмешливую характеристику:

«Я часто задаюсь вопросом, чего они кипятятся, говоря о Боге? Они яростно воюют против Него и в то же время не верят в него. Мне кажется, они даром теряют силы, направляя удары против того, что, по их же мнению не существует».

Перед воздвигнутыми Пушкиным литературной, человеческой, христианской вершинами, по признанию Есенина, мы стоим «как пред причастьем», и никто за два века не придвинулся к его творческой широте, всеохватному уму, меткому слову и ощущению личной причастности к русской истории.

Продолжение следует…

Рекомендуем также:

  • «Изучая гения». Любопытные факты из жизни и творчества А. С. Пушкина
  • Предотвращенная дуэль Пушкина
  • Выборг – как попасть в средние века без машины времени
  • Мансийские легенды — Гора мертвецов

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *