Рассказы русских писателей

В этой книге собраны самые трогательные рождественские рассказы знаменитых русских писателей – Достоевского, Куприна, Чехова, а также менее известных – Евгения Поселянина, Павла Засодимского и многих других. Предлагаем всем вместе разделить согревающую сердце рождественскую радость!

  • Федор Достоевский (1821–1881) 1

  • Антон Чехов (1860–1904) 2

  • Павел Засодимский (1843–1912) 5

  • Николай Лесков (1831–1895) 8

  • Николай Телешов (1867–1957) 18

  • Леонид Андреев (1871–1919) 20

  • Александр Куприн (1870–1938) 23

  • Клавдия Лукашевич (1859–1931) 27

  • Лазарь Кармен (1876–1920) 31

  • Николай Вагнер (1829–1907) 33

  • Евгений Поселянин (1870–1931) 38

  • Александр Федоров-Давыдов (1875–1936) 40

  • Василий Никифоров-Волгин (1901–1941) 40

  • Лев Кассиль (1905–1970) 41

  • Владимир Набоков (1899–1977) 42

  • Иван Ильин (1883–1954) 44

  • Иван Шмелев (1873–1950) 44

  • Борис Ширяев (1887–1959) 46

  • Александр Солженицын (1918–2008) 48

  • Николай Агафонов (р.1955) 49

  • Примечания 51

Составитель Татьяна Стрыгина Рождественские рассказы русских писателей

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную. Как это сделать – узнайте на нашем сайте

Если в электронной книге Вы заметили ка-кие-либо неточности, нечитаемые шрифты и иные серьезные ошибки – пожалуйста, напишите нам на info@nikeabooks.ru

Спасибо!

Серия «Рождественский подарок»

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС 13-315-2235

Федор Достоевский (1821–1881)

Дети странный народ, они снятся и мерещатся. Перед елкой и в самую елку перед Рождеством я все встречал на улице, на известном углу, одного мальчишку, никак не более как лет семи. В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьем, – значит, его все же кто-то снаряжал, посылая. Он ходил «с ручкой»; это технический термин, значит – просить милостыню. Термин выдумали сами эти мальчики. Таких, как он, множество, они вертятся на вашей дороге и завывают что-то заученное; но этот не завывал и говорил как-то невинно и непривычно и доверчиво смотрел мне в глаза, – стало быть, лишь начинал профессию. На расспросы мои он сообщил, что у него сестра, сидит без работы, больная; может, и правда, но только я узнал потом, что этих мальчишек тьма-тьмущая: их высылают «с ручкой» хотя бы в самый страшный мороз, и если ничего не наберут, то наверно их ждут побои. Набрав копеек, мальчик возвращается с красными, окоченевшими руками в какой-нибудь подвал, где пьянствует какая-нибудь шайка халатников, из тех самых, которые, «забастовав на фабрике под воскресенье в субботу, возвращаются вновь на работу не ранее как в среду вечером». Там, в подвалах, пьянствуют с ними их голодные и битые жены, тут же пищат голодные грудные их дети. Водка, и грязь, и разврат, а главное, водка. С набранными копейками мальчишку тотчас же посылают в кабак, и он приносит еще вина. В забаву и ему иногда нальют в рот косушку и хохочут, когда он, с пресекшимся дыханием, упадет чуть не без памяти на пол,

…и в рот мне водку скверную
Безжалостно вливал…

Когда он подрастет, его поскорее сбывают куда-нибудь на фабрику, но все, что он заработает, он опять обязан приносить к халатникам, а те опять пропивают. Но уж и до фабрики эти дети становятся совершенными преступниками. Они бродяжат по городу и знают такие места в разных подвалах, в которые можно пролезть и где можно переночевать незаметно. Один из них ночевал несколько ночей сряду у одного дворника в какой-то корзине, и тот его так и не замечал. Само собою, становятся воришками. Воровство обращается в страсть даже у восьмилетних детей, иногда даже без всякого сознания о преступности действия. Под конец переносят все – голод, холод, побои, – только за одно, за свободу, и убегают от своих халатников бродяжить уже от себя. Это дикое существо не понимает иногда ничего, ни где он живет, ни какой он нации, есть ли Бог, есть ли государь; даже такие передают об них вещи, что невероятно слышать, и, однако же, всё факты.

II Мальчик у Христа на елке

Но я романист, и, кажется, одну «историю» сам сочинил. Почему я пишу: «кажется», ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне все мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне Рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.

Мерещится мне, был в подвале мальчик, но еще очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. «Очень уж здесь холодно», – подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.

Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется – никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь – Господи, кабы покушать! и какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, Господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.

Николай Гарин-МихайловскийФедор СологубАнтон ЧеховРождественские истории

(сборник 4 ч.)

Предисловие от составителя

Книга, которую вы собираетесь почитать, вышла в серии «Рождественские истории». В семи книгах серии вы найдете наиболее значительные произведения писателей разных народов, посвященные светлому празднику Рождества Христова.

Под одной обложкой мы собрали рассказы и повести, были и притчи, написанные Андерсеном, Гоголем, Диккенсом, Гофманом и Лесковым, Горьким и Мопассаном.

В «Рождественских историях» вас ждут волшебство, чудесные перерождения героев, победы добра над злом, невероятные стечения обстоятельств, счастливые концовки и трагические финалы. Вместе с героями вы проникнитесь важностью добрых дел человеческих, задумаетесь о бескорыстии, о свете и милосердии, о божественном в человеке. На страницах этих книг вам откроются (или вспомнятся) истины, которыми захочется поделиться с родными, близкими и даже незнакомыми людьми накануне великого праздника.

Рождественский или святочный рассказ – это занимательный, но подзабытый нынче жанр классической литературы. Чего не скажешь о XIX веке, когда этими рассказами взахлеб зачитывалась вся Европа. Англичанин Чарльз Диккенс со своими «Рождественскими повестями» стал не только основателем жанра, но и «изобретателем Рождества». Через некоторое время в Дании внес свою лепту в чтение, расцвеченное рождественским сиянием, сказочник Ганс Христиан Андерсен – написав удивительной силы трагическую и в то же время светлую историю «Девочка со спичками».

В русской литературе рождественский рассказ успешно прижился и приобрел самобытные черты. «Русским Диккенсом» по праву называют Николая Лескова, автора целого цикла святочных рассказов. Наделяя свои произведения моральным подтекстом, элементами фантастики и веселой концовкой, Лесков все же утверждал, что «святочный рассказ, находясь во всех его рамках, все-таки может видоизменяться и представлять любопытное разнообразие, отражая в себе и свое время, и нравы». В этом жанре писали Достоевский, Чехов, Куприн. И у каждого из них ощутимо то, о чем говорил Лесков.

Дабы не ограничивать околорождественское литературное многообразие лишь святочными рассказами, мы также напомним вам о великом мистике Николае Гоголе и его повести «Ночь перед Рождеством», которая, кстати, была издана на десять лет ранее Диккенсовских повестей.

Нельзя было не включить в список для рождественского чтения притчу Льва Толстого о добром сапожнике «Где любовь, там и Бог», которую в различных пересказах и интерпретациях издают во всем мире и считают одной из настольных книг к Рождеству. Наверняка вам также будет интересно, что думают о Рождестве герои Ги де Мопассана. Удивят вас необычными рождественскими сюжетами и русские литераторы (К. Станюкович, В. Желиховская, Н. Гарин-Михайловский и др.), чье творческое наследие и сегодня заслуживает читательского внимания.

Светлого вам Рождества и увлекательного чтения!

Наталья Уварова

Николай Гарин-Михайловский
Сочельник в русской деревне

I

Нет ничего неприятнее, как запаздывать к празднику, а особенно к такому, как сочельник. У нас, у южан, елка всегда в сочельник, и с раннего детства связаны с этим вечером воспоминания тихого семейного кружка, радостей елки, этих светлых радостей, не потерявших и теперь своей прелести и, главным образом потому, вероятно, что источник их – не «я» и не эгоистические инстинкты борьбы за существование, а радость и удовольствие других.

Как ни опутывает тебя эта сеть мелких, пошлых дрязг будничной жизни, а в такой вечер все-таки отбросишь их и поживешь другою жизнью.

Сердце точно отходит, делается теплее, отзывчивее и сильнее тянет к людям.

Судьба забросила меня на север, где ни кутьи, ни елки нет в сочельник, но в своей семье я продолжаю строго придерживаться обычаев юга, и сочельник для меня дороже всех вечеров в году. Если к этому прибавить, что я вез с собою все нужное для елки, что мое сердце тоскливо сжималось от мысли, что дети напрасно прождут сегодня дорогого гостя, тревожно угадывая его в каждом шорохе извне, что так и спать лягут разочарованные, грустные… Если прибавить, что я ехал из Петербурга, из этого равнодушного мира холодной абстракции и рвался душой в тесный круг любящих людей, то, может быть, понятно будет все мое огорчение.

Уже начинались сумерки великого вечера, уже первая звезда блеснула в потемневшем небе, когда тройка дымящихся лошадей, завидев станцию, подхватила опять и понесла мой полукрытый возок каким-то надорванным карьером.

– Тпррру…

Это была предпоследняя станция. Я не хотел вылезать, сидел в облаках пара, ждал смены и отдавался своим впечатлениям, зажавшись в угол возка.

Какая-то обаятельная сила для меня в сочельнике! И здесь, даже в этой обстановке, он ощущался.

– Христа ради…

Предо мною стояла сморщенная старуха, и ее большие серые глаза как-то покорно-вымученно ждали ответа.

Я дал ей и следил, как она пошла от меня сгорбленная, приседая на правую, очевидно больную ногу.

Она исчезла в неясных сумерках темневшей улицы, а еще дальше вырисовывалась другая фигура – мальчика, переходившего дорогу, тоже с котомкой, очевидно не заметившего ни меня, ни сцены подачи милостыни.

Меня от нечего делать заинтересовал вопрос: укажет ли старуха мальчику на меня, или эгоистично пройдет мимо.

Старуха встретилась, остановила мальчика и тихо, медленно пошла с ним назад ко мне. Мальчик доверчиво, послушно шел возле старухи. В сочетании их фигур было что-то и простое, и сильное, невольно тянувшее к себе.

Я с особенным удовольствием полез в карман.

– Праздничек, батюшка, – удовлетворенно произнесла старуха, наблюдая, как мальчик принял деньги и спокойно и аккуратно положил их в маленькую торбочку, привязанную к поясу.

– Сиротка… ни отца, ни матери… А их-то, деточек, сам-пять… Кормилец…

Тепло, ласково, точно любуясь, приподняла руку старуха на мальчика.

– И-и! горе-то, горе… Спасибо, родимый… в этакий праздник…

И умиленно, растроганно повторив: «великий, батюшка, праздник», – старуха зашагала дальше.

Мальчик еще раз взглянул на свою сумочку-котомку, еще раз аккуратно оправил ее; вскинул на меня своими большими глазами и зашагал деловитой, уверенной походкой взрослого человека, у которого спорится дело.

Дело?! Конечно, дело, к которому он и относится аккуратно, добросовестно и даже с любовью. А если это гадкое, скверное дело съест в нем со временем все то лучшее, чем наделила его природа, то уж это не его вина.

Опустела улица. Тихо, неподвижно. И я вспомнил невольно оживление в этот вечер в малороссийских деревнях: на улицах толпы паробков и дивчат, песни, колядки.

Степенный хозяин налаживал возок, разбирал вожжи, аккуратнее закрутил концы их за выступ облучка, распоряжался двумя сыновьями, выносившими сбрую и, кончив все, еще раз оправив вожжи и потрогав для чего-то оглобли, подошел, почесываясь, ко мне.

– Овсеца лошадкам засыпал… побегут лучше… В избу бы, покамест что… самоварчик…

– Самовар готовый?

– Самовар – дело минутное.

Я тяжело выбрался из возка и с наслаждением вытянулся, разминая окоченевшие от двухсуточной езды члены.

Отвратительное ощущение от такой езды – точно какая-то ледяная кора нарастает, и вы все глубже и глубже уходите куда-то внутрь этой коры. Точно и не вы уж, а кто-то другой и сидит и смотрит остановившимися глазами. Временами не то сон, не то дрема вдруг спустится, захватит вас и сразу оторвет и мысль и сознание, и опять выпустит. И сидишь, прижатый, и смотришь в эту бледную, мутно-молочную ночь. Льются и звенят колокольчики, разливаются и дрожат в мерзлом воздухе и уж, кажется, несутся из этой прозрачной, там глубже, розовой мути. И в этом розовом блеске чудится целый город, многоэтажные дома с рядами теплых окон. И вдруг мелькнет в них огонек и потянет к себе… Смотришь: нет, это не город, – это волны холодного тумана и не огонь в окне: это звездочка сверкнула с недосягаемой выси небес на белую, в саване, даль. И еще скучнее, еще неуютнее станет: лежишь, как мертвец, парализованный и только в каком-то отвлечении сознаешь, что живешь.

Зато хорошо в теплой, светлой избе. Ласковые приветливые лица. Хозяйка старуха стоит и снисходительно смотрит, поджав плотно руки, как меня раздевают. Другая баба, молодуха, – у перегородки, с печки глядит третья с бледным, испитым лицом, а за ней куча ребятишек выглядывает.

Это не радушие хохлов, – сдержанность проглядывает в каждом движении; но приветливость чувствуется.

В избе идет какой-то разговор. Чувствуется во всех какое-то особое удовлетворение и особенно в хозяйке. Она то разведет руками, то плотно-плотно прижмет их и задумается, и опять, точно вспомнив что-то, как-то удовлетворенно оживится, разведет руками и заговорит.

Я все вспоминаю Малороссию, колядки, оживление, и еще бледнее вырисовывается этот великий вечер в этой прозаичной избе. И опять я слушаю. Все тот же неинтересный, будничный разговор и все то же удовлетворение и интерес и в говорящем и в слушающих. Все смотрят, слушают; дети подперлись и свесили свои головки с печки, и у всех глаза так оживленно, так мягко смотрят на говорящего. Точно говорится не о том, что я слышу, а о чем-то другом, чего я не знаю. А они знают и понимают. Я один не знаю, и они знают, что я не знаю, и от этого их лица светлеют так, точно, кроме этой лампы, еще льет откуда-то свет, мягкий, ровный, спокойный. Точно что-то скрытое, неуловимое разливается, охватывает всех и сливается в одно целое.

А-а! Я начинаю улавливать следы бледного праздника. Мальчишка с печки выдает секрет. У него так блестит его курчавая головка, так сверкают глазки, так усердно он, то и дело, оправляет свою красную рубаху, что я, наконец, замечаю. Вон и на старухе темный, но новый платок. И сарафан цветной. У молодухи красный, яркий и белая, чистая рубаха. Даже у бабы на печке, несмотря на старый костюм, вид нарядный: из-под платка блестит пробор и гладко причесанные волосы. Пол вымыт и выскоблен стол, и не видно тараканов.

Все-таки праздник.

Подали самовар. Я проголодался, развернул провизию и принялся за еду.

– Кусочек! – протянул с печки бутуз, соблазненный моей едой.

Старуха неохотно поглядела на ящик стола, где лежал хлеб.

– Не след бы в этакий праздник по два раза… ну да мал еще… отрежь, что ль.

Молодуха взяла нож, достала хлеб и, отрезав кусочек, отнесла бутузу.

– У нас, у хохлов, – проговорил я, – в этот вечер песни, парни, девки ходят по улицам, кутью едят.

– Нет, у нас нет этого заведения… – ответила вполоборота хозяйка и обратилась к бабе, лежавшей на печке: – Намедни Власьиха приходила.

С печки раздался тяжелый вздох.

– Плакали уж мы с ней, плакали.

Хозяйка вытерла нос, помолчала и промолвила:

– Не смотрела бы.

Она еще помолчала и прибавила:

– Последнее, кажись, отдала бы, чтоб слез не видать.

– У них что ж. Нужда?

– Чего не нужда? У людей праздник, а у них в избе, ты скажи, ни кусочка, ни полена, ни света. Старик-то вовсе развалился, – повернулась старуха к бабе на печке. – Так тычутся по избе. Ах ты, господи.

– Страсть, страсть, – судорожно встрепенулась баба на печке. – И не приведи ты, господи!

– Что ж они, одинокие?

– Детные… Детей-то еще с осени услали Христовым именем кормиться, а сами уж тут как-нибудь. И от тех-то ни письмеца, ни весточки, а холода-то, вишь, какие… одежонка какая… долго ль…

– Храни господь.

– Уж не так нуждой, как вот этим, что весточки нет, убиваются. Родительскому сердцу каково терпеть?

Вошедший, лет девятнадцати, парень, присел на кровать.

– Ночь-то до-о-лгая… на пустое брюхо-то чего, чего не передумаешь…

– Эх, нужда… – отозвалась баба с печки. – Семенов, солдат… пришла к нему, а он муку просеевает. А кругом-то восемь их, да всё мал мала меньше. Болтушечку-то заместо хлебца.

– Ах ты… – вздохнула хозяйка.

– Гляжу это я, – так просто сердце во мне переворачивается. А он сеет, сеет. А тут, как стукнет ситом по столу. «Только, говорит, разбежаться да в воду»…

– Ах ты, господи, господи!

– Что ж, у вас неурожаи, что ли?

– Настоящего это неурожаю нет… – заговорил вошедший хозяин. – А так идет да идет: и земля выпахалась, да и сеять – хуже купли хлеб приходится; купить его если, денег негде добиться. Так и колотится народ, а нужда гонит; глядишь, кой-какой хлебушек смотал, а там опять его назад покупай. Продал втридешева, купил втридорога, а купить-то не на что. А тут еще хворь пошла… Вот и дела тут наши мужицкие все… Лошади готовы.

Я встал, вынул из кармана деньги, подошел к хозяйке и попросил ее передать старикам и солдату.

Хозяйка нерешительно взяла деньги и не сразу ответила.

– Спаси тебя Христос, – долетел ко мне ее взволнованный голос в то время, когда я исчезал в своих шубах.

В голосе ли старухи, во всей ли этой обстановке было что-то приподнятое, но какая-то волна и меня подняла, и, чтоб успокоиться, я еще сосредоточенней занялся своим одеванием.

Когда я кончил и поднял глаза, я смутился от того, что увидел: и лежавшая на печке с испитым лицом баба плакала, и хозяйка вытирала глаза, смотря в то же время радостно, серьезно вперед; ребятишки притихли, пригнули головы, и в избе воцарилась какая-то особенная, торжественная тишина.

Еще сильнее меня охватил великий праздник этой светлой избы, и, взволнованный, я подумал, что был неправ, унижая силу впечатления русского крестьянского сочельника перед малороссийским.

II

Я вышел; меня усадили, укутали, и мы понеслись. Меня вез младший сын хозяина. Звезды ярко сверкали в небе; было темно; предо мною мелькали огни темных, точно нахохлившихся изб; я сидел, полный свежих сильных ощущений.

– Эй вы-ы, васка-а-сы-ы! – несся веселый, возбужденный голос молодого ямщика, и в ответ ему, еще веселее разливаясь, говорила пара серебряных колокольчиков.

– Погляды-ы-ва-ай!

Мы летели, возок мягко перебрасывало, я сидел, и меня все сильнее и сильнее охватывала какая-то жажда продолжения впечатлений праздничной избы.

Здесь, в этих избах еще продолжается этот великий вечер. Когда я приеду домой, его уж сменит ночь и остаток этого, с таким сильным впечатлением начавшегося вечера пропадет в скучном переезде.

– Подъезжай к избе.

Невзрачная, покривившаяся изба; свет из бокового окна помогает мне нащупывать тесный темный проход в маленькие сенцы. Отыскав дверь, я отворяю и вхожу.

Маленький ночник освещает нищенскую избу. Тяжелый, спертый воздух, следы белой штукатурки на печке, еще более подчеркивающие неопрятную нищету; детские головы с печи, с полатей, раскидавшийся под тулупом на кровати лет шести мальчик, очевидно больной, с тонкими чертами лица, с тонкими полузакрытыми веками голубых неподвижных глазок; длинная растерянная фигура крестьянина с неприятным лицом, не то испуганно, не то нехотя поднявшегося с лавки…

Да, он ел лошадиное мясо.

Равнодушные глазки смотрели с печей, с полатей, а он вытаскивал грязный котел с какою-то зеленою накипью сверху. Он поставил котел и ткнул пальцем в слизистую кучу, и не то улыбка, не то гримаса тоски, отвращения, презрения скривила его губы. Точно он сам сомневался и не верил.

– Чего станешь делать? Ушел бы, куда глаза глядят… Малые-то дети чем повинны?

Я посмотрел в его лицо: нет, оно не было неприятно, потому что на нем было сильно оттиснуто чувство любви к этим малым неповинным детям. Он, конечно, мог бы уйти: третья часть изб на селе стоит заколоченная.

– Хозяйка твоя где?

– Хозяйка померла, – угрюмо собрался он.

– Давно?

– Не так что… прошлым месяцем.

– Тоже ела?

– Не стала есть… – потупился крестьянин.

– С чего померла?

– Господь ее знает.

– Мамка, – заговорила быстро с печки девочка лет десяти, – все сбирала, все сбирала… А тут залезла на печку, бат: «Ох, деточки, устала я…»

Девочка остановилась, точно забыла, что дальше было.

– Больше и не слезала? – подсказал я ей.

– Нет, не слазила, – грустно ответила девочка, – померла.

Я дал денег, детям дал лакомства и видел, как с равнодушно напряженных лиц сбежала их неподвижность, видел ожившего, воспрявшего духом крестьянина.

– Эх, бывало, жили прежде… Праздник придет… уберет этта… Весе-о-лая была… Печку выбелит; где какой кусочек найдет, к стенке приклеит… вишь понаклеила? Любила…

По стенам смотрели на меня следы той, которая теперь, оторванная от семьи, лежала в своей холодной могиле и ни в чем не нуждалась.

Кусок красной афиши и оторванные слова: «танцевальный» и ниже «в пользу»…

Ох, какой тоской сжалось сердце: не в пользу ли голодающих?

Только маленькому мальчику не принес я утешения: он еще сиротливее лежал на своей кроватке; все так же были полузакрыты голубенькие глазки и только изредка взмахивал он своими тонкими ручками, которые опять бессильно падали на подушку.

– Больной? – спросил я.

– Схватило чтой-то… Все за мамкой убивался. Жалела она, вишь, его все бывало… вот и манит.

Сколько мягкой, теплой тоски. Я смотрю в это показавшееся мне неприятным лицо и с грустью думаю: весь он олицетворенная любовь, и каждое его слово, каждая нотка так и дышит этой тоской любви, этой потребностью любить.

Девочка, доверчиво, как с равным, делится с ним впечатлением подарка, показывает картинку, конфекты. Он ласково гладит своим заскорузлым пальцем по картинке и, счастливый ее радостью, говорит:

– Ишь, ты!

Он провожает меня в сени и твердит:

– Все бы претерпеть можно. Так перед тобой, как га духу, вот покаюсь… Свел я лошадь эту самую, что вот ели… прямо сказать, на отчаяние было пошел, а все так считаю, меньше того грех, что ел ее и свою и детские утробы погадил… Слава тебе, господи, что в этакой-то день сохранил-то Христос. Чуяло точно сердце… Совсем, совсем надумаюсь, а тут назад опять: «Не ешьте, деточки… что будет до утра»… Послал милость Христос: пожалел нас, несчастных. В этакий бы день согрешить – пропал бы навеки… Спаси тебя Христос и царица небесная… с праздником нас сделал… Сегодня же я эту окаянную пищу, чтоб и духу ее не было… Людям в глаза не смотрел бы ведь… Тошно, родимый… Эх, хозяйку-то жаль… Баба какая: горя не знал! Песни поет, уберется бывало… в поле там ли, по дому… Износу ей не было. Все бы ничего… все дело погубил управитель: помер сегодня, царство ему небесное, не тем будь помянут… скрутил ренду. Чего делать? пошел я было по сбору… Отшатился к сытой стороне… Есть хлебушек – опять нашего брата с голодной стороны набилось… видимо-невидимо… так кучей и ходим… Совестно инда. А тут еще батюшка знакомый, у нас, значит, допрежь того был… знал меня за настоящего мужика. Не глядел бы… Так, подумал, да назад и пошел. Пришел домой: хуже да хуже… точно петлей захлестывает; сошлось все: нет ходу… Тут и хозяйка не годиться стала. Тут вот я и надумал на отчаянность пойти… Шел на другое, правду сказать, дело, – на лошадь попал. На базар ее? – как раз пропадешь… Тут и вступило в голову… Хотел в ночь убраться, дня прихватил… Тут староста, десятский: «Ты что?» – «Что ж, братцы, глядите: есть стану. Чего ж тут делать?» Так они от меня, точно от проклятого, как шарахнутся и спрашивать не стали – откуда, что… С той поры вот мимо да мимо, как от заразы. И хозяйка корит… не ест… Тут, как померла, уж пришли… Старец есть у нас – древний человек… на костылях пришел. Читает псалтирь, а сам так и терпеть не может: жалость, значит… Бросил это читать: «Мать, говорит, встань! иди к детям, меня старого пусти в гроб…» Чего уж тут слез было… Он плачет, народ воем-воют… Так я думал, что нутро мое все оторвется… Инда так вот жаль, так… Эх, не жил бы!

Лицо мужика дрогнуло, скривилось и тяжелые, крупные слезы медленно поползли по щекам.

– Кто здесь еще бедный? – спросил я своего ямщика.

И, по его указанию, я пошел по избам.

Я видел этого умершего управителя: щетинистый, старый, с большим синим носом, он лежал насупившийся в своем гробе. Его усы как-то странно торчали. Он лежал и точно думал какую-то крепкую думу.

Старуха сиделка рассказывала, а он вставал предо мною живой, этот озабоченный, собравшийся старик. Он служил много и долго своему хозяину-купцу. Чрез его руки прошел столб денег выше его. Он стоял за хозяйское добро; жал, донимал мужиков штрафами и даже в этом году собрал с них аренду. Его били. Раз в лесу его посадили в муравейную кучу; в другой раз поймали в лесу и привязали руками к длинной-длинной жерди. Я смотрел в его лицо, и предо мною вставала эта фигура, распятая на жерди, боком неуклюже пробирающаяся, тихо, осторожно в густом лесу. Его называли скупым, боялись, ненавидели, смеялись над ним. Он получал восемь рублей в месяц, жил в бедной лачуге, несмотря на то, что управлял несколькими тысячами десятин земли и, следовательно, мог воровать много.

Он умер, бич всех, на своей должности и в записке на имя священника просил собранные им сто семнадцать рублей раздать нищим его прихода.

Старуха качала своей старой головой и говорила, что люди толкуют, будто деньги его проклятые, что он душу черту продал и проку не будет от его денег добрым людям.

Он не слышал рассказов старухи; его ус торчал; он лежал и думал свою крепкую думу.

В маленькой, тесной избе лежали мужик, баба и пять душ детей – все в горячке.

– Кто в избе? – спросил я, ощупываясь в темноте.

– Люди, батюшка, люди, – ответил встрепанный мужской голос.

– Люди, люди, – подхватил возбужденный горячечным бредом, точно веселый женский голос.

Спичка на мгновение осветила закоптелые в курной избе стены, покрытые, точно блестками, сажей; осветила неясный силуэт мужика на печи и из-за него выглядывавшую в какой-то груде цветных тряпок бледную физиономию бабы. Спичка потухла, и осталось впечатление не то склепа с заживо погребенными, не то какого-то дикого, веселого в своем безумии маскарада.

– Все больны?

– Все, батюшка… Я последний сегодня.

– Все, все… – взвизгнула баба.

– Кто ходит?

– Нет, никто, – лежим да и ладно.

– Лежим, лежим… – подхватила баба. – Колобами лежим.

– Хлеб есть?

– Нету хлеба; не емши лежим.

– Не емши, не емши, – истерично взвизгнула баба.

Даже вручить помощь некому было.

Я вышел и посоветовался с ямщиком.

– Старец тут, в келейке, рядом… сам-то недужный, а умственный… распорядится…

Я зашел к старцу. Перегнувшись, я спустился в его келейку и при слабом мерцании восковой свечки у иконы разглядел и сидевшего старца и нищенскую чистоту его обстановки.

Мне бросился в глаза контраст, странное сочетание ветхого, разрушенного тела с силой его горящих молодых глаз.

Он точно ждал меня и, грустный, удовлетворенный, опираясь на свои костыли, смотрел мне в глаза.

– С молоду думал звезды с неба достать… Ум мне неспокойный вложил господь, сердце горячее… Не терпел неправды… точно жгло… Все до предела хотел достигнуть… корень зла искал… И не сыскал, не сыскал, отец мой… В бездне погиб и наказание приял… Люди мимо прошли, себе смех и озлобление приял. Ушел бы – куда уйдешь от мира?.. Надеялся дни свои кончить на святой горе – не приняли старцы: «Трудись на своей земле»… Вернулся, задумал было скит… собрал несколько таких же горемык бездомных, упал владыке в ноги… Благословил: «Ищите»… Искали, батюшка, искали… нет, ничего не нашли… Много земли и пустой, а угла не сыскали… Просили у мира, – мир-то сам лапами своими по пустому месту царапат… Купцу кланялись: не дал, батюшка… Так и остался… ни миру поддаться, а в миру у пустого стойла только пропадать.

Старик смолк.

– Смирился, батюшка, и не ропщу… Смирил господь. Милости одной прошу: смерти прошу. Смерть косит молодой цвет и не хочет смахнуть меня – старый посохший бурьян… Стар, батюшка… по частям отхожу… гляжу вот на ноги свои сухие и точно не верю: я ли, не я… И вся жизнь-то: так, сон какой-то приснился… Смирил господь… Смирил дух… Слава его пресвятой воле… Вот и праздничек великий на дворе… Он-то, отец наш, и во тьме и в яслях приял жизнь, да и кончил ее на кресте; нам ли, грешным, роптать еще?

Он покорно опустил голову и повторил:

– Смирил… Только плоть вот живая: пищи требует…

Он тоскливо, униженно оборвался и замолчал.

Узнав, с какой я просьбой пришел к нему, старик встрепенулся, растерялся, умилился и дрожащими руками то хватался за свои костыли, то опирался на скамью, чтобы встать.

– Иду, батюшка, иду… Эх, ноги-то, ноги… Ничего, батюшка, ничего – справимся. Я вот сейчас тут к старушке пройду, а уж с ней… справимся, батюшка, справимся… Спаси тебя, господи…

Это было и трогательно и невыносимо тяжело смотреть, как справлялся дух с своим парализованным телом, как, волоча костыли и свои ноги, полз старик по своей лестнице, как, выбравшись, дрожа и хватаясь за косяки, опираясь на костыль, он привел, наконец, себя в равновесие и заковылял к знакомой старухе.

В темной избе лежала мертвая женщина, и ее бледное лицо в блеске звезд было еще бледнее.

У окна на коленях старухи сидел маленький мальчик.

Я присел возле них.

Мальчик покосился на меня и еще плотнее прижался к старухе.

– Мамка спит? – спросил, смотря в окно, не поворачиваясь, мальчик.

– Спит, внучек, – ответила старуха и заплакала.

– Плачешь? – Старуха молча вытирала слезы. – Что молчишь?

– Молюсь, внучек… Час великий… Христос идет на землю…

– Где идет? – спросил охваченный мальчик.

– С неба идет.

– Куда идет?

– На землю, к нам, грешным, к убогим, несчастным, к деткам малым, сиротам…

Голос старухи оборвался и смолк.

– Христос какой? – понижая голос, спросил мальчик.

– Вон, как звездочки те, сияет Христос наш, царь небесный.

Мальчик поднял глубокие, раскрывшиеся глаза и смотрел в темное звездное небо.

– Он к нам придет?

– Придет, дитятко, придет, – вдохновенно охваченная проговорила старуха. – Люди не идут, люди забыли, он не забудет…

Голос старухи, надрывающийся, страстный, рыдал в темной избе.

– Идет, идет… – метнулся мальчик и судорожно протянул руку к серебряному следу летевшей и рассыпавшейся миллионами искр звезды.

Мои нервы не выдержали: подавленный, я рыдал в этой нищей избе, охваченный непередаваемым чувством. И когда, выплакав свои слезы, отдав последнее, что было у меня, я вышел на улицу, – меня охватила рождественская ночь. Звезды живые смотрели на меня. Ночь, рождественская ночь – волновалась живая и охватывала меня своей могучей силой. Я жил одним чувством с необъятной русской деревней: я вместе с ней переживал эту рождественскую ночь.

«Приключения новогодних игрушек», Е. Ракитина

Чудесная, атмосферная книга о елочных игрушках, которые оживают под Новый год и рассказывают свои волшебные приключения. Где путешествовал Пластилиновый Ослик? Как щенок Тявка перестал быть трусом? Почему так важно, чтобы на серебряной Фее не было ни пылинки? И когда случается Бал, на котором сбываются мечты? Волшебная сказка, сотканная из детских воспоминаний, пушистого снега, ароматов хвои, цитрусов и торжества будет согревать вас весь год своим теплом!

Издательство «Речь»

«Елка. Сто лет тому назад», составитель Е. Ким

Это не просто книга, а настоящий подарочный набор — покупайте сразу несколько экземпляров, не пожалеете! В книге, посвященной празднику елки в России конца XIX — начала XX в., собраны святочные рассказы и стихотворения популярных авторов с увлекательными историко-бытовыми комментариями, с описаниями всевозможных поделок и детских елочных затей, а также живые и яркие очерки, изображающие русский быт рубежа веков и традиции, связанные с празднованием Нового года и Рождества. В отдельный конверт вложены картонажные премии — изящные открытки, карнавальная маска и ёлочные игрушки.

Издательство «Лабиринт Пресс»

«Правдивая история Деда Мороза», А. Жвалевский и Е. Пастернак

Волшебно-историческая сказка для взрослых и детей от 8−9 лет, тех, кто еще не расстался окончательно с верой в новогоднее чудо, но уже готов узнавать правду о жизни и истории своей страны. В 1912 году под Рождество инженер-путеец Сергей Иванович Морозов, прогуливаясь с женой Машей в Санкт-Петербурге, попадает под волшебный снег, который выпадает один раз в пятьдесят лет. Сами того не ведая, супруги становятся на следующие полстолетия Дедом Морозом и Снегурочкой.

Издательство «Время»

«Однажды в зимнем городе», Я. Мишарин

Рождественская сказка в стихах с невероятно нежными и снежными иллюстрациями Игоря Купррина. А под псевдонимом Я. Мишарин скрываются сразу два прекрасных и любимых поэта — Марина Бородицкая и Михаил Яснов. Сюжет: у одинокой у одинокой женщины внезапно появляется внук и… тут же пропадает! Но конечно, все кончится хорошо — это же чудесная история!

Издательство «Розовый жираф»

«Маленький Дед Мороз», А. Штонер

А что если Деды Морозы тоже когда-то были маленькими? А что если живет на свете такой маленький Дед Мороз, которому очень хочется побыстрее стать взрослым и начать творить чудеса, однако никто из взрослых собратьев его всерьез не принимает? Хотя он всегда самым первым приносит ёлку, печёт печенье и готовит сани, большие Деды Морозы всё равно не берут его развозить подарки. И так из года в год, пока однажды Маленький Дед Мороз не делает замечательное открытие… Историй про приключения Маленького Деда Мороза несколько — и можно покупать сразу серию.

Издательство «КомпасГид»

«Снежная королева», Х.К. Андресен

Одна из самых длинных и самых волшебных сказок Андерсена пронизана рождественским духом. Она начинается в зимний вечер и заканчивается строками протестантского гимна: «Розы цветут, красота, красота! Скоро узрим мы младенца Христа». Добро сражается со злом, добрая девочка Герда борется за то, чтобы ее Кай не превратился в ледяного (эгоистичного и злого) человека.

«Девочка со спичками», Х. К. Андресен

Святочный рассказ о девочке, продающей спички, которая замерзает в канун Нового года, потому что боится возвращаться домой к жестокому отцу. Пытаясь согреться, она одну за другой зажигает спички, и в их недолгом огне перед девочкой предстают счастливые рождественские картины — жирный запечённый гусь, нарядная елка, покойная бабушка, которая девочку жалела… Печальная история, которая пробуждает в нас чувство сострадания и желание помочь обездоленным. Очень уместное и правильное чтение накануне Рождества.

«Мальчик у Христа на елке», Ф. Достоевский

Еще один берущий за душу рассказ о ребенке, который очарован видом новогодней ёлки за окном богатого дома. Там свет, огни, угощения и подарки, нарядные дети играют и танцуют. А голодный мальчик замерзает на петербургских улицах, брошенный на произвол судьбы своими неблагополучными родителями. В какой-то момент мальчик все-таки оказывается на новогоднем празднике среди таких же, как и он, детей, увлечённый туда неведомым тихим голосом…

«Бедный принц», А. Куприн

А здесь все наоборот. Один «благовоспитанный» мальчик из богатой семьи отчаянно не хочет проводить рождественский праздник среди скучных гостей своего круга. Что он делает? Он сбегает и весь вечер храбро колядует вместе с уличными мальчишками. Несмотря на то что беглеца ловят и возвращают на место, мальчик прикоснулся к настоящей жизни и испытал настоящий душевный подъем.

«Чудесный доктор», А. Куприн

Еще один трогательный рассказ Куприна основан на вполне реальных событиях. Накануне Рождества в семье Мерцаловых совсем расхворалась дочь. И это в довершение к другим несчастьям, вполне обычным для совершенно нищего семейства. К счастью, отец девочки случайно встречает на улице доктора Пирогова (того самого знаменитого, светило нашей медицины). Доктор немедленно отправляется к больному ребенку и совершает настоящее рождественское чудо…

«Полярный экспресс», К.В.Оллсбург

В канун Рождества один мечтательный мальчик никак не может уснуть, он все надеется услышать звук колокольчика с оленьей упряжки Санта-Клауса. Но вдруг вместо долгожданного перезвона мальчик шипение паровоза — это за ним прибыл Полярный экспресс, который отвезет его и других детишек на Северный полюс в город, где живут и работают Санта и его помощники-эльфы… Эта книга давно стала мировой классикой, ей зачитываются не только дети, но и взрослые, которые верят в чудо и все еще могут слышать звон колокольчика.

«Рождественская мистерия», Ю. Гордер

Это необычная книга-календарь написана известным автором Юстейном Гордером прежде всего для детей. Главный герой книги, мальчик по имени Иоаким, живет в Норвегии. А в Норвегии, как и в других скандинавских странах, существует традиция покупать накануне праздника Рождества календари, которые называют рождественскими. Каждый день, начиная с 1 декабря, дети или их родители открывают маленькое окошка в календаре, за которым спрятаны шоколадки, фигурки или картинки. Так продолжается все время адвента — то есть ожидания Рождества, вплоть до 24 декабря, когда вечером празднуют рождественский Сочельник, а на следующий день наступает великий праздник Рождества.

Издательство «Амфора»

«Щелкунчик», Э.Т.А.Гофман

Ну как мы можем почувствовать приближение Нового года без этой сказки? О девочке, которая не побоялась вступить в схватку с силами зла и была награждена за это самым чудесным образом — встречей с настоящим принцем. Удивительно красочная история много лет не перестает вдохновлять и детей, и взрослых.

«Планета новогодних елок», Дж. Родари

Итальянскому мальчику Марко однажды подарили на Новый год детскую лошадку- качалку. Сначала Марко рассердился на дедушку за такой подарок — ведь он считал себя уже совсем взрослым! Если бы он только знал, что благодаря этой игрушке окажется на другой планете! Вместо такси здесь разъезжают деревянные лошадки, игрушки из магазинов можно брать бесплатно и каждый день — новогодний! Погода всегда прекрасная, а если вдруг пойдёт дождь — то только из конфет!

Издательство «Росмэн»

«Рождественские истории», Ч. Диккенс

Однажды Чарльзу Диккенсу рассказали о чудовищных условиях, в которых приходилось трудиться английским рабочим, в том числе детям. Писатель был настолько поражен, что задумал написать серию рассказов — своеобразных проповедей, в занимательной форме подвигающих людей к состраданию, к деятельному улучшению доли бедняков, к нравственному «исправлению богачей». Все рассказы пропитаны одним рождественским духом — внимания и любви к ближнему своему.

«Ночь перед Рождеством», Н.В.Гоголь

Ну что здесь говорить? Яркая, душевная, страстная, смешная, каждому с детства знакомая история о строптивой Оксане, ее воздыхателе Вакуле, красавице Солохе и наивном черте, которого смог объегорить обычный кузнец… И все это написано таким чарующим слогом, какого больше нигде не встретишь и от которого сразу, с первых слов — настроение то самое, волшебное.

«Лето Господне», И. Шмелев

Известный книжный обозреватель Евгения Шафферт так пишет о рождественской главе этой книги: «…Такого поэтичного описания русских праздников и традиций нигде больше не найдёшь. Я бы «рождественское чтение» начала именно с главы о Рождестве из книги И. Шмелёва: Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, — лес елок. А какие елки! Этого добра в России сколько хочешь. Не так, как здесь, — тычинки. У нашей елки… как отогреется, расправит лапы, — чаща. На Театральной площади, бывало, — лес. Стоят, в снегу. А снег повалит, — потерял дорогу! Мужики, в тулупах, как в лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки в елках — будто волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются в елках

«Библия для детей. Евангельские рассказы»

Майя Кучерская, известная православная журналистка и писательница, замечательно и просто пересказывает новозаветные истории для детей. Один из рассказов посвящен как раз появлению младенца Христа на свет. Теплое и полезное семейное чтение, даже если вы не религиозны, а просто хотите рассказать ребенку о сути христианства и познакомить его с главными христианскими сюжетами.

«Маленькие женщины», Л. Элкотт

Роман американской писательницы Луизы Мэй Элкотт до сих пор остается одной из самых популярных «книг для девочек». XIX век. Маленький американский городок. Канун Рождества. Миссис Марч сидит у камина в окружении четырех дочерей и читает письмо… Для Мег, Джо, Бэт, Эми и их матери это первое Рождество, которое они встречают без отца — в это время он сражается на фронте. Но, несмотря на все трудности военного периода, постоянную нехватку денег, болезни, семья Марч старается сохранять бодрость духа и поддерживать друг друга во всем. Чудесная теплая книга о жизни четырех сестер.

«Рождество», М. Алдашин

Завораживающе красивый и трогательный мультфильм Михаила Алдашина «Рождество», заслуженно получивший множество фестивальных призов, однажды издали в виде альбома — и получилось здорово. Сюжет основан на евангельском тексте о рождении Христа. Иллюстрации органично переплетаются с интересными, краткими и доступными текстами, с помощью которых автор тепло рассказывает об этом великом празднике. Во второй части книги — рассказ маэстро о работе над фильмом, эскизы, наброски и фотографии. Ну просто подарок!

Издательство «Любимая книга»

«Серебряная метель. Большая книга рождественских произведений»

Внимательно собранный и изданный под чудесной обложкой рождественский сборник «Серебряная метель» — сюда вошли лучшие повести, рассказы и стихи русских и зарубежных авторов о празднике Рождества. Среди авторов — Набоков, Бунин, Чехов, Пастернак, Бродский и не столь известный Ни­­кифо­ров­­-Вол­гин, чей скромный, но трогательный рассказ и дал название всему сборнику.

Издательство «Никея»

«Книга Нового года и Рождества»

И еще один «зимний», прекрасно изданный подарочный сборник. Двенадцать сказок разных народов и разных времен о главных зимних праздниках — Рождестве и Новом годе.

Издательство «Манн, Иванов и Фербер»

«Секреты пластилина. Праздник Рождества», Р. Орен

Автор этой книги — всемирно известный мультипликатор и педагог Рони Орен. В каждой своей книге он детально показывает процесс создания из пластилина различных персонажей. В этом выпуске он разворачивает тему Рождества и готовит вместе с вами целый вертеп! Возьмите книгу, пару коробок пластилина, и теплый семейный вечер гарантирован. Очень понятные и наглядные объяснения, симпатичный результат (даже у тех, кто отродясь не считал себя талантом в лепке) и конечно — отличный повод поговорить с детьми об истории праздника.

Издательство «Махаон»

«Рождественское чудо мистера Туми», С. Войцеховски

Самая настоящая рождественская сказка о любви, искуплении и надежде. Мистер Туми — резчик по дереву, он потерял свою семью и тяжело горюет о ней. Но накануне праздника с ним, конечно же, случается чудо — он обретает двух близких людей. «Когда-то, в самое первое Рождество, явился младенец, который принес в мир свет и надежду. Вот я и решила написать о ребёнке, вошедшем в жизнь несчастного человека и принёсшего в эту одинокую жизнь свет надежды», — говорит автор.

Издательство «Рипол-Классик»

«Рассказы про Франца и рождество», К. Нестлингер

Есть такие взрослые, которые ужасно любят устраивать сюрпризы. Все бы хорошо, но ведь с такими совершенно невозможно загадывать новогодние желания! Накануне праздника главный герой известной серии про Франца страдает, что снова от мамы не дождешься желанного подарка — обязательно будет что-нибудь да не то… И Франц решает взять дело в свои руки.

Издательство «КомпасГид»

«Рождество в лесу», У. Старк

Рождество встречают не только люди, но и гномы, и даже животные. Ворчливый одинокий гном Бука развесил сушиться варежки. Но вот незадача — ветер унес их. А когда Бука погрозил ветру кулаком, озорник сорвал с его головы и красный колпак. Разве их теперь поймаешь! Два крольчонка, Нина и Ника находят среди листьев и мха красный колпак, унесенный ветром у гнома, который всегда приходит в лес на Рождество. Но что такое Рождество? Белки и вороны рассказали, что Рождество — это самый радостный праздник. Как его встречать, никто не знает, но все ждут его с нетерпением и готовятся к приходу гнома: сочиняют радостную гномичью песню, пекут вкусности, прибираются в доме, готовят подарки и наряжают из всякой всячины дерево в лесу…

Издательство «Самокат»

«Рождество в домике у Петсона», С. Нурдквист

Невозможно устоять поклонникам художника и сказочника Свена Нурдквиста! «Рождество в домике Петсона» рассказывает о приключениях двух любимых детьми персонажей — одинокого старика Петсона и его котенка Финдуса. Накануне Рождества у Петсона и Финдуса множество дел, но Петсон случайно подвернул ногу. Кто же будет наряжать елку и готовить праздничный ужин?

Издательство «Белая ворона»

ПЛЯСОВА Г. Н.,
учитель русского языка и литературы
МОУ «ЛИЦЕЙ № 5»
Г. ПОДОЛЬСКА

I. Введение

В современной русской литературе возрождается жанр святочного рассказа. Святочный рассказ был одним из самых популярных жанров русской дореволюционной литературы. Традиции святочного рассказа сохранялись и в советской литературе в описании счастливых перемен, необычных подарков героям, в признании в чувствах под Новый год (В. Каверин «Два капитана»; Р. Фраерман «Дикая собака Динго…» и др.)
Интерес к жанру возродился, и вызван он возвращением к христианству, православным традициям, возобновлением церковно-просветительской работы.
Сейчас уже вернулись к читателю произведения не только русских классиков, но и тексты русского зарубежья. Среди них велика доля святочных рассказов (Н. Лесков, И. Шмелев, В. Набоков и др.)
Появляются современные рождественские рассказы, например, рассказ В. Берестова «Счастливого Рождества», рождественская сказка А. Багданова «Когда родился Новый Год.
С начала девяностых годов начинается издание хрестоматий русских и зарубежных святочных рассказов. Как правило, они дополняются подробным описанием самого празднества. Это поможет восстановить утраченные семейно-бытовые традиции: гадания и колядки, символическое убранство елки и праздничного стола, рождественское меню. Это и составленный Чугуновой И.Н. сборник «Святочные рассказы», и «Большая книга Рождества», составленная Иваном Панкеевым и Наталией Будур. Она включает описания Рождества в странах Европы и соответствующие рождественские тексты. Помимо уже традиционных для хрестоматий произведений классиков жанра и известных писателей, поэтов (А. Фета, А. Блока и др.) сюда впервые введены новые произведения, созданные сегодня. В частности, это воспоминания И. Токмаковой «Как изгоняли Рождество» и ее пьеса для детей «Самая красивая звезда».
Как и в Х1Х веке, сегодня происходит переход семейного жанра в детскую литературу — повторяется процесс, который был отмечен педагогами и критиками сто лет назад. В то же время писатели начинают активнее использовать возможности жанра в литературе для взрослых (например, «Святочный рассказ» Ю. Алешковского, «Конец века» О. Павлова).
К сожалению, под влиянием западной массовой культуры в российском сознании меняется облик рождественского деда: его костюм все чаще напоминает Санта Клауса, а наряду с белками, медведями, традиционными персонажами русских рождественских текстов, появляются гномы, феи.
В последние годы началось изучение рождественских текстов как особого жанра литературы. Особенно нужно отметить фундаментальные труды петербургского филолога Е. В. Душечкиной, которые охватывают долгую и интересную историю жанра и породившего его праздника.
История святочного рассказа прослеживается в русской литературе на протяжении трех веков — от XVIII века и до настоящего времени, однако окончательное становление и расцвет его наблюдается в последней четверти XIX века. Особый интерес представляют те тексты, в которых прослеживается связь с устными народными святочными историями, демонстрирующих приемы усвоения литературой устной традиции и фольклорных сюжетов, содержательно связанных с семантикой народных святок и христианского праздника Рождества.

II.1. Жанр святочного рассказа в творчестве Лескова Н.С.
Святочные рассказы писали очень многие авторы. К его становлению как жанра в России оказались причастны классики русской литературы: Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, М.Е. Салтыков-Щедрин и Н. С. Лесков. Интерес к «святочной» теме Лесков обнаружил еще в начале 1860-х годов, систематически вводя в свои ранние произведения эпизоды, приуроченные к Рождеству и святкам. Первое произведение «Запечатленный ангел» с подзаголовком «Рождественский рассказ» появилось в 1873 г., последний святочный рассказ «Пустоплясы» был создан за два года до смерти, в 1893 г. Расцвет святочной темы в творчестве Лескова приходится на 1880-е годы. В 1886 году писатель издаёт свои святочные рассказы отдельным томом, объединив двенадцать рассказов в специальный святочный сборник.
Лесков не только сумел дать импульс к развитию святочной прозы, создав самобытную концепцию святочной словесности, но и выступил в качестве теоретика жанра, создав его образцы. Собственным святочным творчеством Лесков доказал жизненность жанра, выявив его нераскрытые возможности, способность к саморазвитию. Именно Лескову во многом принадлежит заслуга возрождения святочного жанра в русской литературе.
Святочный рассказ у Лескова приобретает новаторские черты: писатель переосмысливает мотив рождественского чуда и фантастическую основу повествования; в его святочных произведениях всегда есть установка на достоверность описываемых событий. В предисловии к первому изданию цикла «Святочные рассказы» Лесков, отказываясь от традиционного использования аппарата святочной фантастики, пишет: «…причудливое или загадочное имеет свои основания не в сверхъестественном или сверхчувственном, а истекает из свойств русского духа и тех общественных веяний, в которых для многих, – и в том числе для самого автора, написавшего эти рассказы, заключается значительная доля странного и удивительного”. (1).
Важнейшими элементами святочного рассказа являются приуроченность времени действия к зимнему праздничному циклу — Рождество, святки, Новый год — и набор постоянных мотивов. Кроме рождественского чуда, это могут быть гадания, ряженья, сновидения и обязательное наличие в начале рассказа картины дисгармонии, будь то природные катаклизмы или конфликт в человеческих отношениях. Большинство святочных рассказов начинается с описания несчастий героев, каких-то бед, но в итоге рассказ обязательно заканчивается чудом. Этот традиционный мотив святочного рассказа – борьба добра со злом – объясняется двойственной природой самих святок, рождественских дней. Считалось, что в это время нечисть приходит на землю пугать христианский люд. Но Рождество — это время чудес и проявлений милости Бога к людям, что находит свое отражение и в святочном рассказе.
Лесков Н.С. приурочивает к зимним праздникам заметное, а подчас и поворотное событие в судьбе человека. Сам рассказ об этом событии поручается персонажу, находящемуся на определенной дистанции от автора. Объектом авторского изучения становится восприятие людьми экстраординарных событий, которые могут быть истолкованы ими как чудо.

II.2. Святочный рассказ «Зверь»
Характерными особенностями святочных произведений Лескова является доверительность зачина повествования, когда автор выступает как рассказчик удивительного случая из жизни.
Образом рассказчика-ребенка определяется художественный эффект святочного рассказа Лескова «Зверь», построенного как детские воспоминания. Своеобразие рассказа заключается в том, что события здесь преломляются через призму детского сознания, – художественный прием, который многократно усиливает глубинный «взрослый» смысл повествования. События увидены как бы двойным зрением: впечатления пятилетнего ребенка, воспринимающего мир сугубо эмоционально, передаются уже зрелым человеком как его детские воспоминания.
В рождественском рассказе Лескова «Зверь» происходит такое психологическое преображение, что многие считают его невероятным, выдуманным, подогнанным под святочное чудо. Однако уже эпиграф, взятый из авторитетного духовного источника – жития преподобного Серафима Саровского: «И звери внимаху святое слово», — указывает на реальную возможность преображения. Знаменательно само обращение к имени этого почитаемого в Русской православной церкви святого, чья жизнь была примером истинного духовного подвига. Добровольно удаляясь в пустыню, Серафим проводит все время в строгом посте, в трудах и в молитве. Затем старец наложил на себя трехлетнее молчальничество, позже затворничество. По молитве преподобного, дорогу в его пустынную келью преградили огромные сучья вековых сосен. Теперь только птицы, слетавшиеся во множестве к преподобному, и дикие звери посещали его. Преподобный из рук кормил медведя хлебом, когда из монастыря приносили ему хлеб.
По выходе из затвора он начал принимать страждущих, утешать и исцелять их. В некоторые праздники к нему приходило по несколько тысяч человек.
Главная тема рассказа – обретения человеком-зверем истинно человеческого лица. Повествование рассказа «Зверь» ведется от лица взрослого человека, рассказывающего историю из своего детства. Он вспоминает Рождество, во время которого находился в имении своего дяди, жестокого старика, наводившего на окружающих страх.
В рассказе Лесков отражает двойную природу Рождества: христианскую божественную суть праздника – рождение младенца Иисуса Христа с обязательным рождественским богослужением, и Рождество как обрядовые народные дейст-вия – колядки, ряженье, забавы, потехи с медведем. Центральным событием рассказа становится «послеобеденное развлечение для гостей» – травля медведя. Лесков пишет, что стояли такие холода, что «в хлевах замерзали ночами овцы, а воробьи и галки падали на мерзлую землю окоченелые». Автор противопоставляет мертвенный холод зимней ночи таинству жизни – приходу в мир спасителя рода человеческого. В таком противоборстве жизни и смерти, тьмы и света острее ощущается радость бытия, прочувствованная и переданная рассказчиком. Именно в это противоречивое и удивительное время происходит в рассказе преображение души человека.
Главный герой рассказа, дядя рассказчика, в начале рассказа показан грубым, жестоким, немилосердным. Но он гордится этими качествами и считает их «выражением мужественной силы и непреклонной твердости духа». Раскрывая образ этого персонажа, Лесков передает темные стороны его души уже через описание его усадьбы: «некрасивое и даже уродливое двухэтажное здание с круглым куполом и с башней, о которой рассказывали страшные ужасы».
Второй центральный герой, медведь Сганарель, исполняет роль шута, призванного повеселить «дядюшку»: ученый медведь выделывает фокусы, ходит на задних лапах, помогает мужикам таскать мешки, носит шляпу с пером. Но его «звериной душе» присуща тонкая организация: он способен на дружбу, ему свойственен ум, он обладает интуицией, предчувствует неприятные для него события.
Образы главных героев противопоставлены друг другу, как противопоставлены мир человека и мир животных: человек несёт в себе разрушающее начало, стремясь подчинить себе животный мир. Зверь и человек как будто поменялись ролями: человека все боятся как дикого зверя и никто не любит, а за зверя, как за человека, молятся даже дети, и у читателя он вызывает симпатию и сочувствие. События во время травли зверя складываются таким образом, что медведю удается спастись, убежать в лес. Рука его друга Ферапонта не поднимается, чтобы убить. Ферапонт промахивается, не попадает в медведя, хотя прекрасно знает, что за упущенного зверя будет жестоко наказан барином. Образ Ферапонта схож с образом святого Серафима. Но если святой получил возможность контакта с животными после достижения подобия Божьего, то у Храпона сначала завязалась дружба с медведем, а к божественному идеалу он приближается уже потом.
В мире взрослых понятия «зверь» и «человек» далеко разведены. В детском восприятии медведь Сганарель и крепостной Ферапонт уравниваются чувством любви и сострадания к ним обоим: «Нам было жаль Сганареля, жаль и Ферапонта, и мы даже не могли себе решить, кого из них двух мы больше жалеем». Но человек и зверь в лесковском рассказе уравниваются и художественно. В нем постоянно звучит мотив подобия медведя и крепостного, обрисованных почти одними и теми же словами: красавец Ферапонт — «среднего роста, очень ловкий, сильный и смелый», Сганарель был «большим, матерым медведем, необыкновенной силы, красоты и ловкости». Это сходство еще более увеличивает бессознательное подражание медведя человеку. Сганарель умел ходить на двух лапах, бить в барабан, маршировать с большой палкой, таскать кули с мукой на мельницу, надевать мужицкую шляпу.
Рациональная логика как будто оправдывает уничтожение медведя, в котором пробудились звериные инстинкты. Но против нее восстает нелогичное человеческое чувство, чувство сострадания к другому живому существу. Душа ребенка у Лескова безошибочнее рациональной логики, которая обнаруживает свою внутреннюю противоречивость. Зверь осуждается на казнь, и его приговаривают к смерти по закону, придуманному людьми для людей. Преданность зверя человеку заставляет оценить этот приговор как предательство со стороны людей. Недаром возникает неожиданная параллель: выходящий из ямы Сганарель напоминает короля Лира. А на наивный вопрос ребенка, можно ли помолиться за Сганареля, старая няня, подумав, отвечает, что «медведь — тоже Божие создание, и он плавал с Ноем в ковчеге».
По мере развития сюжета образ медведя меняется по принципу градации: шут, потом — шутовской король, и нако-нец, трагически одинокий король Лир. И этот зверь с человеческой душой отпущен на волю, он спасён благодаря детской молитве. Провидение вмешивается в судьбу зверя и даёт ему свободу. Читатель не знает дальнейшей судьбы Сганареля, кроме того, что его «не отыскивали». Суть же рассказа в том, что Ферапонт, спасая от неминуемой гибели медведя, тем самым спасает и человека, развращенного безграничной властью крепостника. «Укротителю зверя» Ферапонту удалось укротить не только медведя, но и «зверя» в своем барине. Его деспотизм, субъективно понимаемый как мужественная сила и непреклонная твердость духа, уступает мягкосердечию, которое раньше расценивалось как непростительная слабость.
Рассказ подходит к концу, и вот тут-то происходит чудо – чудо духовного перерождения человека-зверя. Священник «заговорил о даре, который и нынче, как и «во время оно”, всякий бедняк может поднесть к яслям «рожденного Отроча”, смелее и достойнее, чем поднесли злато, смирну, ливан волхвы древности. Дар наш – наше сердце, исправленное по Его учению. Старик говорил о любви, о прощенье, о долге каждого утешить друга и недруга «во имя Христово…”» Во время рождественской проповеди душа дяди преображается, очищается, впервые на его глазах появляются слезы. В несколько мгновений этот человек проходит три этапа духовного очищения. Первый этап: встреча с Богом, который материализуется через слова священника о «даре». Второй — встреча с самим собой — причиняет старику наибольшее страдание. Он осознает свою греховность и раскаивается. Последним этапом становится встреча с ближним: суровый хозяин прощает своего раба Ферапонта и дает ему вольную.
Рождественское чудо в рассказе «Зверь» — это прежде всего чудо внутреннего преображения человека. Лесков ставит в центр своего святочного рассказа душевное перерождение героя, необратимое положительное изменение его внутреннего строя. Важную роль в преображении человека играет встреча с «праведником», чьи высокие нравственные представления отличаются, прежде всего, цельностью и непоколебимостью. Таким образом, в системе персонажей святочных рассказов Лескова на первом плане выступают «праведник» и «человек меняющийся».
Акценты, расставленные Лесковым в начале рассказа, смещаются. Зверь истинный, т.е. дядя, становится человеком с большой буквы и вызывает теперь у читателя не презрение, а жалость, сочувствие и даже восхищение. Ферапонт тоже преображается: как человек, представ перед Богом, возвышается от раба до сына Божия, так и Ферапонт возвышается от раба хозяина до его друга. Ферапонт отказывается, получив вольную, покидать своего хозяина и остается с ним как помощник и друг. В рассказе «Зверь» путь человека к обновленному душевному состоянию сжимается до одного яркого события. Само преображение героя предстает как проявление в его душе потаенных добрых начал.
«Зверь» – один из немногих «идиллических», но в то же время показательных святочных рассказов Лескова. Рождественская развязка традиционна и убедительно трогательна. Писатель апеллирует к рождественским главам Евангелия, на сцену вступает Высший Промысел в виде «чуда, спасения, дара». В таком контексте углубляется смысл эпиграфа рассказа: «И звери внимаху святое слово» – речь идет именно об ожесточенном человеке, для которого не исключена возможность спасения. «Молитесь рожденному Христу» – призывает сельский священник. И Христос становится «укротителем зверя». Благодатные покаянные слезы, ниспосланные «человеку-зверю», – это главное чудо «святочного преображения»: «Происходило удивительное: он плакал!» Эти «рождественские слезы», – из сокровенного духовного источника – очищающие, восстанавливающие природу падшего человека. Покаянием и слезами очищается душа человеческая. «Душа, не движимая покаянием, чужда благодати, «нечувствие окаменелого сердца», признак духовной смерти, – писал В.Н. Лосский. – Покаяние, по учению св. Иоанна Лествичника, есть как бы возобновлённое крещение, но «источник слёз» после крещения больше крещения <…> дар слёз – верный признак того, что сердце растопилось божественной любовью.
В финале рассказа свершается рождественская смена святочных противопоставлений: плач сменяется весельем и смехом, страх – радостным ликованием: «здесь совершилась слава вышнему Богу и заблагоухал мир во имя Христова, на месте сурового страха… Зажглись веселые костры, и было веселье во всех, и, шутя, говорили друг другу: — У нас ноне так сталось, что и зверь пошел во святой тишине Христа славить». Здесь ясно различим ангельский гимн из Евангелия от Луки во славу Рождества: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!».
Переплетение фольклорной и христианской традиций — характерная особенность святочного творчества Н. С. Лескова. В его рассказе «Зверь» на первый план выдвигается этический аспект, так как происходит испытание на человечность. Назидательность, отчетливо выраженная мораль — специфическая черта святочных рассказов Лескова, которые иллюстрируют определенные христианские заповеди и направлены на утверждение соответствующих ценностей: милосердие, сострадание, деятельное добро, всепрощение и любовь к ближнему. Духовно-нравственная проблематика святочных произведений Лескова имеет ярко выраженную воспитательную направленность, актуализируя в сознании читателя вечные категории.
«Я чувствую себя призванным разъяснить, что идеал, которого я держался, вполне разумен и благороден, что про-стить обидчика гораздо выше, чем сказнить его, и что в рождественском рассказе, — с тех пор как эта литературная форма вошла в употребление, — всегда было принято представлять сюжет, смягчающий сердце, и трактовать этот сюжет в духе Евангелия, а не в духе политической экономии или Устава о предупреждении и пресечении преступлений», — писал Лесков в «Петербургской газете» 13 января 1891. 13. («Обуянная соль (Литературная заметка)».
Лесков с полным основанием мог гордиться своим рождественским рассказом, который выделился не только на фоне «массовой» святочной беллетристики России, но и получил признание в Европе с ее развитой рождественской литературной традицией.

III. Заключение
Святочный рассказ связан с праздником и его культурными традициями, отсюда заданность тематики, персонажей и сюжетных ходов. В развитии сюжета используют уже отработанные приемы, их проблематика ограничена узким кругом жизненных проблем, сводящихся, как правило, к выяснению роли случая в жизни человека.

Русский рождественский рассказ ориентируется на истинность происшествия и реальность действующих лиц. Ему не свойственно сверхъестественное. То, что может показаться героям сверхъестественным, фантастичным, чаще всего получает вполне реальное объяснение. Конфликт в произведении строится не на столкновении человека с потусторонним злым миром, а на том сдвиге в сознании, который происходит в человеке. Отличие литературного святочного рассказа от фольклорного состоит в характере изображения и трактовке кульминационного святочного эпизода.
Великие русские писатели, к числу которых, безусловно, принадлежит Н. Лесков, смогли видоизменить святочный рассказ, дать оригинальную и неожиданную трактовку «сверхъестественного» события, «рождественского чуда» и других основополагающих для святочной литературы компонентов. Их святочные рассказы стали классикой. Основные идеи праздника — любовь к ближнему, сострадание, милосердие, которых так недостает в современном прагматичном мире. Поэтому огромное воспитательное значение святочного рассказа трудно переоценить.

В работе использованы материалы сайтов:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *