Религия Толстого

Толстовство — религиозно-этическое общественное течение в России конца XIX — начала XX вв. Возникло в период 1880-х гг. под влиянием религиозно-философского учения Л. Н. Толстого. Основы толстовства изложены Л.Н.Толстым в работах «Исповедь», «В чём моя вера?», «Крейцерова соната». Тогда же начали возникать колонии «толстовцев» в Тверской, Симбирской, Харьковской губерниях и в Закавказье. Эти колонии получили название «культурных скитов». Толстовство нашло последователей в Западной Европе, Японии, Индии и Южной Африке. Сторонником толстовства был, в частности, Махатма Ганди.

Главными принципами толстовства являются: непротивление злу насилием, всепрощение, всеобщая любовь и нравственное самоусовершенствование личности, опрощение в жизни. Для религиозных взглядов в рамках толстовства характерен синкретизм и отвержение догматов православной Церкви.

Лев Николаевич Толстой (1828-1910), гениальный русский писатель, всемирно известный в своих произведениях, и в то же время наглядно показавший гибельность человеческой гордыни и употребления собственного таланта на борьбу с Богом. Еще в 1855 г. писатель записал в своем дневнике: «Вчера разговор о Божественном и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». Чудовищной гордыней и непониманием невозможности «очистить» религию от веры веет от этих строк.

В 1870-ые гг. Л.Н.Толстой пережил тяжелейший духовный кризис, чуть не завершившийся самоубийством. Основной вопрос, тяготивший писателя – вопрос о смысле жизни и смерти. Начинаются религиозные поиски, чтения богословских трактатов, поездки в Оптину пустынь. Справедливо оценивая «прогрессивные» теории XIXв., Л.Н.Толстой, увы, не пошел далее этого: «Три модные философии на моей памяти: Гегель, Дарвин и теперь Ницше. Первый оправдывал все существующее; второй приравнивал человека к животному, оправдывал борьбу, то есть зло в людях; третий доказывает, что то, что противится в природе человека злу, – есть ложное воспитание, ошибка. Не знаю, куда идти дальше. Говорят: вернитесь к Церкви. Но ведь в Церкви я увидал грубый, явный и вредный обман. «Продолжайте у нас покупать муку», – но ведь я знаю, что ваша мука – с известкой, вредна» (из дневника Л.Н.Толстого). И тут же, отвергнув Церковь, писатель противоречит сам себе: «Все церкви – католическая, православная и протестантская – похожи на караульщиков, которые заботливо караулят пленника, тогда как пленник уже давно ушел и ходит среди караульщиков и даже воюет с ними. Все то, чем истинно живет теперь мир: социализм, коммунизм, политико-экономические теории, утилитаризм, свобода и равенство людей, и сословий, и женщин, все нравственные понятия людей, святость труда, святость разума, науки, искусства, все, что ворочает миром, представляется Церкви враждебным» (из сочинения «В чем моя вера»).

Разрыв Л.Н.Толстого с той средой, к которой он принадлежал по своему рождению и воспитанию, отказ от прежнего образа жизни происходит в начале 1880-х гг. Он теоретически обосновывает свое миропонимание в «Исповеди», «Исследовании догматического богословия», «Соединении и переводе четырех евангелий» и особенно в трактате «В чем моя вера», создает свою религиозно-философскую систему. Л.Н.Толстой призывает к преобразованию общества путем морально-религиозного самоусовершенствования, отказа от всякого насилия – тезис «непротивления злу насилием».

Л.Н.Толстой приходит к отрицанию главнейших догматов христианства: учения о Троице, божественном достоинстве Христа, искуплении, Церкви. Христианское учение он заменил по выражению протоиерея Василия Зеньковского, «тиранией этической сферы», «панморализмом», следствием чего стало полное отрицание Толстым всех достижений культуры и цивилизации, начиная от государства и любых социально-правовых форм и кончая наукой и искусством. На место Бога он ставил «разумение жизни», которое есть любовь. Религиозная жизнь у него — это жизнь, благо которой состоит в подавлении в себе «животной личности», «в благе других и в страданиях за это благо». Живущий так имеет в себе Бога и является «Сыном Божиим» так же, как и Христос. Смерть возвращает «Сына Божия» в лоно Отца — Бога, в котором сын исчезает, как в общемировой сущности. Таким образом, по Толстому нет ни личного Бога, ни личного бессмертия человека, ни, следовательно, и реального смысла жизни. Ибо каков смысл в исчезновении? Явные последствия увлечения восточными учениями.

Л.Н.Толстой считал, что во всех религиях истина религиозная и нравственная одна и та же (письмо художнику Яну Стрыке от 27.07.1909). К исламу у Толстого было особое отношение, которое он неизменно подчеркивал. Полагая, что ислам, как и другие мировые религии, полон предрассудков и суеверий, накопленных за долгие годы существования, Толстой в противопоставление с православием отдавал предпочтение исламу: «…для меня не может быть никакого сомнения в том, что магометанство по своим внешним формам стоит несравненно выше церковного православия». Еще более близкой по духу являлось для него проповедь тех сект в исламе, которая, как и в ряде христианских сект, была близка этическим нормам иудаизма, ставшим «важной составной частью его богословской мысли». Известно его заявление: «Считайте меня добрым магометанином», оно содержится в «Письмах из Ясной Поляны», датированных 1909 г. . Наряду с этим отмечено и восхищение писателя бахаизмом.

Утверждение о равенстве всех религий основывалось у Л.Н.Толстого на принципиальном нежелании изучать святоотеческое наследие христианства, тогда как учения Будды и Лао-цзы, античные учения, а также Талмуд, он исследовал весьма тщательно, издав небольшую книгу «Мысли мудрых людей на каждый день. Собраны гр. Л.Н.Толстым».

Весьма характерно, что для исследования исторических основ христианства Толстой обратился к московскому раввину Минору, под руководством которого он изучил иврит, и, «перечитав множество комментариев к Библии, осудил безусловно все ортодоксально-националистические утверждения и вступил на путь широкого универсализма» .

Согласно представлениям Толстого (но по сути – иудаистским), Бог даровал Моисею на горе Синай не только Пятикнижие, но и правовой обычай, рационалистическую судебную аргументацию, судебные приговоры, которые вместе и составили систему норм морали и этики, отраженную в Талмуде и имеющую в своей основе «Откровение».

Носителями «истинной религии» в мусульманском мире начала ХХ в. Л.Н. Толстой считал членов секты ахмадийа (Индия), тиджанийа (Северная Африка), ваисовцев (Татария) и бабидов-бахаитов (Иран, Турция, Россия). Наибольшим расположением Л.Н. Толстого пользовались бабиды-бахаиты, в практической деятельности которых он видел столь привлекавшую его антигосударственную и антиправительственную направленность, что вполне явствует из следующих его высказываний: «Я считаю, что государство, основанное и постоянно поддерживаемое насилием, не только исключает братство, но и представляет совершенную противоположность ему»; «Я верю, что везде, как и у вас в Персии, бабиды есть люди, исповедующие истинную религию, и, несмотря на все преследования, которым подвергаются эти люди везде и всегда, их идеи будут распространяться все больше и больше, и, наконец, восторжествуют над варварством и жестокостью правительств и в особенности над теми обманами, в которых правительства стараются держать свои народы».

Серьезным препятствием на пути установления «истинной религии» в мировом государстве по мысли Толстого является патриотизм, служащий опорой всякой национальной государственности: «Казалось бы, и зловредность и неразумие патриотизма должны бы быть очевидны людям… Казалось бы очевидное, что патриотизм, как чувство, есть чувство дурное и вредное; как учение же – учение глупое … Патриотизм не может быть хороший».

Депутату французского парламента Ф. Гренье, который перешел в ислам и писал, что «работает над объединением людей в одной религии», Л. Н. Толстой отвечал: «Способствовать уничтожению этих отдельных религий и основанию одной всемирной религии – одно из лучших призваний человека в наше время» и приводил в качестве примера бахаитов и ваисовцев, основной догмат которых «единство религий».

Все большее отторжение православного христианства приводило к появлению у Толстого интереса к еретическим, враждебным православию сектам и прямой материальной поддержке всех антицерковных сил. Весьма показательна более чем благожелательная позиция Л. Н. Толстого по отношению к молоканам, духоборам и штундистам. Он и его последователи организовали одну из первых массовых кампаний в отечественной и международной прессе, сравнивая гонения на духоборов в России с гонениями на первых христиан. Для того чтобы материально помочь духоборам, которым царское правительство разрешило переселиться в Канаду, Толстой поспешил закончить свой роман «Воскресение» и передал гонорар от него духоборам, так же как и средства, вырученные от издания «Отца Сергия». Л.Н.Толстой неоднократно обращался в самые высокие инстанции с прошениями о предоставлении больших прав и свобод вышеперечисленным сектам.

Отношение Л. Н. Толстого к православному христианству, к церкви и русскому правительству исчерпывалось его убеждением в том, что правительство «внушает русскому народу идолопоклонническую религию, называемую христианским православием, и, скрывая от народа истинное христианство, всячески развращает его …». Себя Толстой считал носителем идей «истинного христианства» и поддерживал те религиозно-политические и философские течения и организации, доктрины которых были близки его взглядам или совпадали с его мироощущением. При этом Толстой неизменно руководствовался в оценке этих течений и сект скорее своими собственными представлениями о них, чем доскональным изучением основ того или иного вероучения, произвольно выбирая одни, импонировавшие ему догматы, и пренебрегая другими. Позднейшее, более тщательное знакомство с предписаниями различных ересиархов порой приводило к охлаждению его горячей увлеченности и утрате интереса к этим сектам.

По свидетельству энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, отражающего либеральный взгляд: «На мучившие его вопросы и сомнения Толстой искал ответа в богословии, философии, в точных науках. Он делал ряд попыток все большего и большего опрощения, стремясь жить жизнью, близкой к природе и земледельческому быту. … В многочисленных богословских, этических, эстетических и политических трудах, изданных за границей на русском и английском языках, Толстой проводит свое новое религиозное миросозерцание, явившееся плодом долголетней мучительной работы его глубокого аналитического ума. Основы его миросозерцания в учении о непротивлении насилием злу, в спасении мира добром и любовью, в спасении человека – личным свободным самоусовершенствованием, в отрицании всех принудительных форм общественности, действующих внешней силой (государство, церковная иерархия, военная организация и война и проч.). Толстой привлек огромное число последователей в России («Толстовцы») и во всех странах мира». Однако даже Максим Горький сумел за нигилизмом Толстого увидеть «бесконечное, ничем не устранимое отчаяние и одиночество».

Л.Н. Толстой фактически становится противником не только современной ему церкви (как Мартин Лютер), но и христианства в целом. Результат такой деятельности был поистине ужасным. Как записал в своем дневнике А.С. Суворин, «в России два царя: Николай Второй и Лев Толстой. Который сильнее? Николай Второй ничего не может сделать Толстому, а Толстой непрерывно расшатывает трон Николая Второго». Сын писателя, Лев Львович писал: «Во Франции говорится часто, что Толстой был первой и главной причиной русской революции, и в этом есть много правды. Никто не сделал более разрушительной работы ни в одной стране, чем Толстой. Русское правительство, несмотря на все свои усилия, не могло рассчитывать на необходимое содействие и поддержку со стороны общества. Отрицание государства и его авторитета отрицание закона и Церкви, войны, собственности, семьи. Что могло произойти, когда эта отрава проникла насквозь мозги русского мужика и полуинтеллигента и прочих русских элементов. К сожалению, моральное влияние Толстого было гораздо слабее, чем влияние политическое и социальное». Далее Л.Л. Толстой рассказывает об очень интересном эпизоде – обыске, произведенном у его тети в России. Когда руководивший обыском большевик узнал, что она является сестрой великого писателя, он вежливо ей поклонился со словами: «Какая жалость, что он не дожил до того, чтобы воочию видеть результаты своей работы». Нелишне вспомнить при этом и статью В.И.Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции».

Церковный публицист и общественный деятель В. М. Скворцов возбудил вопрос о «толстовщине» на 3-м всероссийском миссионерском съезде в 1897 г. в Казани; «по исследовании еретических мудрований гр. Толстого, разбросанных во многих его религиозных трактатах <…>, съезд специалистов миссионерства уже тогда признал толстовское религиозное движение оформившеюся религиозно-социальною сектою, крайне вредною не только в церковном, но и в политическом отношении». В 1897 г. в России толстовство было объявлено «вредной сектой».

В феврале 1901 г. Святейший Синод издает определение, в котором говорится: «Известный всему миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое его достояние, явно перед всеми отрекшись от вскормившей и воспитавшей его Матери Церкви православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви». В документе Синода особо подчеркивалось, что Толстой «проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов православной Церкви и самой сущности веры христианской» и, «ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из Таинств – святую Евхаристию» (Божественная литургия кощунственно описана в главе 39 первой части романа «Воскресенье»). Суть определения выражена такими словами: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».

Синодальное определение составлено в очень умеренных выражениях, в нем отсутствует слово «анафема», оно подчеркивает, что Толстой сам отверг себя от церковного общения, но при этом присутствует надежда на изменение ситуации: «молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2Тим 2:25). Молим Ти ся, милосердый Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь».

В то же время это не беспринципный документ. Определение содержит недвусмысленное указание на вред учения и деятельности писателя для всей Церкви, а также на личную ответственность тех, кто является соучастником этой деятельности: «Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого».

Таким образом, Синод, не употребляя терминов «отлучение» и «анафема», тем не менее считает невозможным для Л.Н. Толстого (и, фактически, для его единомышленников) до покаяния считать себя членами Церкви, ибо такой путь они выбрали сознательно. Анафематствования Толстого не было ни в одном храме (рассказ А.И.Куприна «Анафема» представляется, таким образом, ложью).

В церковном праве под анафемой понимается отлучение христианина от общения с верными чадами Церкви и от церковных таинств, применяемое в качестве высшей кары за тяжкие преступления, каковыми являются измена православию, то есть уклонение в ересь или раскол. Анафема обязательно должна провозглашаться соборно. Снятие анафемы предполагает покаяние перед всей Церковью и согласное принятие этого покаяния всей Церковью.

Церковь всегда с большой осторожностью относилась к вынесению приговора об анафеме (впервые это слово начинает использоваться в постановлениях Соборов с IVв.). Главным критерием для этого служила оценка степени опасности того или иного учения для церковного сообщества, а также степень упорства данного лица в проповедуемом учении. Таким образом, Церковь опиралась на слова самого Христа: «если и Церкви не послушает, то да будет он тебе как язычник и мыта́рь» (Мф 18:17).

Анафема всегда применялась только после многих тщетных попыток вразумить данного человека и вызвать у него покаяние. Эта мысль ясно выражена в «Духовном регламенте»: «Ибо не просто за грех подлежит анафеме, но за явное и гордое презрение суда Божия и власти церковныя с великим соблазном немощных братий».

В апреле 1901 г. Л.Н.Толстой опубликовал «Ответ Синоду», в котором не только не покаялся, но подтвердил истинность сказанного в определении Синода: «Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей. То, что я отвергаю непонятную Троицу и басню о падении первого человека, историю о Боге, родившемся от Девы, искупающем род человеческий, то это совершенно справедливо». Поистине – от великого до смешного один шаг. Признание «басней» того, что недоступно твоему пониманию, говорит не о разуме, но о величайшей гордыне.

В 1908 г. Синод выступил с разъяснениями по поводу намечавшегося юбилея – 80-летия Л.Н. Толстого; особо подчеркивалось, что все, кто выражает сочувствие этому мероприятию, «причисляют себя к его единомышленникам, делаются соучастниками его деятельности и привлекают на свою голову общую с ним, тяжкую перед Богом, ответственность». Смысл разъяснений Синода выражен в статье архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского), где он призывает православных христиан не участвовать в чествовании писателя «вместе с явными и тайными врагами нашей Церкви, а молиться, чтобы Господь, хотя в этот последний, единонадесятый час обратил его на путь покаяния и дал ему умереть в мире с Церковью, под покровом ее молитв и благословения».

Феномен расцерковленности русской интеллигенции очень ярко проявился при этом в словах А.Блока: «Ничего, что нам запретил радоваться Святейший Синод, мы давно уже привыкли без него печалиться и радоваться». Из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона: «28 августа 1908 года во всем цивилизованном мире отпраздновано 80-летие его рождения».

Сам Л.Н.Толстой, его жена и окружение, справедливо понимали определение Синода как отлучение. В 1909 г. епископ Тульский Парфений (Левицкий) в беседе с женой писателя С.А. Толстой указал на невозможность похоронить его по церковному обряду, если он умрет без покаяния. Епископ беседовал тогда и с самим Толстым. Писатель так отреагировал на это событие: «Как бы не придумали они чего-нибудь такого, чтобы уверить людей, что я «покаялся» перед смертью. И поэтому заявляю, кажется, повторяю, что возвратиться к Церкви, причаститься перед смертью, я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому все, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении – ложь».

В настоящее время есть вполне определенные данные, позволяющие утверждать, что в конце жизни писатель почувствовал необходимость что-то изменить. Сын писателя, Л.Л. Толстой, свидетельствовал, что «более, чем когда-либо, особенно в последние месяцы своей жизни, он искал не внутри себя, но вовне, моральную и религиозную поддержку».

28.10.1910 Толстой тайно ушел из Ясной Поляны, возможно, чтобы совершить обряд покаяния, но по дороге простудился и заболел воспалением легких. Чтобы спасти душу грешника, отлученного от Церкви, на станцию Астапово приехал оптинский старец Варсонофий. Однако окружавшие Толстого, не допустили русского святого к умирающему писателю. 07.11.1910 Толстой скончался без покаяния и был похоронен в Ясной Поляне без церковного обряда.

Почему Церковь не простит Толстого? Ответ на это сформулирован еще в Евангелии: когда справа и слева от Христа были распяты два разбойника, один из них покаялся и в ответ услышал слова Христа: «ныне же будешь со Мною в раю». А другой злословил Христа (подошел к вопросу чисто практически, по земному – «спаси Себя и нас»), и нигде в Евангелии не говорится, что он услышал те же слова (Лк 23: 39-43), но вовсе не потому, что Господь его лично не простил и наказал.Бог уважает личный выбор, акт самоопределения каждого человека, даже когда этот выбор есть выбор тупика и бесовской бездны.

Навязывать через 100 лет русскому писателю то, от чего он сам отказался, Церковь не вправе. Даже если Л.Н.Толстой только в силу обстоятельств не покаялся, то значит, эти обстоятельства были определены Божественным Промыслом.

Примирения писателя с Церковью так и не произошло, потому что не было самого главного – покаяния. Раскаяние же и мысли о возможном покаянии – еще не действенное покаяние, имеющее плоды.

Содержание третьей лекции из курса «Лев Толстой против всех»

Автор Михаил Эдельштейн

Первые ассоциации со словом «толстовство» в массовом сознании — это нена­си­лие, отказ от имущества, опрощение, вегетарианство. «Толстов­цем» обзыва­­ет себя Остап Бендер в «Золотом теленке», передумав отправлять отнятый у Ко­­рей­ко миллион народному комиссару финансов: «Тоже, апостол Павел на­шел­ся, — шептал он, перепрыгивая через клумбы городского сада. — Бессреб­ре­ник, с-сукин сын! Менонит проклятый, адвентист седьмого дня! Дурак! Если они уже отправили посылку — повешусь! Убивать надо таких толстовцев!» «Жил-был великий писатель / Лев Николаич Толстой, / Не ел он ни рыбы, ни мя­са, / Ходил по аллеям босой», — поется в популярной песне, сочиненной накануне войны Сергеем Кристи. Примеры, разумеется, можно множить.

Между тем все это очень важные, но все же следствия. Исходная точка толсто­вского учения — убежденность, что человеку необходимо представ­ление о смыс­­ле жизни, находящемся вне его самого. Без этого его ждут тоска, безыс­ходный ужас, самоубийство.

Известно, что толстовство появляется в результате того духовно-нравственного перелома, который Толстой переживает в конце 1870-х годов. Однако на воп­рос, в чем суть этого перелома, ответить не так-то просто. Многие базовые положения позднейшего учения Толстого легко различимы в его знаменитых романах: напряженные духовные искания героев, идеальный «естественный человек» Платон Каратаев в «Войне и мире», фальшь современного брака и свет­ских отношений в «Анне Карениной» (эпиграф «Мне отмщение, и Аз воз­дам» относится, вопреки распространенному мнению, не к супружеской изме­не как таковой, а ко всему изображенному образу жизни — глубоко пороч­ному, по убеждению автора). Толстой смотрит глазами Наташи Ростовой на опе­­ру с тем же презрительным недоумением, с каким через несколько де­ся­­тилетий разбирает шекспировского «Короля Лира»  Толстой подробно разбирает «Короля Лира» в очерке «О Шекспире и о драме» (1904) и, в ча­­стности, пишет о нем: «совершенно непод­ходящее к положению пророчество», «бес­смысленные речи», «напыщенный, бесха­рактерный язык»..

Что в таком случае меняется в 1878–1880 годах? Основное изменение — все эти мысли высказываются Толстым теперь напрямую, без посредничества художе­ст­­­венных образов; системати­зируются, становятся основным предметом его рефлексии, главным делом его жизни. А главное — они подтверждаются обра­зом жизни автора: Толстой становится первым толстовцем, превращается из пи­­сателя в вероучителя.

Главное обвинение, которое Толстой предъявляет современному миру, — его избыточность. Развитие государства, общества, культуры, науки идет по пути производства множества ненужных человеку вещей (будь то большие помес­тья, модная одежда или музыка Бетховена) и тем самым уводит его всё дальше от естественного состояния. Так же избыточна и Церковь: в ней слишком мно­го внешнего, формального, того, что замутняет прозрачность первоначального источника. Вообще если пытаться сформулировать суть учения Толстого в од­ной фразе, то звучать она будет примерно так: «Все простое человеку на поль­зу, а все сложное — порочно». Поэтому, в частности, необходимо вернуться от Символа веры к Нагорной проповеди, от догматического богословия к эти­ческому учению.

Сама идея представить христианство как нравственную проповедь, искажен­ную последующими наслоениями, рассказами о чудесах, введением сказочного, мифологического, мистического элемента, очень характерна для современни­ков Толстого. С близким подходом мы сталкиваемся, скажем, в «Жизни Иису­са» Эрнеста Ренана или в так называемой Библии Джефферсона, написанной раньше  Библия Джефферсона (1819; опубликована в 1895 году) — книга, составленная одним из отцов-основателей и третьим президентом США Томасом Джеф­ферсоном из отрывков различных изданий Нового Завета. Она пове­ствует о жизни Хри­ста без чудес., но впервые опубликованной практически одновременно с толстов­ским «Соединением и переводом четырех Евангелий». Но в случае Толстого она приводит к одному важному противо­речию. Начинаясь с убеждения, что человеку нужна опора в чем-то внеполож­ном ему, высшем, чем он, с поиска трансцендентного, его проповедь в итоге сводится к тезису «Царство Божие внутри нас» (каждый человек сам себе цер­ковь), к попыткам очищения рели­гии от всего, что обычный человек не может повторить с помощью нрав­ственного усилия. В конечном итоге — к замене Бо­га «хорошим человеком».

­­Толстой вообще внутренне противоречив, и эта раздвоенность не следствие тех изменений, которые происходят с ним во второй половине 1870-х, скорее на­оборот. Страстный охотник, боевой офицер, любитель женщин и светской жиз­ни, он уничтожающе описывает героический тип личности в «Войне и ми­ре» и других сочинениях, а в дневнике постоянно признается в мизогинии, то есть в отвращении к женщинам, и в от­вращении к плотской любви. Толстов­ство — скорее попытка уйти от этой раз­двоенности, однако не вполне удав­шаяся. Существуют воспоминания о том, как пианист Антон Рубинштейн пригласил Толстого на свой концерт, тот обрадовался «и да­­же совсем оделся для выезда», но в последний момент усомнился, не про­­­­ти­воречит ли это его проповеди, и в результате с ним случился истери­­­ческий припадок, «так что пришлось даже посылать за доктором» Цит. по воспоминаниям Николая Кашкина в «Меж­дународном толстовском альманахе». М., 1909.. Современник иро­нически замечает по этому поводу, что невозможно представить себе Христа или Магомета размышляю­щими о соответствии их поступков их же уче­нию.

У «религии» Толстого множество источ­ников: протестантизм, русская народ­ная религиозность, философия Сократа и Шопенгауэра. Важно пони­мать, что это и один из первых резуль­татов знакомства Европы с восточной мистикой, с тем самым Лао-цзы, который в XX веке окажет громадное влияние на запад­ную культуру от Германа Гессе до рок-музыки. Но все-таки в первую очередь Толстой — сын своей рационалисти­ческой и антропоцентричной эпохи. Отсю­да неприятие его проповеди младшими современниками — первыми декаден­тами и символистами, для которых его религиозный поиск ока­зался недопус­тимо банальным (вспом­ним хотя бы знаменитую фразу Дми­трия Мережков­ского: Толстой упал «хуже, чем в бездну, — в яму при боль­шой дороге, по ко­то­­рой ходят все» Дмитрий Мережковский. «Л. Толстой и Достоев­ский».).

Толстой как религиозный проповедник вообще оказывается неприемлем для многих современников. Мы помним об отлучении его от церкви, о кон­фликте с церковными и светскими властями, о преследованиях, которым подвергались его сторонники. Поэтому Толстой представляется нам едва ли не революционе­ром. Однако в борьбе двух лагерей, радикального и лояли­стского, которая оп­ределяла политическую и социальную жизнь России тех лет, он был в равной степени далек от обеих сторон. Лоялистам он казался опасным анархистом, отрицающим государство и все его институты. Настоящих же революционеров, эсеров и социал-демократов, отталкивало толстовское убеждение, что пере­устройство общества — лишь производная от внутреннего самосовершенство­вания человека и социальный переворот сам по себе ничего не даст. Поэтому, кстати, Толстого довольно жестко критикует Ленин.

Тем не менее у него оказывается множество последователей из самых разных социальных слоев. И дело тут не только в писательской известности Толстого, хотя и в ней, конечно, тоже. Самое главное — его проповедь удивительно со­впа­ла с духом времени. Достаточно вспомнить судьбу его ближайшего со­рат­ника и друга Владимира Черткова, который, будучи выходцем из того же со­циального слоя, что и Толстой, одновременно с ним и даже чуть раньше при­шел к тем же вопросам, а отчасти и к тем же ответам и практическим выводам: осуждал роскошь, переселился из господского дома в комнатку в ремесленной школе, стал ездить в вагонах третьего класса и т. д. Стремление к опрощению вообще оказалось созвучно чаяниям многих представителей высшей аристо­кра­­тии: неслучайно среди ближайших сподвижников Толстого не только кон­ногвардеец Чертков, но и гусар Дмитрий Хилков, морской офицер Павел Би­рюк­ов, родовитый дворянин Виктор Еропкин и многие другие. Не менее ха­рак­терны для эпохи движения трезвенников, пацифистов, вегетарианцев, так­же находящие поддержку и сочувствие в разных стратах. Отказ брать в руки ору­жие и борьба с пьянством — характерные черты многих народных религи­озных движений.

В силу всех этих причин учение Тол­стого стремительно приобретает популяр­ность. Возникают толстовские коммуны, народные школы, изда­тель­ство «По­сред­ник»  «Посредник» — издательство, возникшее в 1884 году по инициативе Льва Толстого, Владимира Черткова и др., главным прин­ципом работы которого был выпуск доступ­ной по цене художественной и нравоучитель­ной литературы для народа.; начинается новый вариант «хождения в народ», в том числе в свя­зи с голодом 1891–1892 го­дов в Центральной России. Первона­чально заражены толстовством оказываются преимущественно южнорусские губер­нии, Украина, Кавказ. В этом нет ничего удивитель­ного, если вспомнить ту громадную роль, которую сам Толстой и его последователи отводили работе на земле.

Толстой не просто утверждает необходимость для каждого человека занимать­ся физическим, лучше всего — земледельческим трудом (прямо говоря, что было бы желательно любому из нас надеть лапти и идти за сохой). Важнее, что он видит в этом императиве религиозный смысл, своего рода дополнение к за­поведям блаженства. Поэтому естественно, что первым и самым прямым след­ствием толстовского учения стала организация сельскохозяйственных коммун, где трудились самые разные люди: аристократы, земские интеллигенты, воен­ные, крестьяне. Надо сказать, что интеллигентские земледельческие колонии возникали и раньше, вне связи с Толстым. В конце 1860-х — начале 1870-х го­дов коммуны такого рода появились на черноморском побережье и на Кубани, однако просуществовали недолго. Новая попытка отличалась от предыдущих массовостью и относительной унификацией участников: в толстовских комму­нах ходили в крестьянской одежде, причем старой и часто рваной, питались растительной пищей, вели аскетический образ жизни.

Личного имущества у коммунаров, как правило, не было: за счет коммуны их кормили и выдавали одежду, когда старая изнашивалась, а книги они брали из общинной библиотеки. Наиболее радикальные из них вообще отказывались от своего жилья и обуви, даже лаптей, проповедовали идеал целомудрия, на­зы­­вая брак делом «похотливым, затемняющим истину и порабощающим» (впро­чем, признавая, что жениться все же лучше, чем прелюбодействовать). Один из лучших знатоков сектантства рубежа XIX–XX веков Александр Пруга­вин неслу­чайно назвал толстовцев «современными Диогенами».

Неприспособленность большинства толстовцев к жизни на земле, невозмож­ность последовательно провести в жизнь принцип ненасилия (например, зани­маться земледелием без эксплуатации домашних животных), постоянные по­ли­цейские преследо­вания привели к тому, что подавляющее большинство про­­ектов по организации коммун оказались весьма недолговечными. Исклю­че­ние — известная колония «Криница» около Геленджика, просуществовавшая несколько десятилетий. Современник оставил выразительную зарисовку быта такой коммуны:

«Надо было запрячь в водовозку лошадь, и вот человек пять начинали «трудиться»: один тащил вожжи, другой дугу, третий хомут, а двое старались «вопхнуть» лошадь в оглобли. В криках, понуканиях не было недо­статка, и часто кончался этот «труд» тем, что лошадь так и остава­лась незапря­женной, ибо никто из «работников» не знал, как надо запрягать ее, да и побаи­вался, как бы она не вздумала брыкнуть».  Цит. по: Евгений Баранов. «Толстовцы». М., 1912.

Стремление «сесть на землю» сопровождается сильным антикультурным на­строе­нием. Один писатель начала XX века передает свой разговор с последова­телем Толстого, интеллигентным врачом, который мечтал сжечь все книги, кроме Евангелия, так как они «вреднее и опаснее всякой холеры, всякой чумы». В толстовцах вообще очень сильно это недоверие к культуре, особенно к пись­менной культуре. Отсюда интерес к устному слову, устной проповеди. Один из самых известных толстовцев, Исаак Фейнерман, писавший под латинским псевдонимом Тенеромо, издал несколько сборников записанных им высказы­ваний Толстого. Свою деятельность он объяснял как раз необходимостью за­фиксировать для современников и потомков свои беседы с Толстым, где инди­видуальность учителя проявляется полнее, чем в его писаниях. Вероятно, в этом сказывается ориентация на Евангелие как на письменную фиксацию уст­ной проповеди.

Отдельная и очень сложная тема — толстовцы и Толстой. Выше мы говорили о Толстом как о первом толстовце. Но сам он говорил про себя: «Я Толстой, но не толстовец». Точнее будет сказать, перефразируя Козьму Пруткова, что в писателе жило огромное «желание быть толстов­цем» — желание, которое он никогда не смог реализовать до конца в силу все той же двойственности своей натуры, которая проявилась в несостоявшемся походе на концерт Рубинштейна и во многих других эпизодах. Главное колебание Толстого, длившееся года­ми, — уйти ему из Ясной Поляны или остаться? «Все так же мучительно. Жизнь здесь, в Ясной Поляне, вполне отравлена. Куда ни выйду — стыд и страда­ние…» — такими записями пестрят его дневники. Конфликт Толстого с семь­ей начинается в середине 1880-х годов и продолжается четверть века, практи­чес­ки до смерти писателя. На идейные разногласия накладываются имуще­ствен­ные споры: Толстой пытается отказаться от авторских прав, не препят­ствует яснополянским крестьянам расхищать барское имущество; жена и дети пред­сказуемо против.

Надо понимать, что Толстой не уходит из имения не от привычки к барской жизни, в чем обвиняли его недоброже­латели. Наоборот, он полагает, что уход — это слишком легкий выход, бег­ство от своего креста вместо готовно­сти нести его до конца. Но со стороны это воспринимается по-другому. «Конечно, нам досадно, что отрицатель собственности, семьи и всех «мирских прелестей» продолжает жить в барской обстановке Ясной Поляны, где самая строгая веге­тарианская диета и «ручной труд» кажутся в конце кон­цов только лишней при­хотью», — ирони­зировал литератор Петр Пер­цов В газете «Новое время» от 11 февраля 1909 года., который резко отрица­тель­но относился к уче­нию Толстого и, в отличие от подавляю­щего большин­ства современников, довольно скептически — к нему самому. Но растеряны и идей­ные последователи Толстого. Накануне ухода и смерти писателя бол­гар­ский толстовец Христо Досев делится с Чертковым своим недоумением: тот факт, что Толстой по-прежнему живет в Ясной Поляне, «затушевывает в глазах людей все значение и смысл его слов и мыслей». Приезжающие в Яс­ную Поля­ну толстовцы чувствуют недоброжелатель­ное отношение к себе со сто­­роны жены Толстого Софьи Андреевны и его сына Льва Львовича и не по­нимают, почему «учитель» недостаточно горячо за них засту­пается. По сути, они тре­буют от Толстого, чтобы он отказался от родственни­ков по пло­­ти ради тех, с кем он связан родством в духе.

С другой стороны, и Толстого раздражают некоторые последователи с их склон­­­­­­­ностью спорить о деталях учения, игнорируя главное в нем. Он сар­ка­сти­­чески описывал богословские полемики о всяких не стоящих внима­ния мело­чах — и вдруг его сторонники начинают вести себя так же. Кроме то­го, Толстой чувствует опасность превращения толстовства в «лидерское движе­ние», секту. Писатель противится его оформлению, для него толстовство — ме­ньше всего структура, организация. Отсюда его резкая реакция на предло­же­ние двух еди­номышленников провести в 1892 году съезд толстовцев в Ясной По­ляне: «Не грех ли выделять себя и других от остальных? И не есть ли это еди­не­ние с десят­ками — разъ­единение с тысячами и миллио­нами?» Любовь Гуре­вич  Любовь Гуревич (1866–1940) — писательни­ца, критик, публицист и общественный дея­тель; публиковала Толстого в журнале «Северный вестник». вспо­минает, как иронически Толстой реагировал на газетные сообще­ния о пред­­­стоящем съезде:

«Вот отлично!.. Явимся на этот съезд и учредим что-ни­­будь вроде Армии спасения. Форму заведем — шапки с кокардой. Меня авось в генералы произведут. Маша портки синие мне сошьет…»  Цит. по: «Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников». Т. 2. М., 1978.

В этой борь­бе с собственными поклонниками Толстой победил: толстовство не преврати­лось в скованную догматами окаменелость. Тот же Пругавин с полным основа­нием констатировал:

«Из Толстого, как из моря, разные люди почерпают раз­личные мораль­ные и религиозные ценности. Каждый берет то, что ему более сродно, что отвечает его наклонностям, его духовным запросам».  Цит. по: Александр Пругавин. «О Льве Толстом и тол­стов­цах». М., 1911. 

Более того, даже границы самого понятия «толстовство» установить зачастую трудно, если не невозможно. Современники отмечают склонность сторонников Толстого сводить любой разговор на любую, сколь угодно сложную, тему к на­бору элементарных постулатов: «все люди братья», «все мы дети единого От­ца», «весь мир есть дом Божий». Понятно, что при таких исходных данных тол­стовцев не всегда можно отграничить от представителей других религиозных учений. Известен непреходящий интерес Толстого и его последователей к ду­хо­­бо­рам, штундистам, молоканам, разного рода «братцам» (низовым пропо­вед­никам). Особенно активно занимался этим один из самых колоритных толстов­цев Иван Трегубов, основатель «Общины свободных христиан». А в 1920 году Павел Бирюков предлагает советской власти издавать журнал «Сектант-комму­нист».

Вообще, тема взаимовлияния Толстого и сектантов сложна и многогранна. Нака­­нуне пережитого им духовного кризиса и тем более после него он при­стально следит за активностью разнообразных толков и сект, от самодеятель­ных до более крупных, вникает в особенности их вероучения, читает материа­лы о них, знакомится с исследованиями и исследователями. Однако в этот мо­мент Толстого еще отделяет от сектантов определенная дистанция. Свиде­тель его встречи с самарскими молоканами в 1881 году отмечает, как негативно реа­гирует Толстой на шутки молокан о духовенстве и православной обрядности Александр Пругавин. «О Льве Толстом и толстов­цах». М., 1911.. В дальнейшем Толстой постоянно увлекался то одним, то другим проповедни­ком и «народным философом»: Василием Сютаевым, Александром Мали­ковым, Тимофеем Бондаревым. Но постепенно началось обратное воздействие. Вскоре один из главных оппонентов Толстого, обер-прокурор Святейшего сино­да Кон­стан­тин Победоносцев, обобщая полевые наблюдения православных миссио­неров, проницательно заключает:

«Как более свежее и богатое умствен­ными силами учение, толстовство начинает подчинять себе все другие сек­тантские лжеучения, мало-помалу теряющие под влиянием его свою самостоя­тельность и ориги­нальность».

Примеров тому множество. Остановим­ся подробнее на событиях в селе Пав­лов­ка Сумского уезда Харьковской губернии, которые личный секретарь Тол­стого Николай Гусев назвал «страшным взрывом, прогремевшим на всю Рос­сию». В сентябре 1901 года группа павловских сектантов, много лет конфликто­вавших с местным священником и урядником и подвер­гавшихся преследова­ни­ям (в числе прочего — за отказ от присяги на верность императору и от во­ин­с­кой службы), ворвалась в церковь, осквернила алтарь, разломала хоругви, раз­била иконы, опрокинула престол, разорвала напрестольное Евангелие, поло­ма­ла крест. По выходе из церкви погромщики были избиты разъяренной тол­пой, арестованы, судимы и отправлены кто на каторгу, кто в ссылку.

Самое любопытное в павловских событиях то, что и в отчетах светских и духов­ных властей, и в газетных репортажах люди, разгромившие храм, именуются то штундистами  Штундизм (от нем. Stunde — час, для чтения и толкования Библии) — движение проте­стант­ской направленности, распростра­нивше­еся в XIX веке в южнорусских и других губерниях России., то толстовцами, то есть и власть, и журналисты затруд­няются с четким определением их религиозной принадлежности. Сами они называли себя «детьми Божиими». Впрочем, поскольку религиозное брожение в губер­нии началось после того, как последователем Толстого объявил себя местный помещик князь Хилков, можно с уверенностью утверждать, что «дети Божии» если и не были чистыми толстовцами, то, по крайней мере, испытали сильное влияние идей яснополянского проповедника. Неслучайно в адресован­ном харь­­ковскому губернатору рапорте о заседании суда по этому делу утвержда­лось:

«Все, получившие земли от князя Хилкова, делаются сектан­тами, являются на беседы к князю, выслушивают его толкование Евангелия по гра­фу Толстому».

Интересно, что при всем рационализме толстовства оно, попав на народную почву, обрастало своей мифологией. Так, павловские крестьяне верили, что в саду Хилкова «росло дерево, приносящее добрые плоды, и кто вкушал того плода, то тот познавал, в чем добро и зло» Н. Гусев в журнале «Русская мысль». №  8. 1907..

Еще один пример такого пограничного религиозного движения — так называе­мые духоборы-постники, выделив­шиеся в середине 1890-х годов из среды тра­диционного духоборства в особое течение именно под влиянием толстов­ской проповеди. После переезда с помощью Толстого и толстовцев в Канаду от пре­следований российского правительства они раскололись еще раз. В резу­льтате нового раскола образова­лась группа «Сыны свободы», решившая боро­ться с ци­вилизацией при помощи террора. Ее члены начали уничтожать сельско­хо­зяй­ственную технику, поджигать школы и линии электропередачи. Как и пав­лов­ские события, деятельность духоборов-свободников опровергает распро­стра­ненное убеждение, что проповедь Толстого нельзя использовать для обо­сно­вания насилия.

Вообще, толстовство легко подвергалось радикализирующим трансформациям. Несмотря на то значение, которое сам Толстой придавал земледельческому труду, некоторые его последователи отказывались пахать и сеять, так как это насилие над живым организмом матери-земли. Нередко толстовцы не ели не только мясо и рыбу, но и растительную пищу, не пили не только спиртное, но и чай (и тем более кофе), отказывались называть свое имя и место рожде­ния, ибо всё это формы казенного учета, придуманные государством для закре­пощения подданных. Уже упоминавшийся толстовец Трегубов планировал сво­его рода «новое крещение» Руси: он мечтал провести в Киеве «крестный ход», по окончании которого участники выбросят в Днепр новых идолов — иконы и хо­­ругви.

Но, конечно, прямое насилие действительно для толстовства крайне нехарак­тер­но, все-таки их этос строился на прямо противоположных основаниях. Из­вестен случай, когда двух толстовцев заперли в вонючей и душной арестант­ской. Когда один из них стал колотить в дверь, требуя их выпустить, другой объяснил ему, что такого рода протест против насилия невозможен с точки зрения учения Толстого, и первый усовестился и признал свои действия «со­блаз­ном и падением».

Один из индийских поклонников Толстого уверял, что, живи писатель в Ин­дии, он был бы объявлен новым воплощением Будды или Кришны Д. Гопал Четти. «Международный толстов­ский альманах». М., 1909., и в этом утверждении было гораздо меньше восторженного преувеличения, чем может показаться нам сейчас. «Над Толстым горит теперь такой венец, какого при жиз­ни не имел решительно ни один человек — «с основания земли» и с начала человеческой истории» Газета «Новое время» от 11 февраля 1909 го­да., — писал уже русский его современник Петр Перцов, относившийся к Толстому весьма критически, а потому едва ли склонный в дан­ном случае к гиперболам.

Проповедь Толстого имела самые разные следствия. Не без его влияния воз­ник­ли, например, «Собрания русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Пе­тербурга» священника Георгия Гапона, увлекшегося толстовством еще в пол­тав­ской семинарии. Толстой оказал огромное влияние на религиоз­ные и об­ще­ственно-политические движения по всему миру, например на Махатму Ганди, на русскую литературу: так, Пастернак проецирует свой путь на путь Толстого («Нельзя не впасть к концу, как в ересь, / В неслыханную простоту»), строит роман «Доктор Живаго» во многом по образцу «Воскресе­ния». Пафос земле­делия как идеального занятия для любого человека сказался на опыте первых палестинских кибуцев, создававшихся евреями — выходцами из Рос­сий­ской империи, многие из которых находились под сильным влия­нием проповеди Толстого. 

Толстовство возникло на основе религиозного учения писателя Л. Н. Толстого (1828–1910), взгляды которого эволюционировали под сильным влиянием восточных религий, в частности индуизма, и по многим вопросам принципиально отличались от учения Православной Церкви, что было отмечено в 1901 г. в специальном послании Св. Синода.
В послании Синода отмечалось, что Толстой отвергал все православные догматы и ниспровергал саму сущность христианства, а именно: отвергал веру в личного живого Бога в Святей Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицал веру в Христа, как Богочеловека, Спасителя и Искупителя мира, отрицал Его бессеменное зачатие по человечеству и приснодевство Богородицы, не признавал загробной жизни и мздовоздаяния, отвергал Таинства Церкви и их благодатную природу, насмехался над священными предметами веры православного народа, в том числе глумился над Евхаристией. В Откровении, данном через Иисуса Христа, он не видел ничего исключительно христианского, отличного от учений языческих религий и философов, начиная с Конфуция, древних греков, Будды и завершая современным философами: Паскалем, Спинозой и Фейербахом. Отвергнув сверхъестественное прохождение Благой вести, он написал свое евангелие, совершенно искажающее свидетельство евангелистов о Христе и Его учении.

В учении о Боге Толстой придерживался пантеистических воззрений, полагая, что Бог, а вернее божество, есть дух, любовь и начало всего. Этот божество пребывает в людях, а они в нем, и никакого онтологического отличия между ними не существует. Христа он именовал Сыном Божьим, но не Единородным, поскольку в Нем, как и во всех людях, пребывала частица разлитого во всем мире Божества. Поэтому для Толстого он был обычным человеком, молиться Которому он считал великим кощунством.

Наряду с вероучительными заблуждениями, он разработал свое нравственное учение, в котором этическое начало доминировало над догматическим. По ложному мнению Толстого, Христос дал шесть заповедей, исполнение которых якобы может искоренить зло, утвердить всемирное братство и Царство Божие на земле. Главной заповедью он считал непротивление злу силой, после нее: не судите, — ею Христос якобы отрицает суд и судебные учреждения как форму организованного противления злу. Далее идут: не гневайтесь, не разводитесь, не клянитесь, не воюйте и любите врагов. Под последней заповедью он подразумевал отсутствие вражды и войн между народами. Этим повелением, по мнению Толстого, Христос запрещал патриотизм, защиту своего Отечества, борьбу с его врагами.

Нравственное учение Толстого предопределило его социальную доктрину. Так как государство содержит судебно-полицейский аппарат, армию для борьбы со злом, то оно само есть организованное насилие. Поэтому христианину не следует участвовать в государственной жизни, чтобы не быть причастным злу. Поскольку экономические отношения и сам уклад жизни построены на началах, противоречащих заповеди, запрещающей всякое насилие, то Толстой призывал отказаться от наемного труда как формы насилия одних над другими. Отсюда следовал отказ от денег и собственности, особенно земельной, как средств порабощения одних другими. Следовательно, чтобы быть христианином в толстовском понимании, надо было вернуться к простой деревенской жизни, к физическому труду. Кроме прочего, он считал необходимым употреблять только растительную пищу.

Религиозно-нравственные и социальные идеи Толстого были усвоены, конкретизированы и реализованы его последователями. Первые общины толстовцев появились около 1890-х гг., но многие из них, состоявшие преимущественно из интеллигенции, быстро распались. Главной причиной распада была леность ее членов: они предпочитали труду рассуждения о жизни. Причем, по описыванию очевидцев, их жилища и одежда были невзрачными и неопрятными.

Наиболее успешно учение Толстого развивалось в харьковской губернии князем Д. А. Хилковым, проповедь которого представлялась заманчивой для крестьян: податей не платить, детей в армию не отдавать, никаких распоряжений правительства не исполнять, с полицией и судами дела не иметь. Кроме того, толстовское учение не требовало совершения молитв, соблюдения постов, участия в церковной жизни. Несмотря на соблазнительные идеи, проповедь Хилкова сначала не имела успеха. Тогда князь изменил тактику и стал общаться с крестьянами запросто, приглашать к себе в дом, угощать, наконец, он подарил своим сторонникам 400 десятин земли и обещал отдать им все имение, когда оно перейдет к нему по наследству. И только после этого начался быстрый рост толстовской общины Хилкова. Активным помощником Хилкова был богатый помещик В. Г. Чертков, а также дочь Толстого Татьяна.

Толстовство распространилось по многим губерниям России, его проповедники не ограничивались прозелитизмом среди православных, но пропагандировали свои идеи среди других — молокан, баптистов, хлыстов, но самого большого успеха они достигли среди духоборов на Кавказе. После переселения Хилкова и Черткова в 1890-е гг. в Англию, они устроили там колонию толстовцев, стали издавать сочинения Толстого и листок «Свободное слово».

Поскольку толстовство рассматривалось не только как религиозная секта, но главным образом как «анархически-социалистическое общество», то Третий миссионерский съезд пришел к выводу, что для борьбы с толстовством нужны административные меры со стороны светской власти. В отношении к Православной Церкви сектанты вели себя весьма агрессивно. Так, в 1901 г. в Павловке Харьковской губернии они разгромили школу и храм и глумились над его святынями.

Толстовцы вынашивали план объединить всех сектантов и вместе выступить против Православной Церкви.

Современное состояние

В 1991 г. Минюстом РФ была зарегистрирована религиозная ассоциация «Духовное единство», которую еще именуют «Церковь Льва Толстого», в ее Уставе указывается, что «ее цель — способствовать распространению толстовского понимания религии и духовной жизни общества». Количество приверженцев нового толстовства чрезвычайно мало и не превышает 500 человек .

Ссылки

1.См.: Скиба С.А. Современное толстовство (Церковь Льва Толстого) // Вестн. Моск. Ун-та. Серия 7, Философия. №5. 1998. С. 65–73.

2. См.: Таевский Д. Секты мира. Ростов-на-Дону, СПб., 2007. С. 311.

Источник: Конь Р. Введение в сектоведение

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *