Ужаснется и сам Сатана

В наказанье весь мир содрогнется, Ужаснется и сам сатана!..

Да еще странно, что вместо цветов засажена эта могила сорной травой – белладонной, которую еще зовут красавка, сонная одурь или бешеная ягода. А у изголовья могилы склонила свои ветви плакучая ива. Хотя видно, что за этой могилой тщательно ухаживают кладбищенские сторожа, по никто к ней не ходит. А некоторые прохожие, прочитав загадочную эпитафию и посмотрев на змею и меч, вдруг испуганно оглядываются и ускоряют шаг, чтобы поскорее уйти подальше от этого места.

Только иногда, может быть раз в год, когда над Новодевичьим кладбищем опускаются летние сумерки, к этой заброшенной могиле тихо приходит худощавый человек неопределенного вида и возраста, но с лицом таким усталым, словно он прожил тысячу лет. Так же устало он опускается на траву рядом с могилой и долго сидит так, прислонившись спиной к плакучей иве, вдыхая запах цветов белладонны, сладковатый и одуряющий, как воспоминания юности, глядя на заходящее солнце и небо, гаснущее, как жизнь, словно отдыхая после долгой и тяжелой работы или, может быть, вспоминая что-то, как раскаявшийся преступник, которого тянет к месту преступления.

Кладбищенские сторожа, да еще советские, не боятся привидений. Но, завидя этого человека, они стараются не показываться на кладбище, а отсиживаются в сторожке и потихоньку крестятся.

– Видал, – говорит один. Глаза-то у него, как у ящерицы, того… зеленые.

– И в сумерках аж светятся, – говорит другой. – А волосы у него тоже того… рыжие. А рядом лежит жена самого Сталина. Это все неспроста.

– Да-а, и возраста у него не видно… Как бессмертный.

– И заметь, когда он идет, так у него тени нету… Знаешь, что это значит?

– Знаю… Значит, это он самый и есть… Ух, упаси меня Бог и помилуй!

И ходят потом по Москве всякие тайные слухи. Говорят, упорно говорят, что меняются в Москве министры и маршалы, писатели и поэты, все меняется. Иногда меняются даже советские вожди. Но не меняется в Москве только один человек – тайный советник советских вождей. И потом тихо шепчут: «Красный папа…» Да еще говорят, что теперь красный папа все чаще и чаще ходит по Москве как самый обычный советский гражданин. И даже говорят, что вы узнаете его по одной маленькой примете: он носит на груди только простенькую медаль «За спасение утопающих».

А вокруг него ходят всякие темные легенды. Такие легенды, что их даже и повторять как-то неудобно.

Но, собственно говоря, ничего в этом такого уж особенного и нет. Ведь говорят же, что и у вождей западного мира тоже иногда бывают какие-то этакие специальные тайные советники. И тоже ходят вокруг них всякие такие и этакие логопеды. Такие, что и повторять как-то неудобно. А то этак, подобно философу Бердяеву, можно договориться не только до сатаны, но и до антихриста.

Так закончилась печальная история Максима Руднева, маршала государственной безопасности СССР, доктора философии и профессора социологии, мракобеса и обскуранта, Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, советского доктора Фауста, который нашел ключи познания добра и зла, ума и безумия, жизни и смерти. Но ключи эти – ключи отравленные.

Так закончилась необычайная история Максима Руднева, который когда-то просил Бога сделать его большим и сильным. Правда, некоторые говорят, что его просьбу подслушал дьявол.

Ну вот, кажется, и все. Ах да… А как же, скажут, насчет Бориса Руднева? Да живет себе потихонечку. Знаете, ни Богу свечка ни черту кочерга.

Вскоре после смерти Сталина в связи с реорганизацией агитпропа этот Фома Неверный получил назначение на работу за границей и надолго уехал из Москвы и из дома под золотым петушком. Поскольку он не верил ни в Бога, ни в черта, то хотя он имел глаза и уши, но не видел и не слышал половины того, что происходило кругом. А потому жизнь у него была такая серая, такая скучная, что и писать-то нечего.

А потом из-за этого самого своего неверия попал Фома Неверный в такую невероятную историю, в такую передрягу, в такую катавасию, что прямо-таки ни в сказке рассказать, ни пером описать. В такую фантасмагорию, что об этом нужно писать отдельную книгу. Но, поскольку он, инструктор агитпропа, писать умеет, так пусть он эту книгу сам и пишет. А нам пора кончать.

И хотелось бы закончить эту печальную летопись о русском лихолетье старой формулой древнерусских летописцев:

Аще где в книге сей грубостию моей пропись или небрежением писано, молю вас: не зазрите моему окаянству, не кляните, но поправьте, писал бо не ангел Божий, но человек грешен и зело исполнен неведения.

А если любопытного читателя заинтересует незаметная личность писца, кровью сердца записавшего эту тайную летопись, то я, советский раб Божий, да забудется имя мое, записал это только потому, что когда-то и я сам грешным делом не верил ни в Бога, ни в черта. И думал я, слепец, что я знаю все и вся. А потом, когда и я столкнулся с тем, что когда-то называлось дьяволом, и когда я прозрел, то очень и очень жалел – ох как жалел! – что я не знал этого раньше.

Потому, чтобы искупить свои грехи, я и хочу помочь добрым людям добрым советом: помните, что Господь Бог был, есть и будет, что Он всемогущий, всеблагой и всемилостивый, но живет Он на небе, а дьявол, князь мира сего, живет на земле – между нами.

Стихотворение из манускрипта возникшее на обломках веков…
На горе первозданной стояли они,
И над ними бездонные сини,
Поднялись небосвода пустыни,
А над ними земля,-вся в тумане и тенях,
И один был блистательней неба,
Благодать изливалась из кротких очей,
И сиял над главою венок из лучей,
А другой был мрачнее Эреба.
Из глубоких зенниц вылетали огни,
На челе его злоба пылала,
И под ним вся гора трепетала…
И Мессии сказал Сатана:- Раввуни!
От закта светил ,до востока,
Землю всю,во мгновение ока,
Покажу я тебе…И десницу простёр…
Стала ясная даль…Из тумана
Плеснулася даль океана,
Появились громады отвверженных гор,
И земли необьятной равнина,
Вся в свету и тени,под небесным шатром,
Вся раскинулась круглым,цветистым ковром,
Каменистая степь…Палестина…
Вот, седой Арарат,вот, угрюмый Синай,
Почерневшие кедры Ливана,
Серебристая нить Иордана,
И десницей корающей вызженный край,
И возлюбленный град Саваооа,
Здесь Сион с тощей ношей маслин,а там
Купы низких домов,с плоской кровлею,храм,
Холм и крест на нём праздныйй,-Голгофа…
К югу степь без границ.Перекатной волной,
Ураганы песок поднимают,
А за ними оазис мелькает,
Как зелёный узор на парче золотой.
Красной пылью одеты деревья,
Клонят к долу вершины под гнётом плода,
Разбрелись табуны кобылиц и стада,
Вокруг убогих намётов кочевья.
Смуглолицых наездников рыщет толпа,
Воздух пламенем в лица им пышит,
А по воздуху марево пишет,
Стены,башни,палаты,мосты и столпы.
Мимо…
Серой гремучей змеёю,
Безконечные кольца влача через ил,
В тростниках,густолиственных тянется Нил.
Горда мгочленной семьёю,
Разрослись на его берегах,
Блещут синие воды Мерида,
Пирамида,ещё пирамида
И ещё,и ещё,-на широких стопах,
Обелиском идёт неприрывная цепь,
Полногрудые свинксы раскинулись,в степь
Устремляя гранитное око.
Мимо…
Индия и Гангес,серброводной четой,
Катят волны в далёкое море,
Вековые леса на просторе,
Разрослись везде непоглядной стеной,
Мелкой сетью заткали лианы,
С верхушек деревьев ,до самых корней,
Попугаи порхают с тяжёлых ветвей,
С низких прыгают в низ обезьяны,
Полосатую матку тигрёнок сосёт,
Птичек носится мелкая стая,
Осторожно сучки раздвигая,
Слон тяжёлою поступью мерно бредёт.
На коврах из цветов,и из ягод,
Змеи нежатся,свившись упругими кольцами,
И сквозь тёмную зелень,зубчатым венцом,
Возвышаются куполы пагод.
Под нависшем их сводом,во мраке блестит,
В драгоценных каменьях божница,
Безобразные идолов лица…
Лучь сященной ломпады слегка золотит,
Пред богами жрецы- изуверы,
Преклоняясь во прах,благовония жгут,
И в неистовой пляске кружатся, поют
Свой молитвенный гим баядеры.
Мимо…
Север…Теряясь в безвестной дали,
Разметались широко поляны,
Хмурой шапкой нависли туманы,
Над челом побелелой земли.
Нечем тешить пытливые взоры,
Снег,да снег всё один,вечно-девственный,
Да узоры лиловые скованных рек,
Да сосновые тёмные боры…
Сверху спит,усыпив его крепкий мороз,
Уложила седая подруга,
Убаюкала снежная вьюга…
Не проснётся во век,-задремавший колосс,
Или к небу отчизны морозной,
Приподнимет главу,отягчённую сном,
Зорко глянет очами во мраке ночном,
И воспрянет громадою грозной!
Он воспрянет,и долгий нарушивши мир,
Глыбы снега,свои вековые,
И оковы свои ледяные,
С мощьных плечь отряхнёт на испуганный мир!..
Мимо…
Словно молодая наяда,
В светлоструйном хитоне,с венчальной главой,
Из подводных чертогов,из бездны морской,
Выплывает небрежно Эллада.
Прорезнные ряды величавых холмов,
Острова ,голубые заливы,
Виноградники,спелые нивы,
Сладкозвучная сень кипарисных лесов,
Рощей пальмовых тёмные своды,
Созданы для любви,насложденья и неги…
Чудесами искуств увенчал человек,
Вековечные дива природы.
Вдохновенным напевам слепого певца,
Вторят струны чарующей лиры,
В красоте первозданной кумиры,
Возникают под творческим взмахом резца,
Взор дивят восковые картины,
Смелым отчерком лиц,сочетаньем цветов,
Горделивой красой храмов,стен и домов,
Спорят фивы,Коринф и Афины.
Мимо…
Рим. Семихолмовый раскидостый Рим,
Со своёю нерушимой стеною,
Со своею Тарпейской скалою,
С Капитолием,с пенистым Тибром своим,
Груды зданий,над грудами зданий,
Термы,портики,кровли домов и палат,
Триумфальные арки,дворцы и сенат,
В колонадах нагих изваяний.
И в тройном ожкрелье гранитных столпов…
Вдоль по стогнам всесветлой столицы,
Скачут кони,гремят колесницы,
И блестя подвижной чешуёю щитов,
За когортой,проходит когорта.
Мачты стройных галер поднялись как леса,
И как чайки трепещут на них паруса,
На зыбях отдалённого порта.
Форум стелется пёстрою массой голов,
В цирке зрителей тесные группы,
Обнимая крутые уступы,
Слышен смешанный говор,и гул голосов,
Обитателей Рима арена,
Созвала на позорище смертной борьбы,
Здесь с рабами,сразятся другие рабы,
В искупленье позорного плена…
Здесь боец -победитель,слабея от ран,
Своей жизнью заплатит народу,
За лавровый венок и свободу.
Здесь при радостных криках суровых граждан,
Возвращенцев железного века,
Под вестальскою ложей отворяется дверь,
И на арену врывается ненакормленный зверь,
И в куски изрвёт человека…
Мимо…
Полной кошницею свежих цветов,
На лазурных волнах Таррицеи,
Поднимаются скалы Капреи.
Посредине густых,благовонных садов,
Вознеслася надменно обитель,
Пёрл искусства,и человеческих сил,
Словно камни расплавил и снова отлил,
В благородные формы строитель.
В тёмных нишах,под вазами лилий и роз,
Пред мраморным входом в чертоги,
На страже хранители- боги,
И трёхглавый из золота вылитый пёс.
Купы мирт и олв,и алое,
Водомёты жемчужною пылью кропят,
Скоморохи заволнили сад,
Как собрание статуй живое,
Под кустом отдыхает сатир-паразит,
у фонтана гетэра,-наяда,
И нагая плясунья,-дриада,
Сквозь зелёные ветви лукаво глядит.
Вкруг чертогов хвалебные оды,
Воспевает согласный,невидимый клир,
Призывает с небес,благоденство и мир,
На текущие Кесаря годы,
Прорицая безсмертье ему в переди.
И под стройные клирные звуки,
Оперевшись на изсохшие руки,
Старец,в пурпурной тоге,со змеёй на груди,
Среди сонма, глаис и глицерий,
Задремал на одре золотом.Это-Сам,
Сопрестольный,соравный бессмертным богам,
Властитель полусвета,-Тиверий.
Падши ниц,поклонись,- и отдам всё сполна,
Я Тебе,-говорит Искуситель,
Отвечает,- Небесный Учитель,
Отойди от Меня Сатана!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *