Страдать

См. также страданье.
В Википедии есть страница «Страдание (значения)».

Содержание

Русский

В Викиданных есть лексема страдание (L166929).

Морфологические и синтаксические свойства

падеж ед. ч. мн. ч.
Им. страда́ние страда́ния
Р. страда́ния страда́ний
Д. страда́нию страда́ниям
В. страда́ние страда́ния
Тв. страда́нием страда́ниями
Пр. страда́нии страда́ниях

стра-да́-ни·е

Существительное, неодушевлённое, средний род, 2-е склонение (тип склонения 7a по классификации А. А. Зализняка).

Корень: -страда-; суффикс: -ниj; окончание: -е .

Варианты написания

  • страданье

Произношение

  • МФА: ед. ч. (файл)

    мн. ч.

Семантические свойства

Значение

  1. крайне болезненные ощущения; физическое или душевное мучение ◆ Но у него сделался грипп, осложненный эмфиземой легких, от чего он и умер в больших страданиях. М. И. Цветаева, «Живое о живом (Волошин)», 1932 г. (цитата из Национального корпуса русского языка, см. Список литературы) ◆ Хотя ноги мои и в самом деле в кровавых ссадинах и немного припухли, я никаких особых страданий не испытываю. Ф. А. Искандер, «Дедушка», 1966 г. (цитата из Национального корпуса русского языка, см. Список литературы) ◆ Грустный, измученный душевными страданиями и бессонницею, он сидел, согнувшись, на соломенном ложе. И. И. Лажечников, «Последний Новик», 1833 г. (цитата из Национального корпуса русского языка, см. Список литературы) ◆ Все, что могут страдания душевные и болезни телесные, написано было на ее бледном лице. А. А. Бестужев-Марлинский, «Латник», 1832 г. (цитата из Национального корпуса русского языка, см. Список литературы)

Синонимы

  1. мучение, му́ка

Антонимы

  1. наслаждение, радость, благополучие

Гиперонимы

  1. неприятность

Гипонимы

  1. агония

Родственные слова

Ближайшее родство

  • существительные: страдалец, страдалица, сострадание, страдашка
  • прилагательные: страдательный, страдальческий
  • глаголы: страдать, пострадать, выстрадать
  • наречия: страдальчески

Этимология

Фразеологизмы и устойчивые сочетания

    Перевод

    Список переводов

    • Английскийen: misery, suffering, distress
    • Арабскийar: معاناة (maʿānāa) ж.
    • Болгарскийbg: страдание
    • Валлийскийcy: dioddefaint м.
    • Венгерскийhu: szenvedés
    • Вьетнамскийvi: khổ
    • Греческийel: βάσανο (vasano) ср.
    • Древнегреческий†grc: κόπος м.
    • Испанскийes: sufrimiento м.
    • Итальянскийit: sofferenza ж.
    • Китайскийzh: 苦痛 (kǔtòng)
    • Корейскийko: 고생, 고통
    • Литовскийlt: kentėjimas м., kančia ж.
    • Немецкийde: Leiden ср., Qual ж.
    • Нидерландскийnl: lijden ср.
    • Палиpi: dukkha
    • Польскийpl: cierpienie
    • Португальскийpt: sofrimento
    • Румынскийro: suferință ж., păs
    • Санскритsa: दुःख (duḥkha)
    • Тамильскийta: வேத்னைப்படுதல்
    • Тибетскийbo: སྡུག་བསྔལ་བརྒྱད།
    • Украинскийuk: страждання, страждування
    • Финскийfi: kärsimys
    • Французскийfr: souffrance ж., douleur ж.
    • Чешскийcs: utrpení ср.
    • Шведскийsv: lidande общ.
    • Эвеewe: fukpekpe
    • Эсперантоиeo: sufero
    • Японскийja: 苦痛 (くつう, kutsū), 苦しみ (くるしみ, kurushimi)

    Анаграммы

    • стерадиан

    Болгарский

    Ед. страдание
    Ед. об. страдание
    Ед. суб. страданието
    Мн. страдания
    Мн. сов. страданията
    Числ.
    Зв.

    страдание

    Существительное, средний род, склонение 72.

    Корень: —.

    • МФА:

  1. страдание (аналог русск. слову) ◆ Отсутствует пример употребления (см. рекомендации).
  1. мъка, измъчване, изтезание, мъченичество, страдалчество

Ближайшее родство

    Библиография

      Для улучшения этой статьи желательно:

      • Добавить описание морфемного состава с помощью {{морфо}}
      • Добавить пример словоупотребления для значения с помощью {{пример}}
      • Добавить гиперонимы в секцию «Семантические свойства»

      Создание каждого нового лекарства стоит жизней многим животным. Но как этого избежать, пока неясно

      Проводить эксперименты над животными, для того чтобы лучше понять, как устроен человек, начали еще в Древней Греции. Из иллюстраций к сборнику работ Галена

      Чтобы создать новое лекарство, у фармацевтов уходят годы упорных поисков, и не последнюю роль в них играет тестирование полученного препарата. Проведение исследований на животных — неотъемлемая часть работы современной лаборатории — будь то государственный университет или частная исследовательская компания. Назвать точные цифры довольно сложно, но приблизительно к экспериментам привлекаются 50–100 миллионов млекопитающих ежегодно. Животных используют в испытаниях лекарств и новых методов лечения, тестировании косметики и бытовой химии на токсичность, а также во имя космических и прочих фундаментальных исследований.

      Научная деятельность с применением модельных животных организмов — это камень преткновения между и теми, кто спешит двигать медицину вперёд. Какие преимущества дают исследования на лабораторных животных и насколько данные, полученные на мышах и мухах, могут быть применимы к человеку?

      История первых опытов на животных началась в Древней Греции, в IV–III веках до нашей эры. Аристотель (Aριστοτέλης, 384–322 до н. э.) использовал животных для проведения простейших экспериментов. Гален (Γαληνός,129/131–ок.200) проводил вскрытие свиней и коз, за что его и прозвали «отцом вивисекции». В конце XIX века Луи Пастер (Louis Pasteur, 1822–1895) экспериментировал на овцах, заражённых сибирской язвой. Спустя столетие в космосе первыми побывали собаки, тритоны и обезъяны.

      Сегодня самый распространённый лабораторный объект — крыса (Rattus norvegicus). Выведено около двух сотен линий крыс для научных экспериментов. Например, линия крыс со спонтанной гипертонией (, SHR), известная с 1960-х годов, ценна для изучения повышенного артериального давления. Для выведения линии учёные использовали крыс, склонных к гипертонии. Согласно описанию, которое прилагается к животным, эти крысы начинают проявлять признаки гипертонии уже на пятой-шестой неделе от рождения. У взрослых крыс давление достигает 180–200 мм ртутного столба, что соответствует определению гипертонии у человека. К зрелому возрасту SHR-крысы уже обладают всеми признаками сердечно-сосудистой патологии — например, страдают гипертрофией сердца. На основе SHR-линии была получена линия крыс, которые страдают от гипертонии и при этом часто умирают от инсульта.

      Помимо крыс с гипертонией, существуют, например, крысы-эпилептики. Такие животные отличаются повышенной возбудимостью нервной системы и слабой активностью тормозных нейронов. Резкий звук (такой как звонок или удар связки ключей о пол) моментально вводит мозг крысы в стадию гипервозбуждения. В результате животное переживает эпилептический припадок. Линии крыс с определёнными заболеваниями служат хорошими моделями для изучения механизма болезни, развития и тестирования новых лекарственных препаратов.

      В 10% от крысы

      Геном крысы имеет до 90% сходства с геномом Homo sapiens, лишь 10% генов отделяют нас от крысы. Однако это очень большая разница. Например, у крыс гораздо сильнее, чем у человека, развита система утилизации токсинов, защита организма от ядов. Недаром от крыс так тяжело избавиться: эти животные часто нечувствительны к ядам и быстро развивают устойчивость к новым токсичным веществам. Именно поэтому лекарства, признанные безопасными в опытах на крысах, нуждаются в дальнейшем тестировании уже на человеке.

      Чтобы получить разрешение проводить эксперименты на животных, необходимо пройти специальную подготовку — в США, например, необходимо сдать обязательный экзамен по работе с лабораторными животными. Фото: Army Medical School/Selected by Kathleen

      С середины 70-х годов прошлого столетия популярность лабораторной крысы стала уступать место мышам. На маленьком объекте удобнее проводить генетические манипуляции: меньше требуется препарата и короче репродуктивный цикл. Неудивительно, что первыми трансгенными животными стали именно мыши. В 1974 году Рудольф Дженич () вживил чужую ДНК (ген обезьянего вируса SV40) , став пионером в области получения трансгенных животных.

      На сегодняшний день существует несколько сотен линий генетически модифицированных мышей. Например, удаление одного из генов (KCNMB1), кодирующего регуляторную субъединицу в ионном калиевом канале, приводит к развитию у мышей гипертонии. По своему происхождению такая гипертония отлична от заболевания у SHR-крыс и служит ещё одной моделью болезни.

      Поскольку гипертония у людей может иметь несколько причин, то исследования на мышах и крысах дополняют друг друга. Помимо стирания генов из генома (методика генетического нокаута), мышам вживляют новые гены. Так были получены АПП (APP) трансгенные мыши. Аббревиатура АПП происходит от «амилоидного предшественника протеина». Этот предшественник даёт начало белку, который служит причиной болезни Альцгеймера. АПП трансгенным мышам вживлён ген болезни Альцгеймера, полученный от шведской семьи, страдающей этим недугом. У трансгенных мышей нарушены нейрональные функции, животные страдают от недостатка памяти, плохо приспосабливаются к новым условиям, зато служат хорошей моделью для изучения склероза и тестирования лекарств, укрепляющих память.

      Помимо крыс и мышей, в лабораториях активно используют других грызунов — кроликов. На них удобно проводить эксперименты, которые требуют хирургических вмешательств. Например, изучение секреции желодочного сока, выделения желчи. Довольно крупные, кролики хорошо подходят для выполнения учебных задач студентами-биологами.

      Свиньи и стресс

      Очевидно, что грызуны всё ещё далеки от человека по многим параметрам. С точки зрения физиологии свиньи представляют собой гораздо более привлекательный лабораторный объект. Открытие механизма одного из смертельных заболеваний — злокачественной гипертермии — произошло именно благодаря свиному роду.

      Злокачественная гипертермия первоначально была описана у человека. В редких случаях люди под хирургическим наркозом испытывают повышение температуры тела и конвульсии, которые заканчиваются смертью пациента. На протяжении нескольких десятков лет исследования злокачественной гипертермии не продвигались из-за отсутствия модельного организма.

      Только во второй половине ХХ века был открыт «свиной синдром стресса» (). Мясо такого животных становится размякшим, бледным, очень мягким. Такой продукт не находит спроса на продуктовом рынке, поэтому фермеры стали избавляться от животных, страдающих этим синдромом. Чтобы выделить больных свиней, фермеры давали поросятам газ галотан — основу хирургического наркоза. Поросята, страдающие заболеванием, умирали. В ходе исследования таких поросят была описана мутация в гене внутриклеточного канала — рианодинового рецептора, который и становился причиной смерти в ответ на галотан.

      На основе генетического открытия у свиней сходная мутация в гене рианодинового рецептора была описана у людей, а вслед за ней получено лекарство для предотвращения развития злокачественной гипертермии — дантролен. Интересно, что злокачественной гипертермией страдают также лошади, но по понятным причинам лошадей не используют для изучения фундаментальных основ заболеваний и тестирования лекарств. Они слишком велики, дороги, и к тому же занимают слишком близкое к человеку место в культуре.

      Взрослые свиньи тоже оказываются слишком дорогими лабораторными животными, но для многих экспериментов достаточно использовать поросят. Например, на них удобно проводить исследования кровообращения головного мозга, изменения диаметра сосудов в ответ на введение в кровоток вазоактивного вещества. Размеров животного хватает, чтобы отследить самые маленькие изменения в диаметре сосудов.

      Японские учёные, используя вирусные векторы, ввели в эмбрионы мартышек гены зелёного флуоресцентного белка. Эмбрионы были введены в утробу суррогатных матерей. В результате на свет появились пять здоровых мартышек с флуоресценцией некоторых участков тела под воздействием ультрафиолетового излучения. Фото: E. Sasaki et al 2009

      Если рассматривать не только физиологические, но и психологические показатели, то максимально приближены к Homo sapiens человекообразные обезъяны — шимпанзе, горилла, орангутан. Этих животных используют для изучения высших психических функций, развития личности, методик обучения и т. д. А вот мартышки совсем недавно стали настоящими «звёздами». В мае 2009 года ведущий мировой научный журнал опубликовал под руководством доктора Эрика Саcаки (Erika Sasaki) из Центрального института экспериментальных животных в Кавасаки (), в ходе которой были получены трансгенные обезъяны.

      С помощью специального вируса в эмбрионы мартышки был доставлен ген зелёного флуоресцентного белка (green fluorescent protein, GFP). Этот белок получен из морской медузы Aequorea Victoria, флуоресцирующей под ультрафиолетовыми лучами. В лабораторной практике GFP используют для отслеживания включения-выключения работы генов. Мартышки с геном GFP флуоресцируют под ультрафиолетовыми лучами: кожа и кости животных светятся зелёным цветом. Мартышки были выбраны в качестве объекта экспериментов благодаря их короткому репродуктивному циклу. В ближайшем будущем учёные планируют ввести ген GFP избирательно в нервную систему. Таким образом, на мартышках станет возможно отслеживать нейродегенеративные процессы.

      Слепые рыбки и пьяные черви

      Помимо теплокровных животных в лабораторной практике широко используют холоднокровных: лягушек и рыб. Так, ооциты шпорцевых лягушек (Xenopus laevis) применяют для экспрессии белков. В ооциты с помощью шприца вводят РНК. По истечении двух-трёх дней после инъекции продукт, закодированный в РНК, появляется в мембране ооцита. Таким образом экспрессируют, например, ионные каналы человека для изучения их электрофизиологических и фармакологических свойств. На ооцитах можно проводить изначальный скрининг фармакологических веществ для модулирования (блокады или, наоборот, активации) ионных каналов. Сами лягушки стали популярным объектом в биологии развития: так, нобелевский лауреат Роджер Сперри (, 1913–1994) использовал Xenopus laevis для открытия фундаментальной химической основы в развитии зрительной системы.

      Рыбы также популярны для изучения зрительной системы. Маленькие размеры и короткий репродуктивный цикл рыбок (zebrafish) позволяют проводить много экспериментов с минимальными затратами. Генетические мутации у рыбок используют для моделирования таких заболеваний, как пигментный ретинит и макулярная дегенерация сетчатки.

      Изучение жизнедеятельности человека возможно с помощью не только позвоночных животных, но и тех, которые неоспоримо далеки от Homo sapiens. Так, профессор Дженис О’Доннелл (Janis O’Donnell) из Университета Алабамы () изучает болезнь Паркинсона, используя в качестве объекта плодовых мушек. Болезнь Паркинсона проявляется у людей в виде нарушения координации движений, невозможности произвести точное движение, невозможности контролировать двигательную функцию. Оказалось, что и мушки страдают подобными нарушениями.

      В ходе исследования доктору О’Доннелл удалось выявить несколько генов, которые участвуют в функционировании допаминовой системы — основы движения как у мушек, так и у человека. Таким образом, учёные получили простую, легкоуправляемую модель для изучения сложного заболевания. Первые эксперименты показали, что химикаты, которые используют в сельском хозяйстве, похожи по структуре на допамин, поэтому могут «обмануть» гены и привести к развитию двигательного расстройства.

      В экспериментах биологи часто используют живые организмы, генетически далёкие от человека — например, на плодовых мушках изучают болезнь Паркинсона. Фото: National Institute of General Medical Sciences

      Ещё более интересный объект — черви. Обычно используют круглых червей Caenorhabditis elegans. Этот червь стал первым мнгоклеточным организмом, чей геном был полностью расшифрован. Учёные из Ливерпульского университета () под руководством профессора Боба Бургойна () используют C. elegans для того, чтобы определить гены, которые играют роль в пристрастии к алкоголю. После того как эти гены идентифицированы у червей, учёные занимаются поиском сходных генов у человека.

      Группа Стива Макинтайра (Steve McIntire) из университета Калифорнии в Сан-Франциско () тоже изучала червей — генетические особенности некоторых вырабатывают у них устойчивость к алкоголю. Даже получив дозу спиртного, которая по меркам человека привела бы его к опьянению, черви остаются «трезвыми». Учёные предположили, что в этом . Если этот ген «не работает» как положено, спиртное не даёт никакого эффекта. В то же время черви со сверхактивным геном slo-1, даже если не получали спиртного, ведут себя как пьяные.

      Наиболее экзотический лабораторный объект представляют собой пивоваренные дрожжи Saccharomyces cerevisiae. Группа ученых из Университета Северной Каролины () под руководством Джейсона Лиеба () использует дрожжи для изучения фундаментальных основ канцерогенеза, то есть процесса образования опухолей. Поскольку дрожжи имеют относительно простой геном и быстро размножаются, учёным удаётся отследить изменения в структуре ДНК, вызванные различными внешними факторами. Конечно, результаты таких опытов требуют подтверждения на более сложных организмах.

      Несмотря на кажущееся многообразие лабораторных животных, любая из существующих моделей имеет свои ограничения и может лишь отчасти заменить реальный человеческий организм. Собирая воедино данные, полученные на разных объектах, можно лишь приблизиться к реальной картине, удивившись, насколько сложны и многогранны регуляторные механизмы жизнедеятельности.

      Животных для лабораторных опытов разводят специальные организации. Они следят за генетической чистотой линий (чтобы, например, генетически модифицированные животные были действительно все генетически модифицированы). Эти же компании поставляют животных в лаборатории. Специальные комиссии по защите прав животных есть во всех университетах и частных компаниях. Ветеринар, который входит в состав комиссии, просматривает все протоколы экспериментов, все хирургические процедуры, чтобы удостовериться, что животные не страдают, не испытывают ненужный дискомфорт или страх. Если лаборатория нарушит протокол и выполнит операцию, которая не была заранее оговорена, то руководителю грозит наказание. В ходе экспериментов животные содержатся в специально отведенных помещениях с соответствующей вентиляцией, питанием, доступом к воде. По окончании экспериментов животных, как правило, усыпляют.

      Вопрос о неэффективности экспериментов над животными, их бесполезности для науки и жестокости сегодня поднимается многими организациями. Особенно много споров вызывает вопрос о судьбе животных после завершения опытов. С каждым годом всё большую силу набирает движение против вивисекции, нацеленное на модернизацию экспериментальной науки и поиск альтернативы, но пока опыты на животных остаются одним из важнейших звеньев фармацевтической цепочки.

      В анонсе статьи использовано фото ()

      Виола Брик, 12.10.2009

      Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить её к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение даёт уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.

      Она Жють поёт о любви, только о любви в рамках культурного обмена. Её пение — это страдание, страдание не в смысле «я страдала—страданула», нет! А в смысле «лямур», «тужур», «бонжур».

      Отсутствие смысла в жизни играет критическую роль в этиологии невроза. В конечном счете невроз следует понимать как страдание души, не находящей своего смысла.

      Смысл истинной дружбы в том, что радость она удваивает, а страдание делит пополам. (Джозеф Аддисон)

      Молчаливое страдание и непреклонная твердость — вот что помогло нам выжить, несмотря на российское господство, череду кровавых войн и поганую погоду.

      Для того, чтобы постичь истинный смысл события, которое считаешь несчастьем, следует отойти от него на некоторое расстояние. И, если не вовсе перестать страдать, то, по крайней мере, не считать страдание главным делом своей жизни.

      Думают, что человек страдает от того, что любимое им существо однажды умирает. Но истинное страдание намного ничтожней: больно замечать, что больше не страдаешь. Даже страдание лишено смысла.

      Христианство учит не бояться страдания. Ибо страдал сам Бог, Сын Божий. Один только путь раскрыт перед человеком, путь просветления и возрождения жизни, — принятия страдания как креста, который каждый должен нести и идти за ним, за Распятым на кресте. В этом глубочайшая тайна христианства, христианской этики. Страдание связано с грехом и злом, как и смерть — последнее испытание человека. Но страдание есть также путь искупления, просветления и возрождения. Таков христианский парадокс относительно страдания, и его нужно принять и изжить. Страдание христианина есть вольное принятие креста, вольное несение его.

      Не ропщите против страдания, которое вам выпадает. Страдание — это очищающее средство, как, скажем, пиджак, который будет грязным, если его не вычистить.

      Были ли вы когда нибудь в ссоре с близким другом? Какое мучение и какой укор для вас его письма, написанные в пору любви и доверия! Какое тяжкое страдание — задуматься над этими горячими излияниями умершего чувства! Какой лживой эпитафией звучат они над трупом любви! Какие это мрачные, жестокие комментарии к Жизни и Тщеславию! Большинство из нас получало или писало такие письма пачками. Это позорные тайны, которые мы храним и которых боимся.

      Прогуливаясь вечером по знакомой до скуки улице, вы внезапно замечаете яркие огни вывески. Это – бар, и можно поклясться, что ещё вчера его здесь не было. Причудливый фасад и излучаемая им тайна разжигают ваше любопытство, и вы решаете зайти внутрь. Действительно, заведение необычное, на этот счёт нет никаких сомнений, хотя трудно сказать, в чём тут дело. Вы подходите к барной стойке, усаживаетесь в самый угол и начинаете наблюдать. Посетителей много, но к вашему изумлению никто не пьёт и кругом нет ни стаканов, ни рюмок. Проходит пара минут, затем ещё одна, и вот сидящий неподалёку мужчина протягивает бармену меню, зажав на чём-то палец. Тот понимающе улыбается и принимается за дело, ныряя под стойку, хватая то одну бутылку, то другую и выполняя все присущие его профессии ритуалы. Наконец, коктейль готов, но вместо того, чтобы дать его мужчине, он выпивает собственное детище залпом и неприятно морщится, как будто это лимонный сок да вдобавок испортившийся. Клиенту такая дерзость вряд ли понравится, думаете вы, но тот только довольно кивает и продолжает сидеть как ни в чём не бывало. Время идёт, гости делают один заказ за другим, и всякий раз дикая сцена повторяется: всё сделанное барменом тотчас выпивается им же самим. Более того, похоже издевается он над собой совершенно бесплатно, поскольку в заведении и кассы-то нет. Лишь изредка на лице бедолаги мелькает радость. По большей части – это кислая гримаса, усталость или мрачно насупленные брови. Кто эти садисты, заставляющие человека собственноручно делать и затем пить какую-то дрянь? Зачем он с такой извращенной точностью выполняет каждый заказ, если в его распоряжении сотни божественных напитков, и сверх того – зачем делает это задаром?

      И правда, зачем? Вопрос сей вовсе не праздный, поскольку это не сюрреалистическая зарисовка, но история каждого из нас. Всё то счастье и несчастье, что мы можем испытать в жизни, от глубочайших бездн отчаяния до заоблачных высот душевного подъёма, уже пребывают внутри нас. Они расфасованы по ингредиентам в маленьких и больших бутылочках, что стоят прямо за нашей спиной и жмутся друг к другу под барной стойкой. Всю жизнь мы пытаемся выпросить у внешних и внутренних сил разрешение достать одну из них, испытать что-то хорошее, разрешение воспользоваться тем, что и так всегда было и будет нашим. Для этого мы лихорадочно суетимся, покупаем вещи и читаем книги, заключаем браки и ездим в путешествия. Гоняясь за целями, предметами и людьми, чтобы вымолить у них позволение быть счастливыми, мы подходим к проблеме не с той стороны. Извне подобные разрешения выдаются скупо и неохотно. Чаще нам вручаются талончики, по которым мы должны сами себя выпороть, и человек исправно принимает такие заказы – как от программных модулей своей психики, так и от окружающих людей.

      Нельзя слишком уж костерить за это нашего внутреннего бармена: так уж он устроен, и у него отчётность. Не может он мешать для себя всё, что ему вздумается, иначе заведение пойдет ко дну и утянет его за собой. Вместе с тем хорошо известно, что ловкий бармен способен освоить искусство водить клиента за нос и немного химичить с составом – да так, что никто не заметит. Более того, он должен это сделать, должен взбунтоваться против злой системы, что не только в его власти, но и составляет его высший долг перед самим собой. Это не означает, что он будет теперь пить жадными глотками одну лишь пищу богов, но он в состоянии выправить врождённые и приобретённые дисбалансы. Выслушивая очередной заказ, наш внутренний бармен должен воспитать в себе привычку преодолевать инерцию покорности и начать сознательно трансформировать своё меню, не ожидая на то сторонних разрешений.

      Добиться этого вполне возможно, но для того нужно понять, как вся система функционирует, понять устройство собственной психики. Уже первый брошенный внутрь взгляд позволяет нам увидеть, что главной пронизывающей её стихией является желание, которое неразрывно связано с полюсами страдания и счастья. Мы стремимся быть поближе ко второму из них, и кажется очевидным, что для этого нужно создавать условия для радости, то есть подмешивать в коктейль будней больше жизненной сладости. Между тем, с точки зрения барменского искусства, это глубоко ошибочный подход. Если мы хотим, чтобы напиток получился хорошим, нам в первую очередь требуется позаботиться, чтобы в нём было меньше яда и горечи, ибо и малых доз достаточно, чтобы он был изрядно подпорчен. Причина в том, что негативные переживания намного интенсивнее положительных, они с большей легкостью возникают, дольше длятся и тяжелее подавляются. Более того, даже в небольшом количестве они не просто перекрывают собой радостные переживания, как горечь перебивает сладость и мешает ей насладиться, но активно подавляют выделение создающих положительные эмоции веществ – дофамина, серотонина, окситоцина, опиоидных пептидов.

      Биологическая функция боли и страдания, страха и тревоги в том, чтобы служить сигнальной системой, оповещающей организм о действительной или потенциальной опасности. Назначение же положительных эмоций, напротив, сопроводить удовлетворение потребности или указать на её близость. По самой природе вещей сигналы первого типа гораздо важнее для эволюции, ведь достаточно один раз их проигнорировать, чтобы выбыть из игры раз и навсегда. Возможностей удовлетворить потребность может подвернуться много, но вот умереть получится только единожды. Не удивительно потому, что звук сигнализации куда громче и навязчивее и она постоянно даёт ложные срабатывания. Так безопаснее, и лучше сто раз пострадать от неё зазря, чем один раз не обратить внимание на серьёзную угрозу.

      В течение двух с лишним сотен миллионов лет естественный отбор осуществлял смещение эмоционального баланса млекопитающих в негативную часть спектра просто потому, что это существенно повышало выживаемость. Мы все есть предки тех существ, которые предполагали худшее и при странном шорохе в кустах предпочитали думать, что это хищник, а не случайно упавшая ветка. Нас, следовательно, намного легче сделать несчастными, нежели счастливыми. Нетрудно вызвать у человека крик боли или паническое бегство, но вот ради крика наслаждения придётся изрядно потрудиться.

      В ходе внимательного исследования своего сознания, как и мозга млекопитающих вообще, мы неизбежно приходим к пониманию, что борьба за счастье должна начинаться с противоположного конца, иначе она обречена на полное поражение. На противоположном же от него конце традиционно располагаются два сопряженных, но сущностно различных явления: боль и страдание. Боль является реакцией организма на повреждение тканей: клеточные мембраны, разрываясь, выпускают специальные вещества, иногда именуемые «сигналы SOS». Эти вещества (в первую очередь простагландины) присоединяются к расположенным почти по всему нашему телу болевым рецепторам, и в нервных окончаниях рождается электрический импульс, называемый «потенциал действия». Затем сигнал, как правило, бежит в спинной мозг, а оттуда, если не будет задержан фильтрами, попадает в головной, рождая всем нам знакомое чувство.

      Страдание, с другой стороны, хоть и всегда сопровождает боль, но ей не ограничивается – подконтрольная ему сфера стократ выше. Оно представляет собой реакцию не на повреждение клеточных оболочек, но на реальное или воображаемое повреждение наших интересов – или опасность такового. Человека можно назвать подлинным изобретателем страдания, ибо лишь в обширном пространстве человеческого ума эта сила смогла выпрямиться во весь рост и расправить свои чёрные крыла. Наш ум усилил биологическую склонность жизни пребывать в состоянии повышенной тревожности. У животных просто не хватает вычислительной мощности и воображения, чтобы творить целые анфилады многократно раздутых и подчас ложных угроз и постоянно бить себя током при их виде.

      Фундаментальный механизм страдания можно назвать «экзистенциальным разрывом». Он представляет собой самоподдерживающееся противоречие между «я имею» и «я хочу», и вся наша сознательная психическая жизнь структурируется взаимным перемещением двух его планок. Увеличение дистанции между ними или простое её созерцание порождает все известные человеку формы страдания, сводящиеся к единому тезису: положение вещей не таково, каким оно должно быть. Вы совершаете арифметическую ошибку – что-то идёт не так. С самого утра льёт дождь – что-то идёт не так. Коралловые рифы погибают и полярные льды тают – что-то идёт не так. Вы боитесь, что вас не возьмут на работу – что-то может пойти не так. Каждый раз мы получаем удар кнута, и сила удара прямо пропорциональна величине и значимости несоответствия.

      Биологический смысл у этого двояк. С одной стороны, негативные эмоции являются мощной мотивационной силой, побуждающей изменить неудовлетворительную ситуацию и избавиться от гнетущего чувства. Но что даже важнее, они играют ключевую роль в процессе обучения. Так существо запоминает, что определённая модель поведения неэффективна или же какой-то объект представляет опасность. Напротив, какой бы прилив положительных эмоций мы ни испытали, он суть регистрация нервной системой приближения или состояния близости нижней планки «я имею» к верхней – «я хочу». Выделяющиеся вещества (прежде всего дофамин) мотивируют наше движение в направлении потребности и затем закрепляют приведшую к успеху стратегию поведения сладким пряником.

      С нейробиологической точки зрения, экзистенциальный разрыв обеспечивается поясной извилиной – огромной структурой мозга, залегающей сразу под корой больших полушарий. Именно поясная извилина сравнивает действительное положение вещей с ожидаемым и рассылает информацию по другим системам. Если наши действия не принесли желаемого результата или что-то в этом мире не так, сигнал отправляется в главные центры негативных эмоций – в миндалину и заднюю часть гипоталамуса. Гипоталамус, не теряя времени даром, объявляет тревогу и увеличивает выработку надпочечниками кортизола – главного гормона стресса и страдания. В зависимости от ситуации, он также может ощутимо повысить адреналин – гормон стресса и страха. Параллельно, вместе с миндалиной он посылает информацию в префронтальную кору мозга, и вот тут-то мы и осознаём, как тяжко жить на этом свете.

      Гипоталамус, не подписанный здесь, находится в районе цифры 3

      Первое отчётливое понимание роли заднего гипоталамуса и миндалины в ощущении страдания и боли сложилось в 1960-ые годы. Здесь знаковым явлением были эксперименты великого нейрофизиолога Хосе Дельгадо в 1963 г. Отдав дань уважения жестоким испанским традициям, он имплантировал электроды в задний гипоталамус быков, после чего выходил вместе с ними на арену. В руке его, однако, была не шпага тореодора, но радиопередатчик сигналов на электрод. Разозлённый бык мчится на Хосе, тот нажимает на кнопочку – бык мгновенно всеми четырьмя копытами упирается в песок и буквально забивается плакать в угол арены. Конечно, быка можно и нужно пожалеть, но для него такая ситуация редка и противоестественна. Человек же на своей собственной кнопочке денно и нощно выплясывает.

      1963 г.

      С другой стороны, когда поясная извилина регистрирует сжатие экзистенциального разрыва, то есть близость желаемого к действительному, нас угощают сладкими психотропами. Мы делаем очередной шажок на пути к своим целям, удовлетворяем потребность или замечаем перспективу её удовлетворения на горизонте – и получаем за это электрохимическое поощрение. Путь положительных эмоций довольно сложен, но, грубо говоря, главный маршрут такой. Поясная извилина посылает сигнал в вентральную покрышку, а она направляет поток в прилежащее ядро – ключевой центр удовольствия. Дофаминовые нейроны прилежащего ядра передают заряд в префронтальную кору, и вот в этой точке нам становится хорошо.

      Первым прорывом в изучении центра удовольствия были эксперименты Джеймса Олдса и Питера Милнера в 1954 г. Учёные имплантировали крысам электроды в вентральную покрышку, и сигнал на них можно было подать нажатием расположенного в клетке рычажка. Крысы принимались беспрерывно нажимать на рычаг стимуляции, тысячи раз подряд, забывая о пище и питье, пока не умирали смертью сладкого истощения.

      1954 г.

      Судьба крыс столь же незавидна, как и судьба быков Дельгадо, но в их шкуре человеку оказаться не грозит, и дело не только в изобилии поводов для негативных эмоций и их повышенной силе. Система устроена коварно, и сколь бы мы ни поднимали нижнюю планку экзистенциального разрыва, мы тотчас обнаруживаем, что все наши усилия равномерно перемещают вверх и вторую, сохраняя дистанцию между ними неизменной или в лучшем случае лишь немного сокращают её. Не понимая движущих им механизмов, человек бросает в чёрную дыру собственного желания трофей за трофеем. Процесс сей, однако, обречен на фиаско, ведь желание бесконечно, и ему не становится легче. Разрыв сохраняется, а каждая новая поставленная в жизни галочка, вопреки преувеличенным посулам воображения, обещающим эйфорию, меняет его жизнеощущение на предельно малые значения. Он быстро охладевает к достигнутому, обесценивает то, чем уже обладает, и несется вперёд, к новым точкам назначения.

      Положение человека непросто, но оно далеко не безвыходно. Основной объём испытываемого нами страдания основан на иллюзиях, на когнитивных искажениях, рассеивая которые мы можем нанести по нему серьёзный удар. Лимбическая система мозга, ответственная за эмоции, водит сознание за нос двумя жульническими трюками. Первый из них можно назвать «аберрация дальности», от латинского слова, обозначающего «отклонение», «искажение». Это увеличительное стекло, которое нервная система подносит к нашим воспалённым от голода глазам, как только в фокус внимания попадают объекты желания и неудовлетворённые потребности. Они предстают многократно разросшимися, и нам кажется, что завладев ими, мы станем ощутимо счастливее и в жизни произойдет некая значимая перемена. Увы, оказывается, что это совсем не так, в чём нетрудно убедиться на своём опыте, изучив собственную биографию и средние значения эмоционального фона. По прошествии небольшого времени наше состояние «после» лишь незначительно отличается от состояния «до». Верхняя планка потому расположена в сознании намного выше, чем на то есть основания. С точки зрения нашего жизнеощущения, действительная дистанция между «я хочу» и «я имею» гораздо меньше, если она есть вообще.

      Наряду с этим в нас действует «аберрация близости» – то же самое стекло, но перевёрнутое и создающее обратный оптический эффект. Освоенные объекты желания, вообще любые знакомые стимулы ослабляются мозгом. Мы в разной мере – но неизбежно – охладеваем и теряем интерес ко всему достигнутому, ко всему, чем мы обладаем, к настоящему моменту вообще. Взгляд соскальзывает с него, как будто оно натёрто маслом. Это не только бытовое наблюдение каждого и философские размышления тысячелетий, сегодня нам известны конкретные нейронные механизмы. К примеру, к дофаминовым нервным клеткам вентральной покрышки проведены тормозящие их нейроны (с медиатором под названием «ГАМК»). Если случается нечто хорошее, но знакомое, они ослабляют сигнал пропорционально степени узнавания, снижая количество испытываемой нами радости. Напротив, неожиданное положительное событие вызывает усиленный отклик, в чём и состоит биологическая тайна новизны. Благодаря всем этим манипуляциям нижняя планка «я имею» расположена гораздо ниже, чем на то есть основания.

      Создаваемые мозгом искажения, жульнические оптические иллюзии растягивают экзистенциальный разрыв с обеих сторон, и это на порядок умножает бремя страдания. Разумеется, природа вмонтировала названные программные модули «с добрым умыслом», но в расчёте на совсем иной образ жизни и иных существ, нежели homo sapiens. Так, аберрация дальности имеет вполне определённый эволюционный смысл, и он состоит в том, чтобы подстегнуть существо к действию, к поиску, преувеличив ожидающую его награду. Аберрация близости, напротив, призвана не позволить ему довольствоваться имеющимся, застаиваться и пребывать в настоящем мгновении, чтобы оно продолжило лихорадочно осваивать действительность и не было уничтожено или вытеснено с экологической ниши более резвыми конкурентами. Тем не менее существуют конкретные нервные пороги, за которыми стресс перестаёт увеличивать продуктивность и выживаемость, и в человеческом сознании они превышены многократно и действуют теперь против наших высших интересов.

      Лучше всего понять, как работает эта система, можно на примере. Допустим, вы живёте под пасмурным северным небом и, скрепя зубами, едва сводите концы с концами. Ваша заветная мечта об успехе и благополучии кристаллизуется в дивном образе собственной яхты, на которой вы нежитесь, впитывая солнце и мягкий морской бриз. Кажется, только эта мечта станет явью, как распахнется настежь дверь в счастье, вы зайдете внутрь и никогда уже не вернетесь обратно. И вот ликуй, человече, – сбылось! Вы пускаетесь в волшебное плавание, эйфория токами пробегает по всему телу, но такое счастье скоротечно. Связано оно, кроме того, не столько с обретением вожделенного, сколько с уменьшившимся за счёт этого уровнем страдания. Уже скоро сжавшийся было экзистенциальный разрыв опять восстанавливается почти до исходных значений, аберрации выходят на сцену – и цикл запускается вновь. В психологии это сжатие называется гедонистической адаптацией. Желание перемещается на другие объекты, которые раздуваются в воображении. Внимание соскальзывает с достигнутого и простирается в будущее, так что яхта постепенно наскучивает, как и само море. Всё воспринимается теперь как нечто само собой разумеющееся, не роскошь, но скорее необходимость, и близок тот час, когда привычная неудовлетворённая гримаса вновь воцарится на лице. Сокровенное признание яхтсменов мира в том, что их жизнь в стадии успеха по своей сути до нелепого похожа на то, что было до этого. Более того, нередко случается, что они были куда счастливее в свои бедные и неудачные годы.

      В классическом исследовании 1978 года авторы (Ф. Брикман, Д. Коутс, Р. Янофф-Бульман) задались целью определить различными опросными методами уровень удовлетворенности жизнью у тех, кто выиграл крупные суммы в лотерею, и тех, кто был частично парализован в результате несчастного случая. Исследователи обнаружили, что по прошествии некоторого небольшого времени между ними нет статистически значимых различий по эмоциональному состоянию в сравнении с контрольной группой. Произошла адаптация, экзистенциальный разрыв восстановился до уровня, близкого к нормативному. В последние десятилетия эти данные по разным причинам часто критикуются, но критики ломятся в открытую дверь, доказывая, что выигрыш большой суммы денег всё-таки делает счастливее, а превращение в инвалида-колясочника делает несчастнее. Разумеется, это так, и спорить тут не о чем. Смысл лишь в том, что изменения эти на порядок меньше, чем представляется, и очень часто так называемые первые счастливчики и последние неудачники пребывают в очень похожей эмоциональной ситуации.

      Подводя итоги, мораль сей басни такова. На данном этапе у нас имеются не только все философские, но и строго научные основания для парадоксальной истины. Достижение целей и удовлетворение потребностей не делает человека счастливее. Вернее, лишь немного и ненадолго, после чего вы возвращаетесь либо в исходную точку, либо в её непосредственную близость. Вы можете купаться в роскоши, получить пять Нобелевских премий и десять золотых медалей на Олимпиаде, найти свою вторую половинку, возглавить мировое правительство и стать спасителем цивилизации. Это даже близко не является гарантией душевного покоя и счастья, как убедительно демонстрирует личный опыт «достигателей» человечества всех эпох и народов. На их лицах вы обнаружите ничуть не больше блаженства, чем на любых других, а нередко и куда меньше, особенно, если копнуть поглубже. Борьба за счастье начинается совсем в иной сфере, на фронте борьбы со страданием, от чего зависят восемь десятых итогового результата. Для этого мы должны путём умственного усилия выпрямить сами генерирующие страдание искажения, увидеть истинную ценность и природу объектов желания и познать свой настоящий миг. В противном случае система будет самовосстанавливаться, обращая лишь минимальное внимание на все наши потери и приобретения и извечную суету по их поводу. Только когда мы добились на этом фронте каких-то успехов, начинает иметь первостепенный смысл сосредоточение и на второй, положительной части.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *