Солженицин один день

Тише, тише

Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды,
Слишком долго вы молились, не забудьте прошлый
свет,
У развенчанных великих как и прежде горды вежды,
И слагатель вещих песен был поэт и есть поэт.
Победитель благородный с побежденным будет
ровен,
С ним заносчив только низкий, с ним жесток
один дикарь,
Будь в раскате бранных кликов ясновзорен,
хладнокровен,
И тогда тебе скажу я, что в тебе мудрец – и царь.
Дети Солнца, не забудьте голос меркнущего брата,
Я люблю в вас ваше утро, вашу смелость и мечты,
Но и к вам придет мгновенье охлажденья и заката, —
В первый миг и в миг последний будьте, будьте
как цветы.
Расцветайте, отцветайте, многоцветно, полновластно,
Раскрывайте все богатство ваших скрытых юных сил,
Но в расцвете не забудьте, что и смерть, как жизнь,
прекрасна,
И что царственно величье холодеющих могил.

Печальница

Она живет среди видений,
В ее глазах дрожит печаль,
В них ускользающая даль
И умирающие тени.
Она поникла как цветок,
Что цвел в пустыне заповедной,
И вдруг поблек, печальный, бледный,
Не довершив свой полный срок.
В ней неразгаданное горе,
Ей скучен жизни ровный шум,
В ней той печалью полон ум,
Какою дышат звезды в Море.
Той бледностью она бледна,
Которую всегда заметишь,
Когда монахиню ты встретишь,
Что смертью жить осуждена.
Жить ежечасным умираньем
И забывать свои мечты, —
И Мир, и чары Красоты
Считать проклятием, изгнаньем!

Царство тихих звуков

Царство тихих звуков, ты опять со мной,
Маятник невнятный бьется за стеной.
В ровном коридоре мерные шаги.
Близкие ли это? Злые ли враги?
Я люблю волненье позлащенных нив,
На опушке леса вечер так красив.
Над простором вольным водной глубины
Дымно дышат чары царственной Луны.
Нет, я должен, должен полюбить печаль,
Не искать блаженства, не стремиться вдаль.
Не желать блаженства вечных перемен,
Нет, уйти нельзя мне от бесцветных стен.
Тонкая, но властно, вытянулась нить,
Бледного кого-то должен я щадить.
Кто-то дышит близко, грустный и родной,
Чье-то сердце глухо бьется за стеной.

Болото
Прерывистые строки

На версты и версты протянулось болото,
Поросшее зеленой обманною травой.
Каждый миг в нем шепчет, словно плачет кто-то,
Как будто безнадежно тоскует над собой.
На версты и версты шелестящая осока,
Незабудки, кувшинки, кувшинки, камыши.
Болото раскинулось властно и широко,
Шепчутся стебли в изумрудной тиши.
На самом зеленом изумрудном месте
Кто-то когда-то погиб навсегда.
Шел жених влюбленный к любящей невесте,
Болото заманило, в болоте нет следа.
И многих манит к обманным изумрудам,
Каждому хочется над бездонностью побыть.
Каждый, утомившись, ярко грезит чудом,
И только тот живет, кто может все забыть.
О, как грустно шепчут камыши без счета,
Шелестящими шуршащими стеблями говорят.
Болото, болото, ты мне нравишься, болото,
Я верю, что божественен предсмертный взгляд.

Старый дом

Прерывистые строки

В старинном доме есть высокий зал,
Ночью в нем слышатся тихие шаги,
В полночь оживает в нем глубина зеркал,
И из них выходят друзья и враги.
Бойтесь безмолвных людей,
Бойтесь старых домов,
Страшитесь мучительной власти несказанных
слов,
Живите, живите – мне страшно – живите скорей.

Кто в мертвую глубь враждебных зеркал
Когда-то бросил безответный взгляд,
Тот зеркалом скован, и высокий зал
Населен тенями, и люстры в нем горят.
Канделябры тяжелые свет свой льют,
Безжизненно тянутся отсветы свечей,
И в зал, в этот страшный призрачный приют
Привиденья выходят из зеркальных зыбей.
Есть что-то змеиное в движении том,
И музыкой змеиною вальс поет,
Шорохи, шелесты, шаги… О, старый дом,
Кто в тебя дневной неполночный свет прольет?
Кто в тебе тяжелые двери распахнет?
Кто воскресит нерассказанность мечты?
Кто снимет с нас этот мучительный гнет?
Мы только отражения зеркальной пустоты.
Мы кружимся бешено один лишь час,
Мы носимся с бешенством скорее и скорей,
Дробятся мгновения и гонят нас,
Нет выхода, и нет привидениям дверей.
Мы только сплетаемся в пляске на миг,
Мы кружимся, не чувствуя за окнами Луны,
Пред каждым и с каждым его же двойник,
И вновь мы возвращаемся в зеркальность глубины.
Мы, мертвые, уходим незримо туда,
Где будто бы все ясно и холодно-светло,
Нам нет возрожденья, нс будет никогда,
Что сказано – отжито, не сказано – прошло.
Бойтесь старых домов,
Бойтесь тайных их чар,
Дом тем более жаден, чем он более стар,
И чем старше душа, тем в ней больше
задавленных слов.

«Я больше ни во что не верю…»

Я больше ни во что не верю,
Как только в муку и печаль,
И в бесконечную потерю,
И в отнимающую даль.
Я был, как все, красив и молод,
Но торжествующий цветок
В свой должный миг воспринял холод.
И больше нежным быть не мог.
Мне никогда не вспыхнуть снова,
Себя и взоры веселя,
И Небо низко и свинцово,
И вся безрадостна Земля.

«Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?…»

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?
Я совсем остываю к мечте.
Дни мои равномерны, жизнь моя однозвучна,
Я застыл на последней черте.
Только шаг остается, только миг быстрокрылый,
И уйду я от бледных людей.
Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?
Не спешу в неизвестность скорей?
Я не прежний веселый, полубог вдохновенный,
Я не гений певучей мечты.
Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,
Я стою у последней черты.
Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,
Унесется к неведомой мгле.
Я устал приближаться от вопросов к вопросам,
Я жалею, что жил на Земле.

«Медленно, тягостно, в русла забытые…»

Медленно, тягостно, в русла забытые
Воды вступают уставшие.
Время, пространство, мысли изжитые,
Снова в сознанье мое перелитые,
Вместе со мною так ярко мечтавшие,
Счастья не давшие,
Дым от огня,
Бросьте меня, беглецы запоздавшие,
Я уже в царстве нездешнего дня,
Бросьте меня.

Я как облако

Я как облако в миг равнодушного таянья,
Я храню еще отблеск последних лучей,
Но во мне уже нет ни надежд, ни раскаянья,
Ни тревоги земной, только холод отчаянья,
Тишь сознанья, что мне не сверкнуть горячей.
Я громами смеялся во мгле отдаления,
Я вкруг молнии пел перекличкой громов,
Я земных научил красоте исступления,
Свежей влагой поил и пески и растения,
Я был чудом для душных немых теремов.
Есть безгласность и тишь у преддверия Вечности,
Есть слова, что живут, но без речи, не тут.
Есть полет облаков, переливы их млечности,
Есть минутный восторг, есть покой Бесконечности,
И красивы цветы, что весною цветут.
Далеко, далеко, над высокими кручами,
Ходит ветер, туман собирая кругом.
Мир упьется созвучьями, снова – могучими,
Ходит ветер, и весело грезит он тучами.
Я над ветром. Один. Я забыл обо всем.

Умирающий

Как странно, как страшно в бездонной Вселенной,
Томясь ежечасно, всечасно тону,
Я смертью захвачен, я темный, я пленный.
Я в пытке бессменной иду в глубину.
Один я родился, один умираю,
И в смерти живу бесконечно один.
К какому иду я безвестному краю?
Не знаю, не знаю, я – в страхах глубин.
Я знаю, есть Солнце, там в высях, там где-то,
Но я навсегда потерял красоту.
Я мертвая тяжесть, – от вольного лета,
От счастья и света иду в темноту.

Птичка

Воздушная птичка, на окне у меня,
На мгновенье присела и запела звеня, —
Воздушная птичка не видала меня.
Закат запоздалый в облаках догорал,
Упоительно-алый как небесный коралл, —
Забытый, усталый, я один умирал.
Но серая птичка, на раскрытом окне,
Все воздушнее пела о негаснущем дне, —
О вечности светлой в неизвестной стране.
И тихо я умер, без печали земной,
И замолкшая птичка улетела со мной, —
Смутившись внезапно неземной тишиной.

К ночи

Вспоенная соленой морскою глубиной,
Вся дышащая влагой, мечтой, и тишиной, —
О Ночь, побудь со мной,
О, Ночь, побудь моей,
Дай мне побыть во сне,
В бездонной глубине,
Где скрыты зерна дней.
Окутанная дымом сожженных вечеров,
Дочь Хаоса немая, любимица веков, —
О, Ночь, пошли мне снов,
Мою печаль развей,
О, Ночь, люби меня,
Я так устал от Дня,
Хотя я жажду дней.
Ты, капище видений, свобода всех рабов,
Колдунья преступлений и самых нежных слов, —
О, Ночь, сгусти покров
Своих густых теней,
Чтоб мне забыть себя,
Чтоб снова жить любя
Рожденье новых дней.
В одежде из созвездий, где каждая звезда
Живет тысячелетья, и вечно молода, —
О, Ночь, живи всегда,
О, Ночь, свой мрак лелей,
Чтоб в блеске красоты
Еще цвели цветы
Не мне цветущих дней.

У моря ночью

У Моря ночью, у Моря ночью
Темно и страшно Хрустит песок.
О, как мне больно у Моря ночью
Есть где-то счастье. Но путь далек.
Я вижу звезды Одна мне светит
Других светлее и всех нежней.
Но, если сердце се отметит,
Она далеко, не быть мне с ней.
Я умираю у Моря ночью.
Песок затянет, зальет волна
У Моря ночью, у Моря ночью
Меня полюбит лишь Смерть одна.

Меж подводных стеблей

Хорошо меж подводных стеблей.
Бледный свет. Тишина Глубина.
Мы заметим лишь тень кораблей,
И до нас не доходит волна.
Неподвижные стебли глядят,
Тонкоствольные стебли растут.
Как спокоен зеленый их взгляд,
Как они бестревожно цветут.
Безглагольно глубокое дно,
Без шуршанья морская трава.
Мы любили, когда-то, давно,
Мы забыли земные слова
Самоцветные камни Песок.
Молчаливые призраки рыб.
Мир страстей и страданий далек
Хорошо, что я в Море погиб.

Приближения

Я тихо сплю

Я тихо сплю на дне морском,
Но близок мир земли.
Я вижу, верховым путем
Проходят корабли.
И видя бледность глубины
И жемчуга ее,
Я вспоминаю зыбь волны,
Тревожу забытье.
Бежит прилив, растет прибой: —
«Усни! Усни! Ты спишь?
Над нами бездны голубой
Молитвенная тишь».
Поет прибой, растет прилив: —
«Проснись! Проснись! Бежим!
Ты знаешь, мир земной красив,
Мы овладеем им!»
Я тихо сплю на дней морей,
И знаю, сладок сон.
Но сердце шепчет мне «Скорей!
Ты будешь в жизнь влюблен».
Я мирно сплю на дне морском,
Но чувствую врага.
Я вновь пойду слепым путем,
Я брошу жемчуга!

Боль

Мы должны бежать от боли,
Мы должны любить ее.
В этом правда высшей Воли,
В этом счастие мое.
Сам себя из вечной сферы
Устремил я с высоты,
В область времени и меры,
В царство мысли и мечты.
И отпавши от начала,
Полновольная душа
Затомилась, заскучала,
И бежит, к концу спеша.
Но конца не будет сердцу —
Где моря без берегов,
Как не встретить иноверцу
В чуждых снах – своих богов.
Тот, кто бросился в скитанья,
Не уйдет тягот пути,
От страданья на страданье
Будет вынужден идти.
Но зато он встретит страны,
Где упьется он мечтой,
Где измены и обманы
Поражают красотой.
И затянутый в измены,
Где обманчивы огни,
Он вскипит, как брызги пены,
И погаснет, как они.
И опять, опять застонет
Легким ропотом челнок,
Рано ль, поздно ль, он потонет.
Так плывем же. Путь далек.
Путь далек до вечной Воли,
Но вернемся мы в нее.
Я хочу стремиться к боли,
В этом счастие мое.

Скорее

Скорее, скорее, скорее, —
На лестницах Ангелы ждут.
Они замирают, бледнея,
И смотрят, и шепчут: «Идут!»
«Идем мы, о, Ангелы Рая,
Идем не года, а века.
Терзает нас тайна земная,
Нас мучает страх и тоска.
Последней надежды лишаясь,
Обрывистым трудным путем,
Срываясь, и снова взбираясь,
Идем мы, идем мы, идем.
По острым камням и обломкам,
По ужасам липких болот,
Конца не предвидя потемкам,
Идем мы – как время идет.
О, Ангелы, вы помогите
Уставшим идти по земле.
Вы только с высот поглядите,
Как мы потемнели во мгле.
Мы падаем, снова слабея.
Ужели напрасен весь труд?»
Но сердце торопит Скорее!
Стремления к Солнцу ведут.

Мало криков

Мало криков. Нужно стройно
Гармонически рыдать.
Надо действовать спокойно
И красивый лик создать.
Мало искренних мучений,
Ты же в Мире не один.
Если ты разумный гений,
Дай нам чудо звонких льдин.
Силой мерного страданья
Дай нам храмы изо льда.
И тогда твои рыданья
Мы полюбим навсегда.

«Бог создал мир из ничего…»

Бог создал мир из ничего.
Учись, художник, у него, —
И, если твой талант крупица,
Соделай с нею чудеса,
Взрасти безмерные леса,
И сам, как сказочная птица,
Умчись высоко в небеса,
Где светит вольная зарница,
Где вечный облачный прибой
Бежит по бездне голубой.

«Зимой ли кончается год…»

Зимой ли кончается год,
Иль осенью, право не знаю.
У сердца особенный счет,
Мгновенья я в годы вменяю.
И год я считаю за миг,
Раз только мечта мне прикажет,
Раз только мне тайный родник
Незримое что-то покажет.
Спросила ты, сколько мне лет,
И так усмехнулась мне тонко
Но ты же ведь знаешь: поэт
Моложе, наивней ребенка.
Но также могла бы ты знать,
Что всю многозыблемость света
Привыкло в себе сохранять
Бездонное сердце поэта.
Я старше взметнувшихся гор, —
Кто Вечности ближе, чем дети?
Гляди в ускользающий взор,
Там целое море столетий!

Похвала уму

Безумие и разум равноценны,
Как равноценны в Мире свет и тьма.
В них два пути, пока мы в Мире пленны,
Пока замкнуты наши терема.
И потому мне кажется желанной
Различность и причудливость умов.
Ум Английский, и светлый, и туманный,
Как Море вкруг несчетных островов.

Бесстыдный ум Француза, ум Немецкий,
Строительный, тяжелый, и тупой,
Ум Русский, исступленно-молодецкий,
Ум Скандинавский, вещий и слепой.
Испанский ум, как будто весь багряный,
Горячий, как роскошный цвет гвоздик,
Ум Итальянский, сладкий, как обманы,
Утонченный, как у Мадонны лик.
Как меч, как властный голос, ум Латинский,
Ум Эллинский, язык полубогов,
Индийский ум, кошмарно-исполинский,
Свод радуги, богатство всех тонов.
Я вижу, волны мира многопенны,
Я здесь стою на звонком берегу,
И кто б ты ни был, Дух, пред кем мы пленны,
Привет мой всем, и брату, и врагу.

К ненавидящим

О, слушайте, бледные люди,
Я новое создал звено. —
Есть много мечтаний о Чуде,
Но Небо, Небо – одно.
О, слушайте все, кто в тумане,
В обмане незрячих долин —
Есть множество разных страданий,
Но свет блаженства – один.
О, слушайте, сонмы видений,
Я пропасти видел до дна: —
Есть много дорог заблуждений,
Дорога Правды – одна

Пять пещер

Бледны и томительны все сны земного Сна,
Блески, отражения, пески, и глубина,
Пять пещер, в которые душа заключена.
В первую приходим мы из тайной темноты,
Нет в ней разумения, ни мысли, ни мечты,
Есть в ней лишь биение животной теплоты.
Рядом, с нею смежная, туманности полна,
Млечная и нежная в ней дышит белизна,
С миром созидающим связует нас она.
Третья и четвертая и пятая горят,
Ароматом, звуками, и светом говорят,
Нам дыханье радуют, пленяют слух и взгляд.
Быстро мы касаемся, для нас доступных, сфер,
Видим все сокровища пяти земных пещер,
Но земной неярок цвет, и скуден он, и сер.
Серые, томительно проходят наши дни,
Как неубедительно все, что твердят они,
О, зажжемте лучшие и высшие огни.
Победимте волею число земное – пять,
Только тот весь Мир поймет, кто может семь обнять,
Глянь в глаза души своей, раз хочешь все понять.
Кроме тех пяти пещер, есть в сердце глубина,
Есть для взора скрытого простор и вышина,
Примирись, что глубь и высь – только два звена.
Вознесешься ль в небо ты, падешь ли ты на дно,
Всюду цепь одной мечты, к звену идет звено,
Жизнь прядет живую ткань, шумит веретено
Жизнь прядет, шумит, поет, к примеру льнет
пример,
Радуйся, о, мыслящий, ты гений высших сфер,
Вольны крылья легкие, разбиты пять пещер.

Радостный завет

Памяти князя А И Урусова

Мне кажется, что каждый человек
Не потому оцениваться должен,
Как жил он в этой жизни на Земле,
А потому, как он ушел из жизни.
Пока мы здесь, мы видим смену дней,
И в этой смене разное свершаем.
Пока мы здесь, мы слушаем напевы
Своей мечты: в одном она нежней,
В другом – грубей; во всех она случайна,
И всем поет различно о различном.
А Смерть равняет всех, затем что властно
Стирает все различия мечты.
Пока живем пьянящею игрою,
Мы думаем, что жизни нет конца,
Но Смерть к нам неожиданно приходит
И говорит. «Ты должен умереть»
И только в этот миг разлуки высшей
Со всем, что было дорого для сердца,
Является величие души,
И разность душ видна неустранимо.
Иной в теченьи лет героем был,
И в миг один с себя свой блеск свергает
Другой всю жизнь казался еле видным,
И в миг один проснулся в нем герой.
Прекрасней всех кто, вечно светлый в жизни,
Не изменил себе, свой день кончая,
Но, озарив, последнюю черту,
Без жалобы угас, как гаснет Солнце.
Вот почему тот самый человек,
Чья тень теперь, невидимая, с нами,
Не только дорог жизнью мне своей,
Но тем, что был живым и в самой Смерти.
Своих друзей, свою работу, книги
Не разлюблял он до последних дней,
Он холодел лишь для телесной жизни,
Он отходил без ропота и страха,
И нам оставил радостный завет
В своем, как бы прощальном, восклицаньи.
Когда уж остывала кровь его,
И видел взор души – что может видеть
Лишь взор души, от пут освобожденной,
Он вдруг воскликнул, звучно, как поэт:
«Есть Бог хоть это людям непонятно!»
И снова повторил «Есть Бог! Есть Бог!»
Да, верю, знаю Ты сказал пред смертью,
Что каждый сознает в свой лучший миг.
Есть родина для всех живых созданий,
Есть Правда, что незримо правит Миром,
И мы ее достигнем на Земле,
И мы ее постигнем в запредельном.
Безгласности вещания внимания,
К незримому душою обратившись,
Я говорю вам. «Бог нас ждет! Есть Бог!»

Воздушная дорога

Памяти Владимира Сергеевича Соловьева

Недалека воздушная дорога, —
Как нам сказал единый из певцов,
Отшельник скромный, обожатель Бога,
Поэт-монах, Владимир Соловьев
Везде идут незримые теченья,
Они вкруг нас, они в тебе, во мне,
Все в Мире полно скрытого значенья,
Мы на Земле – как бы в чужой стране.
Мы говорим. Но мы не понимаем
Всех пропастей людского языка.
Морей мечты, дворцов души не знаем,
Но в нас проходит звездная река.
Ты подарил мне свой привет когда-то,
Поэт-отшельник, с кроткою душой.
И ты ушел отсюда без возврата,
Но мир Земли – для неба нс чужой.
Ты шествуешь теперь в долинах Бога,
О, дух, приявший светлую печать
Но так близка воздушная дорога,
Вот вижу взор твой – я с тобой – опять.

Колодец

Я припомнил слова, что приснились мечте
В утро жизни, как нежное пение.
И хоть я уж не тот, и хоть мысли не те, —
Тайны те же зовут в отдаление.
«Наклонись над колодцем, увидишь ты там,
Словно темная яма чернеется,
Пахнет гнилью, и плесень растет по краям,
И прозрачной струи нс виднеется.
Но внизу, в глубине, среди гнили и тьмы,
Там, где пропасть чернеется мглистая,
Как в суровых объятьях угрюмой тюрьмы,
Робко бьется струя серебристая».
Не напрасно те строки привиделись мне,
Промелькнули, как нежное пение,
Нет обманности – в сне, все правдиво – в весне,
Все – рождение светлою Гения.
Наклонись над колодцем, далеко – до дна,
Но не смерть там под мраками грубыми,
Ключевая волна так светло-холодна,
Между темными тесными срубами.
Не напрасно поднимется тяжесть ведра,
Не напрасно опустится, звонкая.
Сколько выйдет на свет хрусталя, серебра,
Нить мечтания скрутится тонкая.
Жизнь глубоко – свежа, предвещательны сны,
Неисчерпана мгла утоления.
Многоструйна мечта в темноте глубины,
Ясен праздник весны – Приближения.

Мировое кольцо

Кто, смотря, увидал Мировое Кольцо, —

Обвенчался душой с Бесконечностью.

Бальмонт

Бог и дьявол

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,
Одному – мои стоны, и другому – мой вздох,
Одному – мои крики, а другому мечты,
Но вы оба велики, вы восторг Красоты.
Я как туча блуждаю, много красок вокруг,
То на Север иду я, то откинусь на Юг,
То далеко, с Востока, поплыву на Закат,
И пылают рубины, и чернеет агат.
О, как радостно жить мне, я лелею поля,
Под дождем моим свежим зеленеет Земля,
И змеиностью молнии и раскатом громов
Много снов я разрушил, много сжег я домов.
В доме тесно и душно, и минутны все сны,
Но свободно-воздушна эта ширь вышины,
После долгих мучений как пленителен вздох,
О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!

Красота

Красота создается из восторга и боли,
Из желания воли и тяжелых цепей.
Все, что хочешь, замкнешь ты в очертания доли,
Красоту ли с грозою, или тишь серых дней.
Если хочешь покоя, не заглядывай в бездны,
Не ищи и не думай, правда ль жизнь или ложь.
Но мечты твои будут беспланетны, беззвездны,
В бескометное небо ты навеки уйдешь.
О, горячее сердце, что же возьмешь ты как долю,
Полнозвучность ли грома и сверкающий свет,
Или радость быть дома и уют и неволю?
Нет, твой дом изначальный – где рожденье комет.
Ты равно полюбило двух враждебных неравных,
И виденья покоя отодвинулись прочь.
Ты богов уравняло в двух мирах полноправных,
Приходите же, грозы, и колдуй мне, о, Ночь.
Наколдуй свои чары, но развейся с рассветом: —
Если будешь чрезмерной, я себе изменю.
Все что к сердцу подходит, я встречаю ответом,
И мне сладко отдаться золотистому Дню.

Намеки

Есть намеки тайные
В будничных вещах.
Есть необычайные
Пропасти в сердцах.
В той же ежедневности,
Где томишься ты,
Дышат бури гневности,
И цветут цветы.
Краткое мгновение
Может пронести
Ужас разрушения
На твоем пути.
Краткое мгновение
Может дать нам сон,
Весь восторг забвения,
Целый небосклон.
День, что был томительным,
Ярким станет вдруг,
Блеском поразительным
Все зальет вокруг.
Верь в приход нежданного,
Тайна есть во всем,
В сердце много странного,
Мы живем… Живем!

Лестница любви

Только бы встречаться.
Только бы глядеть.
Молча сердцем петь.
Вздрогнуть и признаться.
Вдруг поцеловаться.
Ближе быть, обняться.
Сном одним гореть.
Двум в одно смешаться.
Без конца сливаться.
И не расставаться.
Вместе умереть.

Ребенок

Полозья проскрипели,
Умолк вечерний гул.
В недвижной колыбели
Ребенок мой уснул.
Вице-губернатор Сергей Буйновский отличается тягой к роскоши – дорогая машина, телохранитель

В истории с аукционом на два автомобиля представительского класса для властей Челябинской области, вызвавшей гнев губернатора Михаила Юревича, полетели первые головы. Увольняют начальника главного управления материальных ресурсов региона Михаила Дунаева. Сгущаются тучи и над начальником управления делами областного правительства Сергеем Ивановым. Остается неясным — для кого предназначались эти две супермашины общей стоимостью свыше 13 млн рублей. Ответ на этот вопрос, а также о том, кто в окружении Юревича замечен в сомнительных связях, читайте в материале «URA.Ru».

Об аукционе, заказчиком в котором выступило управление делами регионального правительства, Юревич узнал через СМИ: пресса выдернула с сайта госзакупок всю документацию. Народ оживленно обсуждал заявленные требования — цвет непременно «черный сапфир металлик», с черным кожаным салоном и серым потолком, климатически комфортным остеклением. Требовались камера заднего вида, велюровые коврики, пакет курильщика, подогрев всех сидений, 4-зонный климат-контроль, электрорегулируемая поддержка поясничного отдела спины. А также телевизор, навигационная система с жестким диском, аудиосистема типа Hi-Fi, DVD changer на шесть дисков, расширенное соединение для мобильного оборудования, спутниковая противоугонная система. Короче говоря, все должно быть красиво — по высшему, точнее, представительскому классу. И не одна машина, а две! Не в собственность, а в лизинг, чтобы платить за них до декабря 2016 года.

Надо сказать, что авто представительского класса для властей любого субъекта РФ это не столько роскошь, сколько необходимость. К примеру, посла стран Евросоюза, если таковой вдруг решит приехать в российскую глубинку, надо встречать по самому высокому разряду. Не говоря уж о руководителях страны. При экс-губернаторе Петре Сумине такой автомобиль, «Вольво», имелся, но уже безнадежно устарел, и года три назад был продан с аукциона. И по сути шикарного авто, чтобы не «позориться» перед важными гостями, в автопарке властей Челябинской области нет.

Но чиновники как-то обходились, хотя и подумывали о том, такую машину следует заиметь. Но так и не собрались. Сначала не хотели давать повод для «стеба» со стороны блогеров, хватило истории с вертолетом для губернатора. А теперь просто нет денег — дефицит бюджета, расходы на борьбу с последствиями наводнения и тому подобное. На «роскошь» наложили табу, и вдруг кто-то это табу нарушил. Вечером 23 сентября, когда СМИ выдали информацию, скандал был очень громкий. На сайте госзакупок сразу появилось сообщение — аукцион отменен.

То, что тема прошла мимо Юревича, и даже председатель правительства области Сергей Комяков был не в курсе происходящего, объясняется просто: ГУМР сейчас ликвидируется. Уже подписано соответствующее постановление, с 1 января структура прекращает работу, сотрудники сдают бумаги в архив, часть из них переведут в разные управления на свободные вакансии. А кто-то будет работать в минэкономразвития региона, в небольшом отделе. Все основные тендеры проводят сами министерства и управления. Это даже не связано с тем, что в апреле был арестован по подозрению в получении взятки начальник ГУМР Эрнест Каримов и управлению перестали доверять.

Тон задает Москва, в федеральном правительстве госзакупками также занимаются министерства и департаменты. Уже несколько месяцев ГУМР Южного Урала серьезных операций не проводит, Михаил Дунаев, назначенный на должность начальника управления в начале августа, готовил структуру к ликвидации, и контроль за сделками ослабили. Таинственный тендер стал неприятным сюрпризом, и Юревич пообещал уволить исполнителей. Комяков начал служебную проверку. Тема столь скандальная, что ни один из источников информации, обладающий нужными сведениями, не пожелал рассекретиться до обнародования официальных итогов.

Интересы братьев Юликов в суде представляет бывшая супруга вице-губернатора

У нее есть и общий бизнес с Юликами

По сведениям «URA.Ru», Дунаев сейчас в отпуске. Но его уже вызвали «на ковер», жестко поговорили, и сообщили, что из отпуска он может не возвращаться. По Сергею Иванову, начальнику управделами, заказчику аукциона, вопрос еще не решен. Он тоже в отпуске, за границей, на связь не выходит, а документы подписывал его заместитель Юрий Никитин. Управление делами, кстати, подчиняется Сергею Комякову. «Подставили Комякова, ой, как подставили! У него ведь даже разрешения не спросили…», — жалеют теперь руководителя южноуральского кабинета министров его подчиненные. Вычислить главных действующих лиц можно. «Это точно не для правительства машины заказывали!» — сообщил «URA.Ru» источник в кабмине. Значит, отдать распоряжение управлению делами правительства провести тендер, и чтобы указания были выполнены, мог руководитель ранга вице-губернатора.

Вице-губернаторов трое: Николай Сандаков, Сергей Буйновский, Андрей Назаров. Сандаков не вправе отдавать указания управлению делами правительства — в администрации губернатора, которую он курирует, есть свой отдел госзакупок. То же самое и с Назаровым, руководителем представительства области в Москве.

Остается Сергей Буйновский, вице-губернатор, курирующий юридические вопросы, в частности, работу министерства юстиции региона. К слову, с полномочиями Буйновского до сих пор нет ясности. Согласно схеме исполнительной власти, региональное министерство юстиции одна из структур правительства, и формально должно подчиняться Комякову. Но подчиняется министерство Буйновскому, а он не в составе правительства.

«Да! Машины заказывал Буйновский, только непонятно, как он это сделал. Через министерство или иначе. Одну для себя, другую хотел преподнести Юревичу, чтобы якобы гостей встречал. Ну не просек, что Юревичу это не понравится! А может, просто подставить хотел. Максима Осипенко, во всяком случае, уже подставил, он третий день объясняется. И некстати Осипенко ремонт у себя затеял. За это тоже получает…» — откровенничает с «URA.Ru» еще один источник. Максим Осипенко, вице-премьер правительства области, курирует работу управления делами. Официально тоже в отпуске, отдыхать ему теперь не дают.

Сергей Буйновский стал заместителем губернатора в мае 2013 года, заняв кабинет ушедшего в отставку первого вице-губернатора Олега Грачева. Известный адвокат в последнее время представлял интересы руководства области. Того же Грачева, к примеру, в истории с уголовным делом по клевете в адрес теперь уже бывшего председателя Челябинского областного суда Федора Вяткина. В офисе Буйновского проходили обыски по делу о клевете, но в подозреваемые он не попал.

Его назначение расценили как признательность за услуги и как ставку на хорошего профессионала. Между тем в 2005 году Сергей Буйновский был на стороне противников Юревича. Михаил Юревич, выиграв выборы мэра Челябинска, с полномочиями спикера Думы, инициировал поправки в Устав города — вернул одноглавую схему управления и стал главой администрации. Поправки долго и безуспешно оспаривал депутат городской Думы бизнесмен Артур Никитин, на тот момент недруг Юревича. А представлял интересы Никитина в судах Сергей Буйновский. Но интереснее другие связи вице-губернатора, и самая главная — с братьями-бизнесменами Максимом и Вячеславом Юликами, имеющими скандальную славу «черных рейдеров».

С Юликами интересы Юревича никогда не пересекались, иначе бы недоброжелатели губернатора давно подхватили тему. К тому же в 2010 году, когда началась история с обманутыми дольщиками, купившими квартиры в доме № 173 на улице Труда в Челябинске, и губернатор узнал, что к ситуации причастны Юлики, он, высказавшись нелицеприятно в адрес братьев, просил полицию и прокуратуру провести проверку. Правда, уголовное дело возбудили только в апреле 2010 года, но братья были некоторое время в статусе подозреваемых. Однако, напомним, все закончилось тем, что обвинение в мошенничестве предъявили не им, а гендиректору «ДМБ» Дмитрию Мандрыгину, воевавшему с Юликами. Заодно досталось и бывшему вице-губернатору Александру Уфимцеву, подписавшему в 2006 году, в бытность работы вице-мэром Челябинска, документ о передаче муниципальной доли в скандальном доме, не в пользу Юликов, а «ДМБ», при условии, что фирма за них рассчитается. Уфимцеву вменяется превышение должностных полномочий.

Интересы Юликов в судах много лет представляли адвокат Сергей Буйновский или его бывшая супруга, с которой вместе работали и после расторжения брака. Он же был их адвокатом в истории с хищением 3 млрд рублей из бюджета Снежинска. В деле фигурировала некая фирма «Надежда», руководил которой Вячеслав Юлик — по одной из версий именно через «Надежду» и «уплыли» деньги. Но вины никто за это так и не понес. Несколько лет упорно муссируются слухи, что братьев Юликов «крышуют» некоторые высокопоставленные руководители силовых структур и даже ФСБ. Но связи с «чекистами» так и не подтверждаются, остаются легендами.

В январе этого года одно из дел, где участвовали Юлики, слушалось в Центральном районном суде, руководит которым Андрей Хватков, по слухам, родственник Буйновского, на деле — просто приятель. Экс-супруга Буйновского, работающая на Юликов, процесс выиграла — братья судились с «ДМБ» за площади того самого дома № 173 на улице Труда. Материалы всех судов по «ДМБ» теперь приложены к уголовным делам в отношении Мандрыгина и Уфимцева. Сергея Буйновского с братьями Юликами связывает и общий бизнес. В ОАО «Система», собственника кранового завода в Чебаркуле, в списке аффилированных лиц — Максим и Вячеслав Юлики, а также Ирина Буйновская.

Согласно архивной выписке из ЕГРЮЛ ФНС России на октябрь 2012 года по ООО «Алком», компании торгующей продуктами и спиртным, 34 процента принадлежит Вячеславу Юлику, 33 процента Максиму Юлику и 33 процента Сергею Буйновскому. Сейчас весь бизнес Буйновского переведен на родных, иначе бы его не приняли на госслужбу.

«Юревича могли попросить взять Буйновского на работу. К тому же формально он связи с Юликами разорвал, уже давно. Не будут же они ходить к нему в резиденцию! Это уж слишком. Да интересы Юликов сейчас его бывшая супруга представляет, — говорит «URA.Ru» один из чиновников. — А что касается машин, то Буйновский, видимо, не проходит испытание «медными трубами». Захотелось удовлетворить свои амбиции. Кстати, он единственный из замов Юревича, кто при себе телохранителя держит. Уверяет, что на свои деньги. Оплачивать ему бы из бюджета просто не стали. Уверен, что он в истории с машинами выйдет «сухим из воды». Виноватыми будут только Дунаев и Иванов».

Во времена «перестройки», работа советов была заморожена. Однако необходимость в подобной структуре ощущалась всегда, и в середине прошлого года на «КАМАЗе» появился Совет мастеров и бригадиров. Координирует его деятельность первый заместитель генерального директора ОАО «КАМАЗ» — исполнительный директор. Одна из важных задач сегодняшнего Совета – выявление из числа мастеров и бригадиров специалистов, обладающих лидерскими качествами, которые могут пригодиться компании в будущем, стать его кадровым потенциалом. Возродилась практика отбора лучших кадров для создания резерва на «КАМАЗе», которая существовала еще в советский период.

В свой профессиональный праздник после окончания рабочей смены мастера и бригадиры соберутся в культурно-деловом комплексе «КАМАЗ» на торжественном корпоративном вечере, где с поздравительной речью выступит генеральный директор ОАО «КАМАЗ» Сергей Когогин. Лучшие работники получат звания «Почётный мастер ОАО «КАМАЗ», «Почётный бригадир ОАО «КАМАЗ», «Заслуженный мастер ОАО «КАМАЗ» и «Заслуженный бригадир ОАО «КАМАЗ». Будет для них организована и концертная программа.

Проверочная работа «Жизнь и творчество А.И. Солженицына. Рассказ «Один день Ивана Денисовича». ОТВЕТЫ

  1. Назовите годы жизни А.И.Солженицына. (1918 – 2008).

  2. Что вы знаете о предках (родителях, дедах) А.И.Солженицына? (Деды – простые мужики, ставропольские крестьяне, не из богатых. Мать – дочь пастуха, но, несмотря на это, прекрасно знала европейские языки. Отец крестьянин, позже становится студентом. Добровольцем уходит на Первую мировую войну, награжден Георгиевским крестом. Погиб на охоте за 6 месяцев до рождения единственного сына).

  3. За что был осужден на 8 лет лагерей и ссылку А.И.Солженицын? (Из-за отслеженной в переписке критики Сталина и Ленина).

  4. После публикации какого произведения Солженицына приняли в Союз писателей? («Один день Ивана Денисовича»).

  5. Что стало причиной его насильственного изгнания из Советского Союза? (Выход 1-го тома «Архипелага ГУЛАГ»).

  6. Какого было семейное положение А.И.Солженицына? (Женат, трое детей – Ермолай, Игнат, Степан).

  7. В каких журналах печатались произведения А.Солженицына? («Новый мир», «Звезда»).

  8. Какими наградами был награжден Солженицын? (Орденом Отечественной войны 2 степени, орденом Красного Знамени).

  9. Как называлась одна из значимых работ Солженицына, которую он обнародовал, вернувшись в СССР? («Как нам обустроить Россию»).

  10. Когда и от чего умер А.И. Солженицын? Где похоронен? (Александр Исаевич Солженицын умер от сердечной недостаточности в Москве 3 августа 2008 года. Похоронен на кладбище Донского монастыря).

  11. Укажите правильный вариант первоначального названия произведения «Один день Ивана Денисовича».

1) «Иван Денисович»

2) «Один день одного зэка»

3) «Щ-854. Один день одного зэка»

4) «Архипелаг ГУЛАГ»

12. В каком журнале впервые был опубликован «облегчённый» вариант произведения, без некоторых наиболее резких суждений о режиме.

1) «Новый мир»

2) «Роман-газета»

3) «Кругозор»

4)»Молодая гвардия»

13. Какая проблема не поднята в произведении?

1) проблема человеческого достоинства 2) проблема экологии

3) проблема отношений между человеком и государством 4) проблема отношения к труду

14. Реальный ли это человек — Шухов? (Да, это был солдат Шухов, воевавший с автором в советско-германской войне, никогда не сидевший).

15. Сколько лет главному герою?

1) 45 2) 38 3) 39 4) 40

16. За что был осужден Шухов?

1) за воровство 2) за убийство 3) за измену Родине 4) за дезертирство

17. Кем был Шухов в лагере?

1) каменщик 2) переписчик 3) сапожник 4) плотник

18. О чём мечтала жена Шухова, когда в письмах рассказывала о жизни в колхозе?

1) о том, что муж после возвращения будет работать в колхозе

2) о том, что они уедут в город 3) о том, что он станет ковры красить 4) она ему не писала

19. Почему Иван Шухов всегда просыпался за полтора часа до всеобщей побудки?

1) Хотел тщательно подготовиться перед работой. 2) Ему не спалось.

3) Это входило в его обязанность. 4) В это время он чувствовал себя свободным человеком.

20. Какое качество не присуще Шухову?

1) здравый смысл

2) житейская мудрость

3) высокая нравственность

4) лень

21. О ком, о каких людях он говорит: «как волк», «враги», «сволочь хорошая», «псы клятые», «гад откормленные», «собаки»? (О лагерном начальстве)

22. О ком? «Он не был шакал… — и чем дальше, тем больше утверждался на подлость, на предательство он не пошел бы под страхом смерти». (Шухов И.Д.)

23. Что Шухов всегда носил в специальном карманчике, в чистой тряпочке? (хлеб)

Проверочная работа «Жизнь и творчество А.И. Солженицына. Рассказ «Один день Ивана Денисовича».

  1. Назовите годы жизни А.И.Солженицына.

  2. Что вы знаете о предках (родителях, дедах) А.И.Солженицына?

  3. За что был осужден на 8 лет лагерей и ссылку А.И.Солженицын?

  4. После публикации какого произведения Солженицына приняли в Союз писателей?

  5. Что стало причиной его насильственного изгнания из Советского Союза?

  6. Какого было семейное положение А.И.Солженицына?

  7. В каких журналах печатались произведения А.Солженицына?

  8. Какими наградами был награжден Солженицын?

  9. Как называлась одна из значимых работ Солженицына, которую он обнародовал, вернувшись в СССР?

  10. Когда и от чего умер А.И. Солженицын? Где похоронен?

  11. Укажите правильный вариант первоначального названия произведения «Один день Ивана Денисовича».

1) «Иван Денисович»

2) «Один день одного зэка»

3) «Щ-854. Один день одного зэка»

4) «Архипелаг ГУЛАГ»

12. В каком журнале впервые был опубликован «облегчённый» вариант произведения, без некоторых наиболее резких суждений о режиме.

1) «Новый мир»

2) «Роман-газета»

3) «Кругозор»

4)»Молодая гвардия»

13. Какая проблема не поднята в произведении?

1) проблема человеческого достоинства 2) проблема экологии

3) проблема отношений между человеком и государством 4) проблема отношения к труду

14. Реальный ли это человек — Шухов?

15. Сколько лет главному герою?

1) 45 2) 38 3) 39 4) 40

16. За что был осужден Шухов?

1) за воровство 2) за убийство 3) за измену Родине 4) за дезертирство

17. Кем был Шухов в лагере?

1) каменщик 2) переписчик 3) сапожник 4) плотник

18. О чём мечтала жена Шухова, когда в письмах рассказывала о жизни в колхозе?

1) о том, что муж после возвращения будет работать в колхозе

2) о том, что они уедут в город 3) о том, что он станет ковры красить 4) она ему не писала

19. Почему Иван Шухов всегда просыпался за полтора часа до всеобщей побудки?

1) Хотел тщательно подготовиться перед работой. 2) Ему не спалось.

3) Это входило в его обязанность. 4) В это время он чувствовал себя свободным человеком.

20. Какое качество не присуще Шухову?

1) здравый смысл

2) житейская мудрость

3) высокая нравственность

4) лень

21. О ком, о каких людях он говорит: «как волк», «враги», «сволочь хорошая», «псы клятые», «гад откормленные», «собаки»?

22. О ком? «Он не был шакал… — и чем дальше, тем больше утверждался на подлость, на предательство он не пошел бы под страхом смерти».

23. Что Шухов всегда носил в специальном карманчике, в чистой тряпочке?

1

Шёл экзамен по сопромату. Анатолий Павлович Воздвиженский, инженер и доцент мостостроительного факультета, видел, что студент Коноплёв сильно побурел, сопел, пропускал очередь идти к столу экзаменатора. Потом подошел тяжёлым шагом и тихо попросил сменить ему вопросы. Анатолий Павлович посмотрел на его лицо, вспотевшее у низкого лба, беспомощный просительный взгляд светлых глаз — и сменил.

Но прошло ещё часа полтора, ответило ещё несколько, уже сидели-готовились последние с курса четверо — и среди них Коноплёв, кажется ещё бурей — а всё не шёл.

И так досидел до последнего. Остались они в аудитории вдвоём.
— Ну что же, Коноплёв, дальше нельзя, — не сердито, но твёрдо сказал Воздвиженский. Уже понятно было, что этот — ни в зуб не знает ничего. На листе его были какие-то каракули, мало похожие на формулы, и рисунки, мало похожие на чертежи.

Широкоплечий Коноплёв встал, лицо потное. Не пошёл отвечать к доске, а — трудным переступом до ближайшего стола, опустился за ним и простодушно, простодушно:

— Анатолий Палыч, мозги пообломаются от такой тяготы.

— Так надо было заниматься систематически.

— Анатолий Палыч, какой систематически? Ведь это по кажному предмету в день наговорят, и кажный день. Поверьте, не гуляю, и ночи сижу — в башку не лезет. Кабы помене сообщали, полегонечку, а так — не берёт голова, не приспособлена.

Глаза его глядели честно, и голос искренний, — не врал он, на гуляку не похож.

— Вы с рабфака пришли?

— Ага.

— А на рабфаке сколько учились?

— Два года ускоренно.

— А на рабфак откуда?

— С «Красного Аксая». Лудильщиком я был.

Широкий крупный нос, и все лицо с широкой костью, губы толстые.

Не в первый раз задумался Воздвиженский: зачем вот таких мучают? И лудил бы посуду дальше, на «Аксае».

— Сочувствую вам, но сделать ничего не могу. Должен ставить «неуд».

А Коноплёв — не принял довода, и не выдал из кармана зачётную книжку. Но обе кисти, как лапы, приложил к груди:

— Анатолий Палыч, мне это никак не возможно! Одно — что стипендию убавят. И по комсомолу прорабатывать будут. Да мне всё равно сопромата не взять ни в жисть. Да я и так всковырнутый, не в своём седле, — а куды я теперь?

Да, это было ясно.

Но ведь и у многих рабфаковцев тоже жизнь «всковырнутая». Что-то же думала власть, когда потянула их в ВУЗы. Наверно ж и такой вариант предусматривался. Администрация и открыто указывает: к рабфаковцам требования смягчать. Политика просвещения масс.

Смягчать — но не до такой же степени? Прошли сегодня и рабфаковцы, Воздвиженский и был к ним снисходителен. Но — не до абсурда же! Как же ставить «уд», если этот — не знает вообще ничего? Что ж остаётся от всего твоего преподавания, от всего смысла? Начни он инженерствовать — быстро же обнаружится, что сопромата он и не нюхал.

Сказал раз: «никак не могу». Сказал два.

А Коноплёв молил, чуть не слеза на глазу, трудная у такого неотёсы.

И подумал Анатолий Павлович: если политика властей такая настойчивая, и понимают же они, что делают, какую нелепость, — почему моя забота должна быть больше?

Высказал Коноплёву назидание. Посоветовал, как менять занятия; как читать вслух для лучшего усвоения; какими средствами восстанавливать мозговые силы.

Взял его зачётку. Глубоко вздохнул. Медленно вывел «уд» и расписался.

Коноплёв просиял, вскочил:

— Вовек вам не забуду, Анатолий Палыч! Другие предметы может и вытяну — а сопромат уж дюже скаженный.

Институт путей сообщения стоял за окраиной Ростова, домой Анатолию Павловичу еще долго было ехать.

В трамвае хорошо было заметно, как попростел вид городской публики от прежнего. На Анатолии Павловиче костюм был и скромный, и далеко не новый, а всё-таки при белом воротничке и галстуке. А были в их институте и такие профессора, кто нарочито ходил в простой рубахе навыпуск, с пояском. А один, по весне, и в сандальях на босу ногу. И это никого уже не удивляло, а было — именно в цвет времени. Время — текло так, и когда нэпманские дамы разодевались — так это всех уже раздражало.

Домой поспел Анатолий Павлович как раз к обеденному часу. Жена его кипучая, солнышко Надя, была сейчас во Владикавказе у старшего сына, только что женатого, и тоже путейца. Кухарка приходила к Воздвиженским три раза в неделю, сегодня не её день. Но Лёлька оживленно хлопотала, чтобы накормить отца. И квадратный их дубовый стол уже накрыла, с веткой сирени посередине. И к ежедневной непременной серебряной рюмочке несла с ледника графинчик водки. И разогрела, вот наливала, суп с клёцками.

В школе, в 8-й группе, училась она прекрасно — по физике, химии, математике, выполняла черчение превосходно, и как раз бы ей в институт, где отец. Но ещё четыре года назад, постановлением 1922 года, положено было фильтровать поступающих, строго ограничивать приём лиц непролетарского происхождения, и абитуриенты без командировки от партии или комсомола должны были представлять свидетельства о политической благонадёжности. (Сын успел поступить на год раньше.)

Не забывалась, лежала осадком в душе эта сегодняшняя натяжка в зачётке.

Расспрашивал Лёлю про школу. Вся их девятилетка («имени Зиновьева», но это стёрли с вывески) ещё была сотрясена недавним самоубийством: за несколько месяцев до окончания школы повесился ученик 9-й группы Миша Деревянко. Похороны — скомкали, сразу начались по всем группам собрания, проработки, что это — плод буржуазного индивидуализма и бытового упадочничества: Деревянко — это ржавчина, от которой надо очищаться всем. А Лёля и её две подруги уверенно считали, что Мишу затравила школьная комсомольская ячейка.

Сегодня она с тревогой добавляла, что уже не слух, а несомненность: всеми обожаемого директора школы Малевича, старого гимназического учителя, как-то продержавшегося эти все годы и своей светлой строгостью ведшего всю школу в струне, — Малевича будут снимать.

Бегала Лёля к примусу за бефстрогановым, потом пили чай с пирожными.

Отец с нежностью смотрел на дочь. Она так гордо вскидывала голову со вьющимися каштановыми волосами, избежавшими моды короткой стрижки, так умно смотрела и, примарщивая лоб, суждения высказывала чётко.

Как часто у девушек, лицо её содержало прекрасную загадку о будущем. Но для родительского взгляда загадка была ещё щемительней: разглядеть в этом никому не открытом будущем — венец или ущерб стольких лет взроста её, воспитания, забот о ней.

— А всё-таки, всё-таки, Лёленька, не избежать тебе поступать в комсомол. Один год остался, нельзя тебе рисковать. Ведь не примут — и я в своём же институте не смогу помочь.

— Не хочу! — тряхнула головой, волосы сбились. — Комсомол — это гадость.

Ещё вздохнул Анатолий Павлович.

— Ты знаешь, — мягко внушал, да собственно вполне верил и сам. — У новой молодёжи — у неё же есть, наверно, какая-то правда, которая нам недоступна. Не может её не быть.

Не заблуждались же три поколения интеллигенции, как мы будем приобщать народ к культуре, как развяжем народную энергию. Конечно, не всем по силам это поднятие, этот прыжок. Вот, они измучиваются мозгами, шатаются душой — трудно развиваться вне потомственной традиции. А надо, надо помогать им выходить на высоту и терпеливо переносить их порой неуклюжие выходки.

— Но, согласись, и оптимизм же у них замечательный, и завидная сила веры. И в этом потоке — неизбежно тебе плыть, от него не отстать. А иначе ведь, доченька, можно, и правда, всю, как говорится, Эпоху пропустить. Ведь созидается — пусть нелепо, неумело, не сразу — а что-то грандиозное. Весь мир следит, затая дыхание, вся западная интеллигенция. В Европе ведь тоже не дураки.

Удачно свалив сопромат, Лёшка Коноплёв с охоткой подъединился к товарищам, шедшим в тот вечер в дом культуры Ленрайсовета. Собирали не только комсомольцев, но и желающий беспартийный молодняк: приезжий из Москвы читал лекцию «О задачах нашей молодёжи».

Зал был человек на шестьсот и набился битком, ещё и стояли. Много красного было: сзади сцены два распущенных, внаклон друг ко другу знамени, расшитых золотом; перед ними на стояке — большой, по грудь, Ленин бронзового цвета. И на шеях у девушек красные косынки, у кого и головные повязки из красной бязи; и пионерские красные галстуки — на пионервожатых, а некоторые привели с собой и по кучке старших пионеров, те сидели возле своих вожаков.

Вот как: сплочённо, тесно дружим мы тут, молодые, хотя б и незнакомые: это мы, тут — все наши, все мы заодно. Как говорят: строители Нового мира. И от этого у каждого — тройная сила.

Потом на передок помоста вышли три горниста, тоже с красными салфетными привесками к горнам. Стали в разрядку — и прогорнили сбор.

Как хлыстом ещё взбодрили этими горнами! Что-то было затягивающее в таком торжественном слитии: красных знамён под углом, бронзового Ильича, посеребрённых горнов, резких звуков и гордой осанки горнистов. Обжигало строгим кличем — и строгим клятвенным обещанием.

Ушли горнисты таким же строевым шагом — и на сцену выкатился лектор — низенький, толстенький, с подвижными руками. И стал не по бумажке, а из головы быстро, уверенно, настойчиво говорить позадь своей стоячей трибунки.

Сперва о том, как великая полоса Революции и Гражданской войны дала молодёжи бурное содержание — но и отучила от будничного.

— Этот переход трудно дался молодняку. Эмоции специфического материала революции особенно больно бьют по переходному возрасту. Некоторым кажется: и веселей было бы, если бы снова началась настоящая революция: сразу ясно, что делать и куда идти. Скорей — нажать, взорвать, растрясти, а иначе не стоило и Октября устраивать? Вот — хоть бы в Китае поскорей революция, что она никак не разразится? Хорошо жить и бороться для Мировой Революции — а нас ерундой заставляют заниматься, теоремы по геометрии, при чём тут?..

Или по сопромату. Правда, куда бы легче застоялые ноги, руки, спину размять.

Но — нет, уговаривал лектор, и выходил из-за трибунки, и суетился пуперек сцены, сам своей речью шибко увлечённый.

— Надо правильно понять и освоить современный момент. Наша молодёжь — счастливейшая за всю историю человечества. Она занимает боевую, действенную позицию в жизни. Её черты — во-первых безбожие, чувство полной свободы ото всего, что вненаучно. Это развязывает колоссальный фонд смелости и жизненной жадности, прежде пленённых боженькой. Во-вторых её черта — авангардизм и планетаризм, опережать эпоху, на нас смотрят и друзья и враги.

И озирался кругленькой головой, как бы оглядывая этих друзей и особенно врагов со всех заморских далей.

— Это — смерть психологии «со своей колокольни», каждая деталь рассматривается нашим молодняком обязательно с мировой точки зрения. В-третьих — безукоризненная классовость, необходимый, хотя и временный, отказ от «чувства человеческого вообще». Затем — оптимизм!

Подошёл к переднему обрезу помоста, и, не боясь свалиться, переклонился, сколько мог, навстречу залу:

— Поймите! Вы — самая радостная в мире молодёжь! Какая у вас стойкость радостного тонуса!

Опять пробежался по сцене, но сеял речь без задержки:

— Потом у вас — жадность к знанию. И научная организация труда. И тяга к рационализации также и своих биологических процессов. И боевой порыв — и какой! И ещё — тяга к вожачеству. А от вашего органического классового братства — у вас коллективизм, и до того усвоенный, что коллектив вмешивается даже и в интимную жизнь своего сочлена. И это — закономерно!

Хоть лектор чудаковато держался — а никто и не думал смеяться. И друг с другом не шептались, слушали во все уши. Лектор — помогал молодым понять самих себя, это полезное дело. А он — и горячился, и поднимал то одну короткую руку, а то и две — призывно, для лучшего убеждения.

— Смотрите, и в женском молодняке, в осознании мощи творимого социализма… Женщина за короткий срок приобрела и лично-интимную свободу, половое освобождение. И она требует от мужчины пересмотра отношений, а то и сама сламывает мужскую косность рабовладельца, внося революционную свежесть и в половую мораль. Так и в области любви ищется и находится революционная равнодействующая: переключить биоэнергетический фонд на социально-творческие рельсы.

Кончил. А не устал, видно привычно. Пошёл за трибунку:

— Какие будут вопросы?

Стали задавать вопросы — прямо с места или записочками, ему туда подносили.

Вопросы пошли — больше о половом освобождении. Один, Коноплёву прямо брат: что это легко сказать — «в два года вырастать на десятилетие», но от такого темпа мозги рвутся.

А потом и пионеры осмелели и тоже задавали вопросы:

— Может ли пионерка надевать ленточку?

— А пудриться?

— А кто кого должен слушаться: хороший пионер плохого отца — или плохой отец хорошего пионера?..

2

Уже в Двадцать Восьмом году «Шахтинское дело», так близкое к Ростову, сильно напугало ростовское инженерство. Да стали исчезать и тут.

К этому не сразу люди привыкали. До революции арестованный продолжал жить за решёткой или в ссылке, сносился с семьёй, с друзьями, — а теперь? Провал в небытие…

А в минувшем Тридцатом, в сентябре, грозно прокатился приговор к расстрелу 48 человек — «вредителей в снабжении продуктами питания». Печатались «рабочие отклики»: «вредители должны быть стёрты с лица земли!», на первой странице «Известий»: «раздавить гадину!» (сапогом), и пролетариат требовал наградить ОГПУ орденом Ленина.

А в ноябре напечатали обвинительное заключение по «делу Промпартии» — и это уже прямо брало всё инженерство за горло. И опять в газетах накатывалось леденяще: «агенты французских интервентов и белоэмигрантов», «железной метлой очистимся от предателей!».

Беззащитно сжималось сердце. Но и высказать страх — было не каждому, а только кто знал друг друга хорошо, как Анатолий Павлович, вот, лет десять, Фридриха Альбертовича.

В день открытия процесса Промпартии была в Ростове и четырёхчасовая демонстрация: требовали всех тех расстрелять! Гадко было невыносимо. (Воздвиженский сумел увернуться, не пошёл.)

День за днём — сжатая, тёмная грудь, и нарастает обречённость. Хотя: за что бы?.. Всё советское время работали воодушевлённо, находчиво, с верой — и только глупость и растяпство партийных директоров мешали на каждом шагу.

А не прошло двух месяцев от процесса — ночью за Воздвиженским пришли.

Дальше потянулся какой-то невмещаемый кошмарный бред — и на много ночей и дней. От раздевания наголо, отрезания всех пуговиц на одежде, прокалывания шилом ботинок, до каких-то подвальных помещений без всякого проветривания, с парким продышанным воздухом, без единого окна, но с бутылочно непроглядными рамками в потолке, никогда не день, в камере без кроватей, спали на полу, по цементу настланные и не согнанные воедино доски, все одурённые без сна от ночных допросов, кто избит до синяков, у кого кисти прожжены папиросными прижигами, одни в молчании, другие в полубезумных рассказах, — Воздвиженский ни разу никуда не вызван, ни разу никем не тронут, но уже и с косо сдвинутым сознанием, не способный понять происходящее, хоть как-то связать его с прежней — ах, какой же невозвратимой! — жизнью. По нездоровью не был на германской войне, не тронули его и в гражданскую, бурно перетекавшую через Ростов — Новочеркасск, четверть века размеренной умственной работы, а теперь вздрагивать при каждом открытии двери, дневном и ночном, — вот вызовут? Он не был, он не был готов выносить истязания!

Однако — не вызывали его. И удивлялись все в камере — в этом, как стало понятно, подземном складском помещении, а бутылочные просветы в потолках — это были куски тротуара главной улицы города, по которому наверху шли и шли беспечные пешеходы, ещё пока не обрёченные сюда попасть, а через землю передавалась дрожь проходящих трамваев.

Не вызывали. Все удивлялись: новичков-то — и тягают от первого взятия.

Так может, и правда, ошибка? Выпустят?

Но на какие-то сутки, счёт им сбился, — вызвали, «руки назад!», и угольноволосый надзиратель повёл, повёл ступеньками — на уровень земли? и выше, выше, на этажи, всё прищёлкивая языком, как неведомая птица.

Следователь в форме ГПУ сидел за столом в затенённом углу, его лицо плохо было видно, только — что молодой и мордатый. Молча показал на крохотный столик в другом углу, по диагонали. И Воздвиженский оказался на узком стуле, лицом к дальнему пасмурному окну, лампа не горела.

Ждал с замиранием. Следователь молча писал.

Потом строго:

— Расскажите о вашей вредительской деятельности.

Воздвиженский изумился ещё больше, чем испугался.

— Ничего подобного никогда не было, уверяю вас! — Хотел бы добавить разумное: как может инженер что-нибудь портить?

Но после Промпартии?..

— Нет, расскажите.

— Да ничего не было и быть не могло.

Следователь продолжал писать, всё так же не зажигая лампу. Потом, не вставая, твёрдым голосом:

— Вы повидали в камере? Ещё не всё видели. На цемент — можно и без досок. Или в сырую яму. Или — под лампу в тысячу свечей, ослепнете.

Воздвиженский еле подпирал голову руками. И — ведь всё сделают. И — как это выдержать?

Тут следователь зажёг свою настольную лампу, встал, зажёг и верхний свет и стал посреди комнаты, смотрел на подследственного.

Несмотря на чекистскую форму — очень-очень простое было у него лицо. Широкая кость, короткий толстый нос, губы крупные.

И — новым голосом:

— Анатолий Палыч, я прекрасно понимаю, что вы ничего не вредили. Но должны и вы понимать: отсюда — никто не выходит оправданный. Или пуля в затылок или срок.

Не этим жестоким словам — изумился Воздвиженский доброжелательному голосу. Вперился в следовательское лицо — а что то, что-то было в нём знакомое. Простодушное. Когда-то видел?

А следователь стоял так, освещённый, посреди комнаты. И молчал.

Видел, видел. А не мог вспомнить.

— Коноплёва не помните? — спросил тот.

Ах, Коноплёв! Верно, верно! — того, что сопромата не знал. А потом исчез куда-то с факультета.

— Да, я не доучивался. Меня по комсомольской разнарядке взяли в ГПУ. Уже три года я тут.

И — что ж теперь?..

Поговорили немного. Совсем свободно, по-людски. Как в той жизни, до кошмара. И Коноплёв:

— Анатолий Палыч, у ГПУ ошибок не бывает. Просто так отсюда никто не выходит. И хоть я вам помочь хочу — а не знаю как. Думайте и вы. Что-то надо сочинить.

В подвал Воздвиженский вернулся с очнувшейся надеждой.

Но — и с кружением мрака в голове. Ничего он не мог сочинять.

Но и ехать в лагерь? На Соловки?

Поразило, согрело сочувствие Коноплёва. В этих стенах? на таком месте?..

Задумался об этих рабфаковцах-выдвиженцах. До сих пор замечалось иное: самонадеянный, грубый был над Воздвиженским по его инженерной службе. И в школе, которую Лёлька кончала, вместо сменённого тогда даровитого Малевича назначили тупого невежду.

А ведь задолго до революции и предчувствовали, пророчили поэты — этих будущих гуннов…

Ещё три дня в подуличном подвале, под стопами неведающих прохожих — и Коноплёв вызвал снова.

Только Воздвиженский ничего ещё не придумал — сочинить.

— А — надо! — внушал Коноплёв. — Деться вам некуда. Не вынуждайте меня, Анатоль Палыч, к мерам. Или чтоб следователя вам сменили, тогда вы пропали.

Пока перевёл в камеру получше — не такую сырую и спать на нарах. Дал табаку в камеру и разрешил передачу из дому.

Радость передачи — даже не в продуктах и не в чистом белье, радость, что домашние теперь знают: здесь! и жив. (Подпись на списке передачи отдают жене.)

И опять вызывал Коноплёв, опять уговаривал.

Но — как наплевать на свою двадцатилетнюю увлечённую, усердную работу? Просто — на самого себя, в душу себе?

А Коноплёв: без результата следствие вот-вот отдадут другому.

А ещё в один день сказал:

— Я придумал. И согласовал. Путь освобождения есть: вы должны подписать обязательство давать нам нужные сведения.

Воздвиженский откинулся:

— Как может…? Как… такое?! И — какие сведения я вам могу давать?

— А об настроениях в инженерной среде. Об некоторых ваших знакомых, вот например о Фридрихе Вернере. И ещё там есть на списке.

Воздвиженский стиснул голову:

— Но этого — я не могу!

Коноплёв качал головой. Да просто — не верил:

— Значит — в лагеря? Имейте в виду: и дочку вашу с последнего курса выгонят как классово чуждую. И может быть — конфискация имущества, квартиры. Я вам — добро предлагаю.

Анатолий Павлович сидел, не чувствуя стула под собой, и, как потеряв зрение, не видя и Коноплёва.

Упал головой на руки на столик — и заплакал.

Через неделю его освободили.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *