Рассказ из записок охотника тургенева

Иван Сергеевич Тургенев

БЕЖИН ЛУГ

Был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго. С самого раннего утра небо ясно; утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем. Солнце — не огнистое, не раскаленное, как во время знойной засухи, не тускло-багровое, как перед бурей, но светлое и приветно лучезарное — мирно всплывает под узкой и длинной тучкой, свежо просияет и погрузится а лиловый ее туман. Верхний, тонкий край растянутого облачка засверкает змейками; блеск их подобен блеску кованого серебра… Но вот опять хлынули играющие лучи, — и весело и величава, словно взлетая, поднимается могучее светило. Около полудня обыкновенно появляется множество круглых высоких облаков, золотисто-серых, с нежными белыми краями. Подобно островам, разбросанным по бесконечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко прозрачными рукавами ровной синевы, они почти не трогаются с места; далее, к небосклону, они сдвигаются, теснятся, синевы между ними уже не видать; но сами они так же лазурны, как небо: они все насквозь проникнуты светом и теплотой. Цвет небосклона, легкий, бледно-лиловый, не изменяется во весь день и кругом одинаков; нигде не темнеет, не густеет гроза; разве кое-где протянутся сверху вниз голубоватые полосы: то сеется едва заметный дождь. К вечеру эти облака исчезают; последние из них, черноватые и неопределенные, как дым, ложатся розовыми клубами напротив заходящего солнца; на месте, где оно закатилось так же спокойно, как спокойно взошло на небо, алое сиянье стоит недолгое время над потемневшей землей, и, тихо мигая, как бережно несомая свечка, затеплится на нем вечерняя звезда. В такие дни краски все смягчены; светлы, но не ярки; на всем лежит печать какой-то трогательной кротости. В такие дни жар бывает иногда весьма силен, иногда даже «парит» по скатам полей; но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной, и вихри-круговороты — несомненный признак постоянной погоды — высокими белыми столбами гуляют по дорогам через пашню. В сухом и чистом воздухе пахнет полынью, сжатой рожью, гречихой; даже за час до ночи вы не чувствуете сырости. Подобной погоды желает земледелец для уборки хлеба…

В такой точно день охотился я однажды за тетеревами в Чернском уезде, Тульской губернии. Я нашел и настрелял довольно много дичи; наполненный ягдташ немилосердно резал мне плечо; но уже вечерняя заря погасала, и в воздухе, еще светлом, хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца, начинали густеть и разливаться холодные тени, когда я решился наконец вернуться к себе домой. Быстрыми шагами прошел я длинную «площадь» кустов, взобрался на холм и, вместо ожиданной знакомой равнины с дубовым леском направо и низенькой белой церковью в отдалении, увидал совершенно другие, мне не известные места. У ног моих тянулась узкая долина; прямо, напротив, крутой стеной возвышался частый осинник. Я остановился в недоумении, оглянулся… «Эге! — подумал я, — да это я совсем не туда попал: я слишком забрал вправо», — и, сам дивясь своей ошибке, проворно спустился с холма. Меня тотчас охватила неприятная, неподвижная сырость, точно я вошел в погреб; густая высокая трава на дне долины, вся мокрая, белела ровной скатертью; ходить по ней было как-то жутко. Я поскорей выкарабкался на другую сторону и пошел, забирая влево, вдоль осинника. Летучие мыши уже носились над его заснувшими верхушками, таинственно кружась и дрожа на смутно-ясном небе; резво и прямо пролетел в вышине запоздалый ястребок, спеша в свое гнездо. «Вот как только я выйду на тог угол, — думал я про себя, — тут сейчас и будет дорога, а с версту крюку я дал!»

Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними, далеко-далеко, виднелось пустынное поле. Я опять остановился. «Что за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда зашел? Так далеко?.. Странно»! Теперь опять нужно вправо взять».

Я пошел вправо, через кусты. Между тем ночь приближалась и росла, как грозовая туча; казалось, вместе с вечерними парами отовсюду поднималась и даже с вышины лилась темнота. Мне попалась какая-то неторная, заросшая дорожка; я отправился по ней, внимательно поглядывая вперед. Все кругом быстро чернело и утихало, — одни перепела изредка кричали. Небольшая ночная птица, неслышно и низко мчавшаяся на своих мягких крыльях, почти наткнулась на меня и пугливо нырнула в сторону. Я вышел на опушку кустов и побрел по полю межой. Уже я с трудом различал отдаленные предметы; поле неясно белело вокруг; за ним, с каждым мгновением надвигаясь, громадными клубами вздымался угрюмый мрак. Глухо отдавались мои шаги в застывающем воздухе. Побледневшее небо стало опять синеть — но то уже была синева ночи. Звездочки замелькали, зашевелились на нем.

Что я было принял за рощу, оказалось темным и круглым бугром. «Да где же это я?» — повторил я опять вслух, остановился в третий раз и вопросительно посмотрел на свою английскую желто-пегую собаку Дианку, решительно умнейшую изо всех четвероногих тварей. Но умнейшая из четвероногих тварей только повиляла хвостиком, уныло моргнула усталыми глазками и не подала мне никакого дельного совета. Мне стало совестно перед ней, и я отчаянно устремился вперед, словно вдруг догадался, куда следовало идти, обогнул бугор и очутился в неглубокой, кругом распаханной лощине. Странное чувство тотчас овладело мной. Лощина эта имела вид почти правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько больших, белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над нею небо, что сердце у меня сжалось. Какой-то зверок слабо и жалобно пискнул между камней. Я поспешил выбраться назад на бугор. До сих пор я все еще не терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в том, что заблудился совершенно, и, уже нисколько не стараясь узнавать окрестные места, почти совсем потонувшие во мгле, пошел себе прямо, по звездам — наудалую… Около получаса шел я так, с трудом переставляя ноги. Казалось, отроду не бывал я в таких пустых местах: нигде не мерцал огонек, не слышалось никакого звука. Один пологий холм сменялся другим, поля бесконечно тянулись за полями, кусты словно вставали вдруг из земли перед самым моим носом. Я все шел и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра, как вдруг очутился над страшной бездной.

Я быстро отдернул занесенную ногу и, сквозь едва прозрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную равнину. Широкая река огибала ее уходящим от меня полукругом; стальные отблески воды, изредка и смутно мерцая, обозначали ее теченье. Холм, на котором я находился, спускался вдруг почти отвесным обрывом; его громадные очертания отделялись, чернея, от синеватой воздушной пустоты, и прямо подо мною, в углу, образованном тем обрывом и равниной, возле реки, которая в этом месте стояла неподвижным, темным зеркалом, под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька. Вокруг них копошились люди, колебались тени, иногда ярко освещалась передняя половина маленькой кудрявой головы…

Я узнал наконец, куда я зашел. Этот луг славится в наших околотках под названием Бежина луга… Но вернуться домой не было никакой возможности, особенно в ночную пору; ноги подкашивались подо мной от усталости. Я решился подойти к огонькам и в обществе тех людей, которых принял за гуртовщиков, дождаться зари. Я благополучно спустился вниз, но не успел выпустить из рук последнюю ухваченную мною ветку, как вдруг две большие, белые, лохматые собаки со злобным лаем бросились на меня. Детские звонкие голоса раздались вокруг огней; два-три мальчика быстро поднялись с земли. Я откликнулся на их вопросительные крики. Они подбежали ко мне, отозвали тотчас собак, которых особенно поразило появление моей Дианки, и я подошел к ним.

Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней, за гуртовщиков. Это просто были крестьянские ребятишки из соседних деревень, которые стерегли табун. В жаркую летнюю пору лошадей выгоняют у нас на ночь кормиться в поле: днем мухи и оводы не дали бы им покоя. Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун — большой праздник для крестьянских мальчиков. Сидя без шапок и в старых полушубках на самых бойких клячонках, мчатся они с веселым гиканьем и криком, болтая руками и ногами, высоко подпрыгивают, звонко хохочут. Легкая пыль желтым столбом поднимается и несется по дороге; далеко разносится дружный топот, лошади бегут, навострив уши; впереди всех, задравши хвост и беспрестанно меняя ноги, скачет какой-нибудь рыжий космач, с репейником в спутанной гриве.

Иван Сергеевич Тургенев

Сказки

© И. Кондрашова, иллюстрации, 2019

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2019

Сказка-притча о серебряной птице и жёлтой лягушке

Жила-была маленькая зелёная лягушка, нравом презлющая. Сидела она у подножия высокого дерева, в ветвях которого жила красивая и очень добрая птица с длинным хвостом.

Однажды лягушка сказала птице: «Желала бы я подняться на дерево и поглядеть, что оттуда, сверху, видно, да не знаю, как это сделать». Птица отвечала ей: «Я спущу тебе свой хвост, цепляйся за него, я подниму тебя на дерево».

И птица, которая была очень добра, опустила свой длинный хвост соседке. Но лягушка, прицепившись к самому красивому пёрышку, и не думала взбираться наверх, она принялась тянуть перо что было мочи.

– Эй, что ты там делаешь? – вскричала птица.

– Хочу вырвать пёрышко из твоего хвоста и сделать из него себе украшение, – отвечала лягушка и продолжала тянуть пёрышко к себе.

– Ну погоди, злодейка! – рассердилась птица и взвилась в небо, унося лягушку на своём хвосте.

– Ке-ке-кек-са! (что означает примерно: «Что там такое! Как это так?») – завопила квакушка, испугавшись не на шутку.

– Ты хотела узнать, что сверху видно, – вот и погляди!

Но лягушке было теперь не до того, и она взмолилась:

– Смилуйся! Отпусти меня на землю!

В это время птица пролетала над болотом и сказала:

– Открой рот – ты упадёшь в грязь и не расшибёшься, там тебе будет очень хорошо.

Лягушка разжала зубы и – плюх! – упала в болото.

Она и вправду не расшиблась, но болото было таким грязным, а лягушка так струсила, что из зелёной стала совсем жёлтой… И осталась такой на всю жизнь. А серебряная птица полетела к своему дереву и спела чудесную песню восходящему солнцу.

ХОТЕЛА ЛЯГУШКА ПОДНЯТЬСЯ НА ДЕРЕВО И ПОСМОТРЕТЬ, ЧТО СВЕРХУ ВИДНО, ТОЛЬКО НЕ ЗНАЛА, КАК ЭТО СДЕЛАТЬ

Степовик

У нас был сосед, человек уже немолодой, одинокий, но очень весёлый, разговорчивый, любивший рассказывать истории одну удивительнее другой. Он любил собирать нас, молодых людей, в кружок, усаживал подле себя и принимался за свои небылицы. Сам чёрт не разобрал бы, что в них было правдой, а что выдумкой. «Нет, это неправда!» – бывало, кричали мы в конце концов. А он лишь посмеивался да говорил нам: «Поживите да поглядите вокруг хорошенько, то ли ещё увидите!» Вот что он нам рассказал как-то вечером:

«Вы, верно, знаете, дети мои, бескрайние степи, что начинаются за Доном, вёрст за сто отсюда. Я часто езжу туда на охоту, ибо хоть дичи там и нет, да перепёлок – что мух. Вот однажды, в разгар сенокоса, оказался я поздно вечером в одном из этих мест и, не желая возвращаться в деревню, где блохи сожрали бы меня, решил провести ночь на одном из стогов, что, подобно огромным домам, возвышаются в эту пору вдоль Дона. Надобна лестница, чтобы на них взобраться. А взобравшись, чувствуешь себя как в раю.

Итак, я вскарабкался на один из таких стогов, волоча за собою бедного моего пса, который давился и отчаянно кашлял. Вот мы и наверху. Я расстелил свой охотничий плащ, собака моя тотчас же зарылась в сено, и мы приготовились заснуть крепким сном, ибо устали изрядно, можете мне поверить. Но прежде надо было оглядеться вокруг.

Боже, как здесь было красиво! Ночь царила везде: она зеленела внизу, синела вверху, серебрилась повсюду, а Дон – что за великолепная золотая лента, отливающая то атласом, то муаром! А какой аромат, и как поют птицы! Ибо одни горожане воображают, что ночью птицы спят. А ветер, что нежно касается ваших щёк после того, как разбудил и приласкал столько цветов!

Испустив, по примеру моего пса, глубокий вздох, я уже собирался заснуть, как вдруг услышал, что кто-то ходит по стогу… Шаги были лёгкие, почти боязливые, однако направлялись они ко мне… Я приподнялся на локте и увидел нечто, что вас удивило бы так же сильно, как и меня, а может быть, и более.

Я УВИДЕЛ ПЕРЕД СОБОЮ СИДЯЩЕЕ НА СПИНЕ СТЕПНОЙ ЧАЙКИ КРОШЕЧНОЕ СУЩЕСТВО…

Я увидел перед собою сидящее на спине степной чайки крошечное существо ростом с локоток, похожее на человека, но сделанное из тех сухих веточек, что встречаются на дорогах и которыми пользуются птицы для постройки гнёзд; на его большой голове из зелёного мха был персидский колпачок из сухой соломки. Две круглые чёрные ягодки были у него вместо глаз, и, ей-богу, казалось, он ими прекрасно видел; крючковатый корень служил ему носом, а пучок степной травы, называемой ковыль, заменял бороду. На нём была крестьянская курточка из торфа, перепоясанная на бёдрах стебельком лопуха, и он важно переставлял свои ножки, обутые в башмачки со шпорами из бересты.

Не успел я прийти в себя от удивления, как человечек спрыгнул со своего коня, передал его кулику, которого я до сих пор не заметил и который, по-видимому, исполнял роль грума, а затем приблизился ко мне, спокойно уселся и, представившись самым серебристым на свете голоском, поздоровался, после чего спросил меня, хороша ли была охота».

Капля жизни

У одного бедного мальчика заболели отец и мать; мальчик не знал, чем им помочь, и сокрушался.

Однажды кто-то и говорит ему: «Есть одна пещера, и в этой пещере ежегодно в известный день на своде появляется капля чудодейственной живой воды, и кто эту каплю проглотит, тот сможет исцелять не только недуги телесные, но и душевные немощи». Скоро ли, долго ли – неизвестно, только мальчик отыскал эту пещеру и проник в неё. Она была каменная, с каменным растрескавшимся сводом.

Оглядевшись, он пришёл в ужас: вокруг себя увидел он множество гадов самого разнообразного вида, со злыми глазами, страшных и отвратительных. Но нечего делать, он стал ждать.

Долго ждал он.

Наконец видит: на своде появилось что-то мокрое, что-то вроде блестящей слизи, и вот понемногу стала навёртываться капля, чистая, как слеза, и прозрачная. Казалось, вот-вот она набухнет и упадёт.

Но едва только появилась капля, как уже все гады потянулись к ней и раскрыли свои пасти. Но капля, готовая капнуть, опять ушла.

Нечего делать, надо было опять ждать, ждать и ждать. И вдруг увидел он, что мимо него, чуть не касаясь щёк его, потянулись кверху змеи и гады разинули пасти свои. На мальчика нашёл страх: вот-вот, думал он, все эти твари бросятся на него, вонзят в него свои жала и задушат; но он справился со своим ужасом, тоже потянулся кверху, и – о чудо! – капля живой воды упала ему прямо в раскрытый рот.

Гады зашипели, подняли свист, но тотчас же посторонились от него, как от счастливца, и только злые глаза их глядели на него с завистью.

ВОКРУГ СЕБЯ УВИДЕЛ ОН МНОЖЕСТВО ГАДОВ САМОГО РАЗНОГО ВИДА…

Мальчик недаром проглотил эту каплю – он стал знать всё, что только доступно человеческому пониманию, он проник в тайны человеческого организма и не только излечил своих родителей – стал могуществен, богат, и слава о нём пошла далеко по свету.

Самознайка

I

Жили-были два мальчика – два брата. Один из них был самоуверен и нерассудителен, другой – рассудительно-мнителен. Первого из них звали Самознайкой, так как он ни над чем не задумывался и постоянно восклицал: «О! Это я знаю… это я знаю!» Другого мы будем называть просто – Рассудительный. Это же были не настоящие их имена, а прозвища. В окрестностях, где жили мальчики, был старый, густой и заброшенный сад, и сказали им, что в этом саду есть пещера и что тот, кто найдёт её, получит клад; но, чтоб войти в неё, надо произнести два слова и чтоб каждое слово состояло из трёх слогов. Самознайка и говорит брату: «Пещера?! Какая пещера? О, я знаю, я её видел, я сейчас же пойду и найду её». Пошёл, долго искал, страшно устал и ничего не нашёл.

Здесь представлена целостная картина России, освещенная любовным, поэтическим отношением автора к родной земле, размышлениями о настоящем и будущем ее талантливого народа. Тут нет сцен истязаний, но именно обыденные картины крепостнической жизни свидетельствуют об античеловеческой сущности всего общественного строя. В этом произведении автор не предлагает нам ярких сюжетных ходов с активным действием, а большое внимание уделяет портретным характеристикам, манерам, привычкам и вкусам героев. Хотя общий сюжет все же присутствует. Рассказчик совер­шает вояж по России, но география его весьма необширная — это Орловская область. Он встречается по пути с различными типами людей, в результате чего вырисовывается картина рос­сийского быта. Тургенев придавал большое значение расположению рассказов в книге. Так появляется не простая подборка тематически однородных рассказов, а единое художественное произведение, внутри которого действуют закономерности образной взаимосвязи очерков. «Записки охотника» открываются двумя тематическими «фразами», каждая из которых включает в себя три рассказа. Сначала даны вариации на тему народного характера — «Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха», «Малиновая вода». В следующих трех рассказах развивается тема разоряющегося дворянства — «Уездный лекарь», «Мой сосед Радимов», «Однодворец Овсяников». Следующие рассказы: «Льгов», «Бежин луг», «Касьян с Красивой Мечи» — снова развивают тему народа, но в них появляются и все более настойчиво звучат мотивы разлагающегося вредного влияния крепостного права на души людей, особенно это ощущается в очерке «Льгов». В рассказах «Бурмистр», «Контора» и «Бирюк» продолжена тема дворянства, однако в резко обновленном варианте. В «Бурмист­ре», например, представлен тип помещика новой формации, здесь же дан образ барского слуги. В «Конторе» даны курьезные итоги перенесения старых дворянских привычек хозяйствования на новые формы общественных учреждений и новые типы конторских служителей из крестьян. В очерке «Бирюк» описан странный, загадочный человек, олицетворяющий собой могучие стихийные силы, которые пока неосознанно бродят в душе русского человека. В следующих далее восьми рассказах тематические фразы смешиваются, и происходит своеобразная тематическая диффузия. Однако в самом конце цикла элегическая нота двух рассказов о дворянине Чертопханове сменяется народной темой в очер­ках «Живые мощи» и «Стучит». В «Записках охотника» изображается провинциальная Россия, но ощущается мертвящее давление тех жизненных сфер, кото­рые тяготеют над русской провинцией и диктуют ей свои условия и законы. Первый рассказ данного цикла называется «Хорь и Калиныч». Автор-рассказчик знакомится с помещиком Полутыкиным, страстным охотником, который приглашает его к себе в имение, где знакомит со своими крестьянами, которых достаточно высоко ценит. Первый персонаж — Хорь, в образе которого заложен определенный типаж, довольно распространенный в народе. Хорь хорошо был знаком с практической стороной дела, в его поступках и работе просматривается здравый смысл. Он находится в положении крепостного крестьянина, хотя у него есть возмож­ность откупиться от своего барина. Его приятель Калиныч является полной его противоположно­стью. У него когдато была жена, а сейчас живет один. Охота ста­ла смыслом его жизни, давая ему возможность контактировать с природой. Герои по-разному смотрят на жизнь, воспринимают различ­ные ситуации, даже манеры их абсолютно противоположны. Автор не идеализирует крестьян. Тургенев увидел в народных типажах людей здравого смысла, трагедия которых состоит в том, что они не могут реализовать свои таланты и возможности. Хорь много видел, знал и хорошо понимал психологию людских отно­шений. «Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую умную речь русского мужика». Но читать Хорь не умел, а Калиныч — умел, но он лишен был здравого смысла. Эти противоположности в реальной жизни не противоречат друг другу, а дополняют и тем самым находят общий язык. Здесь автор выступил как зрелый мастер народного расска­за, тут определился своеобразный крепостнический пафос всей книги, изображавшей сильные, мужественные, яркие народные характеры, существование которых превращало крепостное право в позор и унижение России, в общественное явление, несовмес­тимое с национальным достоинством русского человека. В очерке «Хорь и Калиныч» характер помещика Полутыкина набросан лишь легкими штрихами, вскользь сообщается о его пристрастиях к французской кухне, а также упоминается о бар­ской конторе. Но отнюдь не случайной оказывается эта стихия. В очерке «Контора» представлены подобные французские при­страстия в образе помещика Пеночника, а разрушительные по­следствия данной стихии показаны в рассказе «Бурмистр». В данном произведении беспощадно разоблачаются разруши­тельные экономические последствия так называемой цивилиза­торской деятельности верхов. Их манера хозяйствования подры­вает основы труда крестьянина на земле. В очерке «Два помещи­ка», например, рассказывается о хозяйственной деятельности одного важного петербургского сановника, который решил засе­ять маком все свои поля, «так как он стоит дороже ржи, поэтому сеять его выгоднее». С деятельностью этого сановника перекликается хозяйствова­ние на земле помещика Пантелея Еремеевича Чертопханова, ко­торый начал перестраивать крестьянские избы по новому плану. Кроме того, приказал всех своих подданных пронумеровать и на­шить каждому на воротнике его номер. В подобных бесчинствах провинциального помещика видны другие поступки всероссий­ского, государственного масштаба. Здесь автор намекает на дея­тельность Аракчеева — организатора крестьянских военных по­селений. Постепенно в книге развивается художественная мысль о не­лепости векового крепостнического уклада. Например, в расска­зе «Однодворец Овсяников» дана история превращения неграмот­ного французского барабанщика Леженя в учителя музыки, гу­вернера, а затем и в русского дворянина. В «Записках охотника» есть рассказы, которые тяготеют к са­тире, так как в них звучит антикрепостническая тема. Например, в рассказе «Льгов» говорится о крестьянине по прозвищу Сучок, который за свою жизнь служил у господ кучером, рыболовом, поваром, актером в домашнем театре, буфетчиком Антоном, хотя его настоящее имя было Кузьма. Имея несколько имен и про­звищ, личность оказалась полностью обезличенной. Разные судьбы, сочетаясь и перекликаясь с другими, участ­вуют в создании монументального образа крепостного ига, кото­рое оказывает губительное влияние на жизнь нации. Данный образ дополняет и усиливает природа. Через всю кни­гу красной нитью проходит безжизненный пейзаж. В первый раз он появляется в очерке «Хорь и Калиныч», где упоминается об орловской деревне, расположенной рядом с оврагом. В рассказе «Певцы» деревня Колотовка рассечена страшным оврагом прямо по середине улицы. В очерке «Бежин луг» заблудившийся охот­ник испытывает «страшное чувство», попав в лощину, похожую на котел с пологими бокалами. Образ страшного, проклятого людь­ми места неоднократно появляется в повести. Пейзажи подобного рода концентрируют в себе вековые народные беды и невзгоды, связанные с русским крепостничеством. Данное произведение лишено патриархального благообра­зия, так как в нем затронут всероссийский социальный конф­ликт, а также сталкиваются и спорят друг с другом два наци­ональных образа мира, две России — официальная, мертвя­щая жизнь, и народно-крестьянская, живая и поэтическая. Кро­ме того, все герои тяготеют к двум разным полюсам — мертво­му или живому. В создании целостного образа живой России активную роль также играет природа. Лучшие герои этого произведения не про­сто изображены на фоне природы, но и выступают как ее про­должение. Таким образом достигается в книге поэтическое ощу­щение взаимной связи всего живого: человека, реки, леса, степи. Душой этого единства является личность автора, слитая с жиз­нью народа, с глубинными пластами русской культуры. Природа тут не является равнодушной к человеку, наоборот, она очень строга в своих отношениях с ним, так как она мстит ему за слиш­ком бесцеремонное и рациональное вторжение в ее тайны, а так­же за чрезмерную смелость и самоуверенность с ней. Особенность национального характера раскрывается в расска­зе «Смерть», где перечисляются трагические истории о смерти подрядчика Максима, крестьянина, мельника Василя, разночинца-интеллигента Авенира Соколоумова, старушки-помещицы. Но все эти истории объединены одним общим мотивом: перед лицом смерти в русском человеке проявляются сердечные струны. Все русские люди «умирают удивительно», так как в час последне­го испытания они думают не о себе, а о других, о близких людях. В этом заключается источник их мужества и душевной выносливости. Многое привлекает писателя в русской жизни, но и многое отталкивает. Однако есть в ней одно качество, которое автор ста­вит очень высоко, — это демократизм, дружелюбие, живой та­лант взаимопонимания, который не истребили из народной сре­ды, а только, наоборот, заострили века крепостнического права, суровые испытания русской истории. Имеется в «Записках охотника» еще один лейтмотив — музы­кальная одаренность русского народа, который впервые заявлен в «Хоре и Калиныче». Калиныч поет, а деловитый Хорь ему под­певает. Песня объединяет в общем настроении даже такие проти­воположные натуры. Песня является тем началом, которое сбли­жает людей в радостях и горестях жизни. В очерке «Малиновая вода» у персонажей есть общие черты: все они неудачники. И в конце очерка на другом берегу незнако­мый певец затянул унылую песню, которая сближает людей, так как через отдельные судьбы ведет к общерусской судьбе и род­нит тем самым героев между собой. В рассказе «Касьян с Красивой Мечи» среди полей слышен скорбный напев, который зовет в путь-дорогу, прочь от земли, где царят неправда и зло, в страну обетованную, где все люди живут в довольстве и справедливости. В такую же страну зовет героев песня Якова из рассказа «Пев­цы». Здесь поэтизируется не только пение Якова, но и та духов­ная связь, которую его песня устанавливает в очень разных по положению и происхождению персонажах. Яков пел, но вместе с ним пели и души людей, окружающих его. Песней живет весь Притынный кабачок. Но Тургенев является писателем-реалистом, поэтому он пока­жет, как такой порыв сменяется душевной депрессией. Далее сле­дует пьяный вечер, где Яков и весь мир в кабачке становятся совершенно другими. В сборнике имеются рассказы, проникнутые особым лириз­мом. Например, «Бежин луг» по изяществу резко отличается от других новелл данного цикла. Автор много внимания уделяет здесь стихии природы. Путешественник ближе к вечеру сбился с доро­ги и решил выбрать себе ночлег. Выходит на костер, горящий воз­ле реки, у которого сидят крестьянские ребятишки, пасущие коней. Охотник становится свидетелем их разговора. Он в восторге от тех народных повестей, с которыми он познакомился при этом. Интересен рассказ Кости о Гавриле, слободском плотнике, кото­рый столкнулся с русалкой. Он пошел навстречу ей, но внутрен­няя сила остановила его, он положил крест, после чего она пере­стала смеяться и заплакала, сказав: «Убиваться же тебе до кон­ца дней». Здесь сатанинская сила побеждена крестным знамени­ем, но она способна внедрить в человека печаль. Заканчиваются «Записки охотника» очерком «Лес и степь». Здесь нет героев, но есть тонкое лирическое описание природ­ной стихии, красоты природы и бытия человека в ней. Эти две противоположности не теснят, не мешают, а взаимно дополняют друг друга. И лес, и степь вызывают восторг у путешественника, они ему одновременно нравятся. Человек должен тоже гармони­чески вписаться в природу. Очерк проникнут жизнеутвержда­ющим оптимистическим настроением, так как все это важно для здорового существования людей. Таким образом, центральный конфликт данной книги сложен и глубок. Бесспорно, социальные антагонизмы здесь обрисованы довольно остро. Безусловно, бремя крепостничества ложится в первую очередь на плечи крестьянина, потому что именно ему приходится терпеть физические истязания, голод, нужду и ду­ховные унижения. Однако Тургенев смотрит на крепостное пра­во с более широкой, общенациональной точки зрения, как на яв­ление, мучительное одновременно и для барина, и для мужика. Он резко осуждает жестоких крепостников и сочувствует тем дворянам, которые сами оказались жертвами крепостнического ига. Ведь совсем не случайно пение Якова Турка вызывает из глаз Дикого Барина «тяжелую слезу». У Тургенева национально русскими чертами наделены не толь­ко крестьяне; русскими по натуре являются и некоторые поме­щики, избежавшие растлевающего влияния крепостного права. Петр Петрович Каратаев не менее русский человек, чем кресть­яне. Национальные черты характера подчеркнуты и в моральном облике Чертопханова. Он помещик, но не крепостник. Такова же Татьяна Борисовна, патриархальная помещица, но в то же время простое существо, с «прямодушным чистым сердцем». Автор видит живые силы нации как в крестьянской, так и в дворянской среде. Восхищаясь поэтической одаренностью или, наоборот, деловитостью русского человека, писатель приходит к выводу о том, что крепостное право противоречит националь­ному достоинству, и в борьбе с ним должна принять участие вся живая Россия, не только крестьянская, но и дворянская.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *