В кругу первом

Двадцать четвёртого декабря 1949 г. в пятом часу вечера государственный советник второго ранга Иннокентий Володин почти бегом сбежал с лестницы Министерства иностранных дел, выскочил на улицу, взял такси, промчался по центральным московским улицам, вышел на Арбате, зашёл в телефонную будку у кинотеатра «Художественный» и набрал номер американского посольства. Выпускник Высшей дипшколы, способный молодой человек, сын известного отца, погибшего в гражданскую войну (отец был из тех, что разгонял Учредительное собрание), зять прокурора по спецделам, Володин принадлежал к высшим слоям советского общества. Однако природная порядочность, помноженная на знания и интеллект, не позволяла Иннокентию полностью мириться с порядком, существующим на одной шестой части суши.

Продолжение после рекламы:

Окончательно открыла ему глаза поездка в деревню, к дяде, который рассказал Иннокентию и о том, какие насилия над здравым смыслом и человечностью позволяло себе государство рабочих и крестьян, и о том, что, по существу, насилием было и сожительство отца Иннокентия с его матерью, барышней из хорошей семьи. В разговоре с дядей Иннокентий обсуждал и проблему атомной бомбы: как страшно, если она появится у СССР.

Спустя некоторое время Иннокентий узнал, что советская разведка украла у американских учёных чертежи атомной бомбы и что на днях эти чертежи будут переданы агенту Георгию Ковалю. Именно об этом Володин пытался сообщить по телефону в американское посольство. Насколько ему поверили и насколько его звонок помог делу мира, Иннокентий, увы, не узнал.

Звонок, разумеется, был записан советскими спецслужбами и произвёл эффект именно что разорвавшейся бомбы. Государственная измена! Страшно докладывать Сталину (занятому в эти дни важной работой об основах языкознания) о государственной измене, но ещё страшнее докладывать именно сейчас. Опасно произносить при Сталине само слово «телефон». Дело в том, что ещё в январе прошлого года Сталин поручил разработать особую телефонную связь: особо качественную, чтобы было слышно, как будто люди говорят в одной комнате, и особо надёжную, чтобы её нельзя было подслушать. Работу поручили подмосковному научному спецобъекту, но задание оказалось сложным, все сроки прошли, а дело двигается еле-еле.

Брифли существует благодаря рекламе:

И очень некстати возник ещё этот коварный звонок в чужое посольство. Арестовали четырёх подозреваемых у метро «Сокольники», но всем ясно, что они тут совсем ни при чем. Круг подозреваемых в МИДе невелик — пять-семь человек, но всех арестовать нельзя. Как благоразумно сказал заместитель Абакумова Рюмин: «Это министерство — не Пищепром». Нужно опознать голос звонившего. Возникает идея эту задачу поручить тому же подмосковному спецобъекту.

Объект Марфино — так называемая шарашка. Род тюрьмы, в которой собран со всех островков ГУЛАГа цвет науки и инженерии для решения важных и секретных технических и научных задач. Шарашки удобны всем. Государству. На воле нельзя собрать в одной группе двух больших учёных: начинается борьба за славу и Сталинскую премию. А здесь слава и деньги никому не грозят, одному полстакана сметаны и другому полстакана сметаны. Все работают. Выгодно и учёным: избежать лагерей в Стране Советов очень трудно, а шарашка — лучшая из тюрем, первый и самый мягкий круг ада, почти рай: тепло, хорошо кормят, не надо работать на страшных каторгах. Кроме того, мужчины, надёжно оторванные от семей, от всего мира, от каких бы то ни было судьбостроительных проблем, могут предаваться свободным или относительно свободным диалогам. Дух мужской дружбы и философии парит под парусным сводом потолка. Может быть, это и есть то блаженство, которое тщетно пытались определить все философы древности.

Продолжение после рекламы:

Филолог-германист Лев Григорьевич Рубин был на фронте майором «отдела по разложению войск противника». Из лагерей военнопленных он выбирал тех, кто был согласен вернуться домой, чтобы сотрудничать с русскими. Рубин не только воевал с Германией, не только знал Германию, но и любил Германию. После январского наступления 1945-го он позволил себе усомниться в лозунге «кровь за кровь и смерть за смерть» и оказался за решёткой. Судьба привела его в шарашку. Личная трагедия не сломила веры Рубина в будущее торжество коммунистической идеи и в гениальность ленинского проекта. Прекрасно и глубоко образованный человек, Рубин и в заточении продолжал считать, что красное дело побеждает, а невинные люди в тюрьме — только неизбежный побочный эффект великого исторического движения. Именно на эту тему Рубин вёл тяжёлые споры с товарищами по шарашке. И оставался верен себе. В частности, продолжал готовить для ЦК «Проект о создании гражданских храмов», отдалённого аналога церквей. Здесь предполагались служители в белоснежных одеждах, здесь граждане страны должны были давать присягу о верности партии, Отчизне, родителям. Рубин подробно писал: из расчёта на какую территориальную единицу строятся храмы, какие именно даты отмечаются там, продолжительность отдельных обрядов. Он не гнался за славой. Понимая, что ЦК может оказаться не с руки принимать идею от политзаключённого, он предполагал, что проект подпишет кто-нибудь из вольных фронтовых друзей. Главное — идея.

Брифли существует благодаря рекламе:

В шарашке Рубин занимается «звуковидами», проблемой поисков индивидуальных особенностей речи, запечатлённой графическим образом. Именно Рубину и предлагают сличать голоса подозреваемых в измене с голосом человека, совершившего предательский звонок. Рубин берётся за задание с огромным энтузиазмом. Во-первых, он преисполнен ненавистью к человеку, который хотел помешать Родине завладеть самым совершенным оружием. Во-вторых, эти исследования могут стать началом новой науки с огромными перспективами: любой преступный разговор записывается, сличается, и злоумышленник без колебаний изловлен, как вор, оставивший отпечатки пальцев на дверце сейфа. Для Рубина сотрудничать с властями в таком деле — долг и высшая нравственность.

Проблему такого сотрудничества решают для себя и многие другие узники шарашки. Илларион Павлович Герасимович сел «за вредительство» в 30-м г., когда сажали всех инженеров. В 35-м г. вышел, к нему на Амур приехала невеста Наташа и стала его женой. Долго они не решались вернуться в Ленинград, но решились — в июне сорок первого. Илларион стал могильщиком и выжил за счёт чужих смертей. Ещё до окончания блокады его посадили за намерение изменить Родине. Теперь, на одном из свиданий, Наташа взмолилась, чтобы Герасимович нашёл возможность добиться зачётов, выполнить какое-нибудь сверхважное задание, чтобы скостили срок. Ждать ещё три года, а ей уже тридцать семь, она уволена с работы как жена врага, и нет уже у неё сил… Через некоторое время Герасимовичу представляется счастливая возможность: сделать ночной фотоаппарат для дверных косяков, чтобы снимал всякого входящего-выходящего. Сделает: досрочное освобождение. Наташа ждала его второй срок. Беспомощный комочек, она была на пороге угасания, а с ней угаснет и жизнь Иллариона. Но он ответил все же: «Сажать людей в тюрьму — не по моей специальности! Довольно, что нас посадили…»

Реклама:

Рассчитывает на досрочное освобождение и друг-враг Рубина по диспутам Сологдин. Он разрабатывает втайне от коллег особую модель шифратора, проект которой почти уже готов положить на стол начальству. Он проходит первую экспертизу и получает «добро». Путь к свободе открыт. Но Сологдин, подобно Герасимовичу, не уверен в том, что надо сотрудничать с коммунистическими спецслужбами. После очередного разговора с Рубиным, закончившегося крупной ссорой между друзьями, он понимает, что даже лучшим из коммунистов нельзя доверять. Сологдин сжигает свой чертёж. Подполковник Яконов, уже доложивший об успехах Сологдина наверх, приходит в неописуемый ужас. Хотя Сологдин и объясняет, что осознал ошибочность своих идей, подполковник ему не верит. Сологдин, сидевший уже дважды, понимает, что его ждёт третий срок. «Отсюда полчаса езды до центра Москвы, — говорит Яконов. — На этот автобус вы могли бы садиться в июне — в июле этого года. А вы не захотели. Я допускаю, что в августе вы получили бы уже первый отпуск — и поехали бы к Чёрному морю. Купаться! Сколько лет вы не входили в воду, Сологдин?»

Реклама:

Подействовали ли эти разговоры или что-то другое, но Сологдин уступает и берет обязательство сделать все через месяц. Глеб Нержин, ещё один друг и собеседник Рубина и Сологдина, становится жертвой интриг, которые ведут внутри шарашки две конкурирующие лаборатории. Он отказывается перейти из одной лаборатории в другую. Гибнет дело многих лет: тайно записанный историко-философский труд. На этап, куда теперь отправят Нержина, его взять нельзя. Гибнет любовь: в последнее время Нержин испытывает нежные чувства к вольной лаборантке (и по совместительству лейтенанту МТБ) Симочке, которая отвечает взаимностью. Симочка ни разу в жизни не имела отношения с мужчиной. Она хочет забеременеть от Нержина, родить ребёнка и ждать Глеба оставшиеся пять лет. Но в день, когда это должно произойти, Нержин неожиданно получает свидание с женой, с которой не виделся очень давно. И решает отказаться от Симочки.

Усилия Рубина приносят свои плоды: круг подозреваемых в измене сузился до двух человек. Володин и человек по фамилии Щевронок. Ещё немного, и злодей будет расшифрован (Рубин почти уверен, что это Щевронок). Но два человека — не пять и не семь. Принято решение арестовать обоих (не может же быть, чтобы второй был совсем уж ни в чем не виновен). В этот момент, поняв, что его стараниями в ад ГУЛАГа идёт невинный, Рубин почувствовал страшную усталость. Он вспомнил и о своих болезнях, и о своём сроке, и о тяжёлой судьбе революции. И только приколотая им самим к стене карта Китая с закрашенным красным коммунистической территорией согревала его. Несмотря ни на что, мы побеждаем.

Реклама:

Иннокентия Володина арестовали за несколько дней до отлёта в заграничную командировку — в ту самую Америку. Со страшным недоумением и с великими муками (но и с некоторым даже изумлённым любопытством) вступает он на территорию ГУЛАГа.

Глеб Нержин и Герасимович уходят на этап. Сологдин, сколачивающий группу для своих разработок, предлагает Нержину похлопотать за него, если тот согласится работать в этой группе. Нержин отказывается. Напоследок он совершает попытку примирить бывших друзей, а ныне ярых врагов Рубина и Сологдина. Безуспешную попытку.

Заключённых, отправленных на этап, грузят в машину с надписью «Мясо». Корреспондент газеты «Либерасьон», увидев фургон, делает запись в блокноте: «На улицах Москвы то и дело встречаются автофургоны с продуктами, очень опрятные, санитарно-безупречные».

А. И. Солженицынъ († 2008 г.)
УЛЫБКА БУДДЫ.
(«Родимый Край». Paris, 1971).

Дѣйствіе нашего замѣчательнаго повѣствованія относится къ тому многославному пышущему жаромъ лѣту 1948 года, когда арестанты въ количествѣ значительно превышающемъ сорокъ бочекъ, изнывали въ набедренныхъ повязкахъ отъ неподвижной духоты за тускло-рыбьими намордниками всемірно извѣстной Бутырской тюрьмы.

Что сказать объ этомъ полезномъ налаженномъ учрежденіи… Родословную свою оно вело отъ екатерининскихъ казармъ. Въ жестокій вѣкъ императрицы не пожалѣли кирпича на его крѣпостныя стѣны и сводчатыя арки.

«Почтенный замокъ былъ построенъ,
Какъ замки строиться должны».

Послѣ смерти просвященной корреспондентки Вольтера, эти гулкія помѣщенія, гдѣ раздавался грубый топотъ карабинерскихъ сапогъ, на долгіе годы пришли въ запустѣніе. Но по мѣрѣ того, какъ на отчизну нашу надвигался всѣми желаемый прогрессъ, царственные потомки упомянутой властной дамы почли за благо помѣщать туда равно: еретиковъ, колебавшихъ православный престолъ, и мракобѣсовъ, сопротивляющихся прогрессу.

Мастерокъ каменщика и тёрка штукатура помогли раздѣлить эти анфилады на сотни просторныхъ и уютныхъ камеръ, а непревзойденное искусство отечественныхъ кузнецовъ выковало несгибаемыя рѣшетки на окна и трубчатыя дуги кроватей, опускаемыхъ на ночь и поднимаемыхъ днемъ. Лучшіе умѣльцы изъ числа нашихъ талантливыхъ крѣпостныхъ внесли свой драгоцѣнный вкладъ въ без/с. 31/смертную славу Бутырскаго замка: ткачи ткали холщевые мѣшки на дуги коекъ, водопроводчики прокладывали мудрую систему стока нечистотъ, жестянщики клепали вмѣстительныя четырехъ- и шестиведерныя параши съ ручками и даже съ крышками, плотники прорѣзали въ дверяхъ кормушки, стекольщики вставляли глазки, слесаря навѣшивали замки, а особые мастера стекло-арматурщики въ сверхновое время наркома Ежова залили мутно-стекольный растворъ по проволочной арматурѣ и воздвигли уникальные въ своемъ родѣ намордники, закрывавшіе отъ зловредныхъ арестантовъ послѣдній видимый ими уголокъ тюремнаго двора, зданіе острожной церкви, тоже пригодившейся подъ тюрьму, и клочокъ синяго неба.

Соображенія удобства — имѣть надзирателей большей частью безъ законченнаго высшаго образованія, подвинули опекуновъ Бутырскаго санаторія къ тому, чтобы въ стѣны камеръ вмуровывать по двадцать пять коечныхъ дугъ, создавая основы простого ариѳметическаго разсчета: четыре камеры — сто головъ, одинъ коридоръ — двѣсти головъ.

И такъ долгія десятилѣтія процвѣтало это цѣлительное заведеніе, не вызывая ни нареканій общественности, ни жалобъ арестантовъ. (Что не было нареканій, мы судимъ по рѣдкости ихъ на страницахъ «Биржевыхъ вѣдомостей» и полному отсутствію въ «Извѣстіяхъ рабочихъ и крестьянскихъ депутатовъ»).

Но время работало не въ пользу генералъ-майора, начальника Бутырской тюрьмы, уже въ первые дни войны пришлось нарушить узаконенную норму двадцати пяти головъ въ камерѣ, помѣщая туда и излишнихъ жителей, которымъ не доставалось койки Когда избытокъ принялъ грозные размѣры, койки были разъ и навсегда опущены, парусиновые мѣшки съ нихъ сняты, поверхъ были застланы деревянные щиты, и торжествующій генералъ-майоръ со товарищи вталкивалъ въ камеру сперва по пятьдесятъ человѣкъ, а послѣ конца войны и по семьдесятъ пять, что опять таки не затрудняло надзирателей, знавшихъ, что въ коридорѣ сейчасъ шестьсотъ головъ, за что имъ выплачивалась преміальная надбавка.

Въ такую густоту уже не имѣло смысла давать книгъ, шахматъ и домино, ибо ихъ все равно не хватало. Со временемъ уменьшалась врагамъ народа хлѣбная пайка, рыбу замѣнили мясомъ амфибій и перепончато-крылыхъ, а капусту и крапиву — кормовымъ силосомъ. И страшная Пугачевская башня, гдѣ императрица держала на цѣпи народнаго героя, теперь получила мирное назначеніе башни силосной.

А люди текли, приходили все новые, блѣднѣла и искажалась изустная арестантская традиція, люди не помнили и не знали, что ихъ предшественники нѣжились на парусиновыхъ мѣшкахъ и читали запрещенныя книги (только изъ тюремныхъ библіотекъ ихъ и забыли изъять). Вносился въ камеру въ дымящемся бачкѣ бульонъ изъ ихтіозавара или силосная окрошка — арестанты забирались съ ногами на щиты, изъ-за тѣсноты поджимали колѣни къ груди и, опершись еще передними лапами около заднихъ, въ этихъ собачьихъ тѣлоположеніяхъ съ оскаленными зубами зорко, какъ дворняжки, слѣдили за справедливостью разливки хлёбова по мискамъ. Миски разыгрывали, отвернувшись — «отъ параши къ окну» и «отъ окна къ радіатору», послѣ чего жители наръ и поднарныхъ конуръ, едва не опрокидывая хвостами и лапами мисокъ другъ другу, въ семьдесятъ пять пастей чавкали живительною баландою — и только одинъ этотъ звукъ нарушалъ философское молчаніе камеры.

И всѣ были довольны. И въ профсоюзной газетѣ «Трудъ» и въ «Вѣстникѣ московской патріархіи» — жалобъ не было.

Среди прочихъ камеръ была и ничѣмъ не примѣчательная 72-я камера. Она была уже обречена, но мирно дремавшіе подъ ея нарами и матюгавшіеся на ея нарахъ арестанты ничего не знали объ ожидавшихъ ихъ ужасахъ. Наканунѣ рокового дня они, какъ обычно, долго укладывались на цементномъ полу близъ параши, лежали въ набедренныхъ повязкахъ на щитахъ, обмахиваясь отъ застойной жары (камера не провѣтривалась отъ зимы до зимы), били мухъ и разсказывали другъ другу, какъ хорошо было во время войны въ Норвегіи, въ Гренландіи. По внутреннему ощущенію времени, выработавшемуся долгимъ упражненіемъ, зэки знали, что оставалось не болѣе пяти минутъ до того момента, когда дежурный вертухай промычитъ имъ въ кормушку: «Ну, ложись, отбой былъ!..».

Но вдругъ сердца арестантовъ вздрогнули отъ отпираемыхъ замковъ!.. Распахнулась дверь — и въ двери показался стройный пружинящій капитанъ въ бѣлыхъ перчаткахъ, чрезвычайно взволнованный. За нимъ гудѣла свита лейтенантовъ и сержантовъ. Въ гробовомъ молчаніи зэковъ вывели съ вещами въ коридоръ. (Шепотомъ зэки тутъ же родили промежъ собой парашу, что ихъ ведутъ на разстрѣлъ). Въ ко/с. 32/ридорѣ отсчитали изъ нихъ пять разъ по десяти человѣкъ и втолкнули въ сосѣднія камеры какъ разъ во время, такъ что они успѣли тамъ захватить себѣ кусочекъ спальнаго плаца. Эти счастливцы избѣжали страшной участи двадцати пяти остальныхъ.

Послѣднее, что видѣли оставшіеся у своей дорогой 72-й камеры — была какая-то адская машина съ пульверизаторомъ, въѣзжавшая въ ихъ дверь. Потомъ ихъ повернули черезъ правое плечо и подъ звяканье надзирательскихъ ключей о пряжки поясовъ и щелканье пальцами (то были принятые въ Бутыркахъ надзирательскіе сигналы: «Веду зэка!..») повели черезъ многія внутреннія стальныя двери и, спускаясь по многимъ лѣстницамъ, — въ холлъ, который не былъ ни подваломъ разстрѣловъ, ни пыточнымъ подземельемъ, а широко былъ извѣстенъ въ народѣ зэковъ предбанникъ знаменитыхъ бутырскихъ бань. Предбанникъ имѣлъ коварно-безобидный повседневный видъ: стѣны, скамьи и полъ, выложенныя шеколадной, красной и зеленой метлахской плиткой, и съ грохотомъ выкатываемыя по рельсамъ вагонетки изъ прожаровъ съ адскими крючками для навѣшиванія на нихъ вшивыхъ арестантскихъ одеждъ. Легко ударяя другъ друга по скуламъ и по зубамъ (ибо третья арестантская заповѣдь говоритъ: «Даютъ — хватай…»), зэки разобрали раскалённые крючки, повѣсили на нихъ свои многострадальныя одѣянія, потускнѣвшіе, порыжѣвшіе, а мѣстами и прогорѣвшіе отъ ежедекадныхъ прожарокъ, — и разгоряченныя служанки ада — двѣ старыя женщины, презирая постылую имъ наготу арестантовъ, съ грохотомъ укатили вагонетки въ тартаръ и захлопнули за собой желѣзныя двери.

Двадцать пять арестантовъ остались запертыми со всѣхъ сторонъ въ предбанникѣ. Они держали въ рукахъ только носовые платки или замѣняющіе ихъ куски разорванныхъ сорочекъ. Тѣ изъ нихъ, чья худоба все же сохранила еще тонкій слой дубленаго мяса въ той непритязательной части тѣла, посредствомъ которой природа наградила ихъ счастливымъ даромъ сидѣть, — тѣ счастливчики сидѣли на теплыхъ каменныхъ скамьяхъ, выложенныхъ изумрудными и малиново-коричневыми изразцами. (Бутырскія бани по роскоши своего оформленія далеко оставляютъ позади себя Сандуновскія и, говорятъ, многіе любознательные иностранцы спеціально предавали себя въ руки Че-Ка, чтобы только помыться въ этихъ баняхъ!).

Другіе же арестанты, исхудавшіе до того, что не могли уже сидѣть иначе, какъ на мягкомъ, — ходили изъ конца въ конецъ предбанника, не закрывая своей срамоты, и жаркими спорами пытались проникнуть за завѣсу происходящаго.

«Давно ужъ ихъ воображенье
Алкало пищи роковой».

Однако, ихъ столько часовъ продержали въ предбанникѣ, что споры утихли, тѣла покрылись пупырышками, а желудки, привыкшіе съ десяти часовъ вечера ко сну, тоскливо взывали о наполненіи. Среди арестантовъ побѣдила партія пессимистовъ, утверждавшихъ, что черезъ рѣшетки въ стѣнахъ и въ полу уже втекаетъ отравленный газъ, и сейчасъ они всѣ умрутъ. Нѣкоторымъ даже стало дурно отъ явнаго запаха газа.

Но загремѣла дверь — и все перемѣнилось!.. Не вошли, какъ всегда, два надзирателя въ грязныхъ халатахъ съ засоренными машинками для стрижки овецъ и не швырнули пары тупѣйшихъ въ мірѣ ножницъ для того, чтобы переламывать ими ногти, — нѣтъ… — четыре парикмахерскихъ подмастерья ввезли на колесикахъ четыре зеркальныхъ стойки съ одеколономъ, фиксатуаромъ, лакомъ для ногтей и даже театральными париками. И четыре очень почтенныхъ дородныхъ мастера, изъ нихъ два армянина, вошли слѣдомъ. А въ парикмахерской, тутъ же за дверью, арестантамъ не только не стригли лобковъ, изо всѣхъ силъ нажимая стригущими плоскостями на нѣжныя мѣста, — но пудрили лобки розовой пудрой. Легчайшимъ полетомъ бритвы касались изможденныхъ арестантскихъ ланитъ и щекотали въ ухо шепотомъ: «не безпокоитъ?..». Ихъ головъ не только не стригли наголо, но даже предлагали парики. Ихъ подбородковъ не только не скальпировали, но оставляли по желанію кліентовъ начатки будущихъ бородъ и бакенбардовъ. А парикмахерскія подматерья распростертыя ницъ — обрѣзали имъ ногти на ногахъ. Наконецъ, въ дверяхъ бани имъ не влили въ ладони по двадцать граммовъ растекающагося вонючаго мыла, а стоялъ сержантъ и подъ расписку выдавалъ каждому губки, дщерь коралловыхъ острововъ, и полновѣсный кусокъ туалетнаго мыла «Фея сирени».

Послѣ этого, какъ всегда, ихъ заперли въ банѣ и дали мыться всласть. Но арестантамъ было не до мытья. Ихъ споры были горячѣй бутырскаго кипятка. Теперь среди нихъ побѣдила партія оптимистовъ, утверждавшихъ, что Сталинъ и Берія бѣжали въ Китай, Молотовъ и Кагановичъ перешли въ католицизмъ, въ Россіи временное соціалъ-демократиче/с. 33/ское правительство, и уже идутъ выборы въ Учредительное Собраніе.

Тутъ съ каноническимъ грохотомъ была открыта всѣмъ вамъ извѣстная выходная дверь бани — и въ фіолетовомъ вестибюлѣ ихъ ждали самыя невѣроятныя событія: каждому выдавалось мохнатое розовое полотенце… и по полной мискѣ овсяной каши, что соотвѣтствуетъ шестидневной порціи лагернаго работяги… Арестанты бросали полотенца на полъ и съ изумительной быстротой безъ ложекъ и другихъ приспособленій поглотили кашу. Даже присутствующій при этомъ старый тюремный майоръ удивился и велѣлъ принести еще по мискѣ каши. Съѣли и еще по мискѣ. Что было послѣ — никто изъ васъ никогда не угадаетъ… Принесли не мороженую, не гнилую, не черную — да просто, можно сказать, съѣдобную картошку… Правда, она была изъ сорта свинячьей, мелкая и въ мундирахъ, и, можетъ быть, насытившіеся зэки не стали бы ее ѣсть, — но дьявольское коварство состоялъ въ томъ, что принесли ее не подѣленной на порціи, а въ одномъ общемъ ведрѣ. Съ ожесточеннымъ воемъ, нанося тяжелые ушибы другъ другу и карабкаясь по голымъ спинамъ, зэки бросились къ ведру — и черезъ минуту, уже пустое, оно съ бренчаніемъ прокатилось по каменному полу. Въ это время принесли еще соли, но соль была уже ни къ чему.

Тѣмъ временемъ голыя тѣла обсохли. Старый майоръ велѣлъ зэкамъ поднять съ пола мохнатыя полотенца и обратился съ рѣчью.

— Дорогіе братья!.. — сказалъ онъ. — Всѣ вы — честные совѣтскіе граждане, изолированные отъ общества лишь временно, кто на десять, кто на двадцать пять лѣтъ, за свои небольшіе проступки. До сихъ поръ, несмотря на неоднократныя указанія лично товарища Сталина, — руководствомъ Бутырской тюрьмы были допущены серьезныя ошибки и искривленія. Теперь они исправляются. (Распустятъ по домамъ!.. — нагло рѣшили арестанты). Впредь мы будемъ содержать васъ въ курортныхъ условіяхъ. (Останемся сидѣть!.. — поникли они). Дополнительно ко всему, что вамъ разрѣшалось и раньше, вамъ разрѣшается:

а) Молиться вашимъ богамъ,

б) Лежать на койкахъ хоть днемъ, хоть ночью,

в) Безпрепятственно выходить изъ камеры въ уборную,

г) Писать мемуары.

Дополнительно къ тому, что вамъ запрещалось, вамъ запрещается:

а) Сморкаться въ казенныя простыни и занавѣски,

б) Просить по второй тарелкѣ ѣды,

в) При входѣ въ камеру высокихъ посѣтителей противорѣчить начальству тюрьмы или жаловаться на него,

г) Брать безъ спросу со стола папиросы «Казбекъ».

Всякій, кто нарушитъ одно изъ этихъ правилъ, будетъ подвергнутъ пятнадцати суткамъ холоднаго карцера-строгача и сосланъ въ дальніе лагеря безъ права переписки. Понятно?..».

И едва лишь майоръ окончилъ рѣчь — не гремящія вагонетки выкатили изъ прожарки бѣлье и драныя тѣлогрѣйки арестантовъ, нѣтъ!.. — адъ, поглотившій лохмотья, не возвращалъ ихъ,… — но вошли четыре молоденькихъ кастелянши, потупясь, краснѣя, милыми улыбками подбодряя арестантовъ, что не все еще для нихъ потеряно, какъ для мужчинъ, — и стали раздавать голубое шелковое бѣлье. Затѣмъ зэкамъ выдали штапельныя рубашки, галстуки скромныхъ расцвѣтокъ, ярко-желтые американскіе ботинки, полученные по лендъ-лизу, и костюмы изъ поддѣльнаго коверкота.

Нѣмые отъ ужаса и восторга, арестанты въ строю парами были проведены вновь въ свою 72-ю камеру. Но, Боже, какъ она преобразилась!..

Еще въ коридорѣ ноги ихъ ступали на ворсистую ковровую дорожку, заманчиво ведущую въ уборную. А при входѣ въ камеру ихъ обвѣяли струи свѣжаго воздуха, и безсмертное солнце сверкнуло прямо въ ихъ глаза. (За хлопотами прошла ночь, и возсіяло уже утро). Оказалось, что за ночь рѣшетки покрашены въ голубой цвѣтъ, намордники съ оконъ сняты, а на бывшей бутырской церкви, стоящей внутри двора, укрѣплено поворотное отражательное зеркало и спеціально приставленный къ нему надзиратель регулируетъ его такъ, чтобы отраженный солнечный потокъ все время бы падалъ въ окна 72-й камеры. Стѣны камеры, еще вечеромъ оливково-темныя, теперь были закрашены свѣтлой масляной краской, по которой живописцы во многихъ мѣстахъ вывели голубей и ленточки съ надписью: «Мы за миръ!..» и «Міру — миръ!…».

Деревянныхъ щитовъ съ клопами не было и помину. На рамы кроватей были натянуты холщевыя подвѣски, а въ нихъ лежали перины, пуховыя подушки и изъ-за кокетливо-отвернутаго края одѣяла сверкали бѣлизной пододѣяльникъ и простыня. У каждой изъ двадцати пяти коекъ стояли тумбочки, по стѣнамъ тянулись полки съ книгами Маркса, Энгельса, блаженнаго Авагустина и Фомы Аквинскаго, посреди камеры стоялъ столъ подъ на/с. 34/крахмаленной скатертью, на немъ попельница и нераспечатанная пачка «Казбека». (Всю роскошь этой волшебной ночи удалось оформить черезъ бухгалтерію, и только сортъ папиросъ «Казбекъ» нельзя было подогнать ни подъ одну расходную статью. Начальникъ тюрьмы рѣшилъ шикнуть «Казбекомъ» на свои деньги, оттого и кара за него была назначена такая строгая).

Но болѣе всего преобразился тотъ уголъ, гдѣ прежде стояла параша. Стѣна была отмыта добѣла и покрашена, сверху теплилась большая лампада передъ иконой Богоматери съ Младенцемъ, сверкалъ ризами чудотворецъ Николай Мѵрликійскій, возвышалась на этажеркѣ бѣлая статуя католической Мадонны, а въ неглубокой нишѣ, оставленной еще строителями, лежали Библія, Коранъ, Талмудъ и стояла маленькая темная статуэтка Будды — по грудь. Глаза Будды были немного сощурены, углы губъ отведены назадъ, и въ потемнѣвшей бронзѣ чудилось, что Будда улыбался.

Сытые кашей и картошкой и потрясенные невмѣстимымъ изобиліемъ впечатлѣній, зэки раздѣлись и сразу заснули. Легкій Эолъ колебалъ на окнахъ кружевныя занавѣски, не допускавшія мухъ. Надзиратель стоялъ въ пріотворенныхъ дверяхъ и слѣдилъ, чтобы никто не сперъ «Казбека».

Такъ они мирно нѣжились до полудня, когда вбѣжалъ чрезвычайно разгоряченный капитанъ въ бѣлыхъ перчаткахъ и объявилъ подъемъ. Зэки проворно одѣлись и заправили койки. Поспѣшно въ камеру еще втолкнули круглый столикъ подъ бѣлымъ чехломъ, на немъ разложили «Огонекъ», «СССР на стройкѣ» и журналъ «Америка», вкатили на колесикахъ два старинныхъ кресла, тоже подъ чехлами — и наступила зловѣщая невыносимая тишина. Капитанъ ходилъ между кроватями на цыпочкахъ и красивой бѣлой палочкой билъ по пальцамъ тѣхъ, кто протягивалъ руку за журналомъ «Америка».

Въ томительной тишинѣ арестанты слушали. Какъ вамъ хорошо извѣстно по собственному опыту, слухъ — это важнѣйшее изъ чувствъ арестанта. Зрѣніе арестанта обычно ограничено стѣнами и намордниками, обоняніе насыщено недостойными ароматами, осязанію нѣтъ никакихъ новыхъ предметовъ. Зато слухъ развивается необыкновенно. Каждый звукъ даже въ дальнемъ углу коридора тотчасъ же опознаётся, истолковываетъ происходящія въ тюрьмѣ событія и отмѣряетъ время, разносятъ ли кипятокъ, водятъ ли на прогулку или принесли кому-то передачу.

Слухъ и донесъ начало разгадки: со стороны 75-й камеры загремѣла стальная переборка и въ коридоръ вошло много людей. Слышался ихъ сдержанный говоръ, шаги, заглушаемые коврами, потомъ выдѣлились голоса женщинъ, шорохъ юбокъ, и у самой двери 72-й камеры начальникъ Бутырской тюрьмы привѣтливо сказалъ:

И въ камеру вошла госпожа Р. въ сопровожденіи секретаря, переводчика, двухъ почтенныхъ матронъ изъ среды квакеровъ, начальника тюрмы и нѣсколькихъ лицъ въ гражданской одеждѣ и въ формѣ МВД. Капитанъ же въ бѣлыхъ перчаткахъ отошелъ въ сторону Вдова извѣстнаго дѣятеля, женщина передовая и проницательная, много сдѣлавшая для защиты правъ человѣка, госпожа Р. задалась цѣлью посѣтить доблестнаго союзника Америки и увидѣть собственными глазами, какъ распредѣляется помощь ЮНРРА (Америки достигли зловредные слухи, будто продукты ЮНРРА не доходятъ до простого народа) и не ущемляется ли въ Совѣтскомъ Союзѣ свобода совѣсти. Ей уже показали тѣхъ простыхъ совѣтскихъ гражданъ (переодѣтыхъ чиновъ МВД), которые въ своихъ грубыхъ рабочихъ спецовкахъ благодарили ООН за безкорыстную помощь. Теперь госпожа Р. настояла, чтобы ее провели въ тюрьму. Желаніе ея исполнилось. Она усѣлась въ одно изъ креселъ, свита устроилась вокругъ, и начался разговоръ черезъ переводчика.

Солнечные лучи поворотнаго зеркала все такъ же били въ камеру. И дыханіе Эола шевелило занавѣски.

Госпожѣ Р. очень понравилось, что въ камерѣ, выбранной наудачу и застигнутой врасплохъ, была такая удивительная бѣлизна, полное отсутствіе мухъ и, несмотря на будній день, въ святомъ углу теплилась лампада.

Заключенные поначалу робѣли и не двигались, но когда переводчикъ перевелъ вопросъ высокой гостьи, неужели, щадя чистоту воздуха, никто изъ заключенныхъ даже не куритъ, — одинъ изъ нихъ съ развязнымъ видомъ всталъ, распечаталъ коробку «Казбека», закурилъ самъ и протянулъ папиросу товарищу.

Лицо генералъ-майора потемнѣло.

— Мы боремся съ куреніемъ — выразительно сказалъ онъ, — ибо табакъ — это ядъ.

Еще одинъ заключенный пересѣлъ къ столу и сталъ просматривать журналъ «Америка», почему-то очень торопливо.

/с. 35/ — За что же наказаны эти люди?.. Напримѣръ, вотъ этотъ господинъ, который читаетъ журналъ?..» — спросила высокая гостья.

(«Этотъ господинъ» получилъ десять лѣтъ за неосторожное знакомство съ американскимъ туристомъ).

Генералъ-майоръ отвѣтилъ:

— Этотъ человѣкъ — активный гитлеровецъ, онъ служилъ въ Гестапо, лично сжегъ русскую деревню и, простите, изнасиловалъ трехъ русскихъ крестьянокъ. Число убитыхъ имъ младенцевъ не поддается учету.

— Онъ приговоренъ къ повѣшенію?.. — воскликнула госпожа Р.

— Нѣтъ, мы надѣемся, что онъ исправится!.. Онъ приговоренъ къ десяти годамъ честнаго труда.

Лицо арестанта выражало страданіе, но онъ не вмѣшивался, а продолжалъ съ судорожной поспѣшностью читать журналъ.

Въ этотъ моментъ въ камеру «ненарокомъ» зашелъ русскій православный священникъ съ большимъ перламутровымъ крестомъ на груди — очевидно, съ очереднымъ обходомъ, и очень былъ смущенъ, заставъ въ камерѣ начальство и иностранныхъ гостей.

Онъ хотѣлъ было уже уйти, но скромность его понравилась госпожѣ Р., и она попросила его выполнять свой долгъ. Священникъ тутъ же вручилъ одному изъ растерявшихся арестантовъ карманное Евангеліе, самъ сѣлъ на кровать еще къ одному и сказалъ ему, окаменѣвшему отъ удивленія:

— Итакъ, сынъ мой, въ прошлый разъ вы просили разсказать вамъ о страданіяхъ Господа нашего Іисуса Христа.

Госпожа Р. попросила генералъ-майора тутъ же при ней задать заключеннымъ вопросъ — нѣтъ ли у кого-нибудь изъ нихъ жалобъ на имя Организаціи Объединенныхъ Націй?..

Генералъ-майоръ угрожающе спросилъ:

— Вниманіе заключенные!.. А кому было сказано про «Казбекъ»?.. Строкача захотѣли!..

И арестанты до сихъ поръ зачарованно молчавшіе, теперь въ нѣсколько голосовъ возмущенно загалдѣли:

— Гражданинъ начальникъ, такъ курева нѣтъ!..

— Уши пухнутъ!..

— Махорка-то въ тѣхъ брюкахъ осталась!..

— Мы-то не знали!..

Знаменитая дама видѣла неподдѣльное возмущеніе заключенныхъ, слышала ихъ искренніе выкрики и съ тѣмъ большимъ интересомъ выслушала переводъ:

— Они единодушно протестуютъ противъ тяжелаго положенія негровъ въ Америкѣ и просятъ разсмотрѣть этотъ вопросъ въ ООН.

Такъ въ пріятной взаимной бесѣдѣ прошло минутъ около пятнадцати. Въ этотъ моментъ дежурный по коридору доложилъ начальнику тюрьмы, что принесли обѣдъ. Гостья попросила, не стѣсняясь, раздавать обѣдъ при ней. Распахнулась дверь, и хорошенькія молоденькія офиціантки (кажется, тѣ самыя переодѣтыя кастелянши), внеся въ судкахъ обыкновенную куриную лапшу, стали разливать ее по тарелкамъ. Во мгновеніе словно порывъ первобытнаго инстинкта преобразилъ благообразныхъ арестантовъ: они вспрыгнули въ ботинкахъ на свои постели, поджали колѣни къ груди, оперлись еще руками около ногъ и въ этихъ собачьихъ тѣлоположеніяхъ съ оскаленными зубами зорко слѣдили за справедливостью разливки лапши. Дамы-патронессы были шокированы, но переводчикъ объяснилъ имъ, что таковъ русскій національный обычай.

Невозможно было уговорить арестантовъ сѣсть за столъ и ѣсть мельхіоровыми ложками. Они уже вытащили откуда-то свои облѣзлыя деревянныя, и едва священникъ благословилъ трепезу, а офиціантки разнесли тарелки по постелямъ, предупредивъ, что на столѣ блюдо для сбрасыванія костей, — единовременно раздался страшный втягивающій звукъ, затѣмъ дружный хрустъ куриныхъ костей — и все, налитое въ тарелки, навсегда исчезло. Блюдо для сбрасыванія костей не понадобилось.

— Можетъ быть, они голодны?.. — высказала нелѣпое предположеніе встревоженная гостья. — Можетъ быть, они хотятъ еще?..

— Добавки никто не хочетъ?.. — хрипло спросилъ генералъ.

Но никто не хотѣлъ добавки, зная мудрое лагерное выраженіе — «Прокуроръ добавитъ».

Однако, тефтели съ рисомъ зэки проглотили съ той же неописуемой быстротой.

Компота въ этотъ день не полагалось, такъ какъ день былъ будній.

Убѣдившись въ ложности инсинуацій, распускаемыхъ злопыхателями въ западномъ мірѣ, миссисъ Р. со всей свитой вышла въ коридоръ и тамъ сказала:

— Но какъ грубы ихъ манеры, и какъ низко развитіе этихъ несчастныхъ… Можно надѣяться, однако, что за десять лѣтъ они пріучатся здѣсь къ культурѣ. У васъ великолѣпная тюрьма!..

Священникъ выскочилъ изъ камеры между свитой, торопясь, пока не захлопнули дверь.

Когда гости изъ коридора ушли, въ камеру вбѣжалъ капитанъ въ бѣлыхъ перчаткахъ:

— Вста-ать!.. — закричалъ онъ. — Становись по два!.. Выходи въ коридоръ!..

/с. 36/ И замѣтивъ, что слова его не всѣми правильно поняты, онъ еще подошвою сапога дополнительно разъяснилъ отстающимъ.

Только тутъ обнаружилось, что одинъ хитроумный зэкъ буквально понялъ разрѣшеніе писать мемуары и, пока всѣ спали, съ утра уже накаталъ двѣ главы: «Какъ меня пытали» и «Мои лефортовскія встрѣчи».

Мемуары были тутъ же отобраны, и на ретиваго писателя заведено новое слѣдственное дѣло — о подлой клеветѣ на органы госбезопасности.

И снова съ пощелкиваніемъ и позвякиваньемъ «Веду зэка», ихъ отвели сквозь множество стальныхъ дверей въ предбанникъ, все такъ же переливавшійся своей вѣчной малахитово-рубинной красотой. Тамъ съ нихъ было снято все, вплоть до шелковаго голубого бѣлья и произведенъ было особо тщательный шмонъ, во время котораго у одного зэка подъ щекой нашли вырванную изъ Евангелія Нагорную проповѣдь. За это онъ тутъ же былъ битъ сперва въ правую, а потомъ въ лѣвую щеку. Еще отобрали у нихъ коралловыя губки и «Фею сирени», въ чемъ опять таки заставили каждаго расписаться.

Вошли два надзирателя въ грязныхъ халатахъ и тупыми засоренными машинками стали выстригать арестантамъ лобки, потомъ тѣми же машинками — щеки и темена. Наконецъ, въ каждую ладонь влили по 20 граммовъ жидкаго вонючаго замѣнителя мыла и заперли всѣхъ въ банѣ. Дѣлать было нечего, арестанты еще разъ помылись.

Потомъ съ грохотомъ отворилась выходная дверь, и они вышли въ фіолетовый вестибюль. Двѣ старыхъ женщины, служанки ада, съ громомъ выкатили изъ прожарокъ вагонетки, гдѣ на раскалённыхъ крючкахъ висѣли знакомыя нашимъ героямъ лохмотья.

Понуро вернулись они въ 72-ю камеру, гдѣ снова на клопяныхъ щитахъ лежали пятьдесятъ ихъ товарищей, сгорая отъ любопытства узнать о происшедшемъ. Окна были вновь забиты намордниками, голубки закрашены темно-оливковой краской, а въ углу стояла четырехведерная параша.

И только въ нишѣ, забытый, загадочно улыбался маленькій бронзовый Будда…

А. Солженицынъ.

Отъ редакціи. — Помѣщаемый очеркъ изъ книги А. Солженицына «Въ кругѣ первомъ» описываетъ въ юмористическомъ духѣ (но съ такимъ юморомъ, отъ котораго становится страшно, настолько онъ проникнутъ человѣческой трагедіей), посѣщеніе совѣтской тюрьмы Элеонорой Рузвельтъ, которая, вернувшись изъ поѣздки въ СССР, объявила: «въ отсталой и въ быломъ порабощенной царями Россіи нынѣ осуществляется знаменательный прогрессъ и воспитательная система сов. правительства заслуживаетъ восхищенія».

Весьма возможно, что и самъ авторъ былъ въ числѣ этихъ арестантовъ.

Очеркъ «Улыбка Будды» какъ бы въ маленькомъ масштабѣ изображаетъ весь Совѣтскій Союзъ съ его фантастическимъ очковтирательствомъ, ложью и блефомъ. И въ данное время «знатнымъ» иностраннымъ туристамъ показываютъ образцовые колхозы съ подставленными артистами, искусно разыгривающими нужную роль. Показываютъ и другія, такъ сказать, достиженія сов. режима и обильно снабжаютъ статистикой о томъ, что было въ Россіи до 1-ой Міровой войны и что сдѣлано «мудрой» партіей, но умышленно умалчивая о томъ, что полъ-вѣка тому назадъ во многихъ европейскихъ странахъ было такое же положеніе, что и въ «отсталой» Россіи, и что эти достиженія были бы достигнуты естественнымъ путемъ, но безъ тѣхъ колоссальныхъ жертвъ, что стоилъ коммунистическій режимъ населенію Россіи (болѣе 50 милліоновъ человѣкъ).

Къ сожалѣнію и многіе русскіе эмигранты, побывавшіе въ СССР туристами, не замѣчаютъ или не хотятъ замѣчать всѣ эти примѣняемыя очковтирательство и ложь.

Примѣчаніе:
То есть въ царское время.

/ Къ оглавленію /

– Это вы, Андреич, первый сказали: а что, если бы…? Основной образ, вошедший в название, во всяком случае принадлежал вам.

– А что, если бы…? – сказали мы с Глебом Викентьевичем. – А что, вдруг да если бы в нашу камеру…

– Да не томите! Как же вы назвали?

– Ну что ж,

Не мысля гордый свет забавить,

попробуем припомнить вдвоём этот старинный рассказ, а? – глуховато-надтреснутый голос Потапова звучал в манере завзятого чтеца запылённых фолиантов. – Название это было: «Улыбка Будды».

Улыбка Будды

– Действие нашего замечательного повествования относится к тому многославному, пышущему жаром лету 194… года, когда арестанты в количестве, значительно превышающем легендарные сорок бочек, изнывали в набедренных повязках от неподвижной духоты за тускло-рыбьими намордниками всемирно известной Бутырской тюрьмы.

Что сказать об этом полезном налаженном учреждении? Родословную свою оно вело от екатерининских казарм. В жестокий век императрицы не пожалели кирпича на его крепостные стены и сводчатые арки.

Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны.

После смерти просвещённой корреспондентки Вольтера эти гулкие помещения, где раздавался грубый топот карабинерских сапог, на долгие годы пришли в запустение. Но, по мере того как на отчизну нашу надвигался всеми желаемый прогресс, царственные потомки упомянутой властной дамы почли за благо испомещать там равно: еретиков, колебавших православный престол, и мракобесов, сопротивлявшихся прогрессу.

Мастерок каменщика и тёрка штукатура помогли разделить эти анфилады на сотни просторных и уютных камер, а непревзойдённое искусство отечественных кузнецов выковало несгибаемые решётки на окна и трубчатые дуги кроватей, опускаемых на ночь и поднимаемых днём. Лучшие умельцы из числа наших талантливых крепостных внесли свой драгоценный вклад в безсмертную славу Бутырского замка: ткачи ткали холщовые мешки на дуги коек; водопроводчики прокладывали мудрую систему стока нечистот; жестянщики клепали вместительные четырёх– и шестиведерные параши с ручками и даже крышками; плотники прорезали в дверях кормушки; стекольщики вставляли глазки́; слесари навешивали замки; а особые мастера-стеклоарматурщики в сверхновое время наркома Ежова залили мутно-стекольный раствор по проволочной арматуре и воздвигли уникальные в своём роде намордники, закрывшие от зловредных арестантов последний видимый ими уголок тюремного двора, здание острожной церкви, тоже пригодившейся под тюрьму, и клочок синего неба.

Соображения удобства – иметь надзирателей большей частью без законченного высшего образования – подвигнули опекунов Бутырского санатория к тому, чтобы в стены камер вмуровывать ровно по двадцать пять коечных дуг, создавая основы простого арифметического расчёта: четыре камеры – сто голов, один коридор – двести.

И так долгие десятилетия процветало это целительное заведение, не вызывая ни нареканий общественности, ни жалоб арестантов. (Что не было нареканий и жалоб, мы судим по редкости их на страницах «Биржевых ведомостей» и полному отсутствию в «Известиях рабочих и крестьянских депутатов».)

Но время работало не в пользу генерал-майора, начальника Бутырской тюрьмы. Уже в первые дни Великой Отечественной войны пришлось нарушить узаконенную норму двадцать пять голов в камере, помещая туда и излишних жителей, которым не доставалось койки. Когда избыток принял грозные размеры, койки были раз и навсегда опущены, парусиновые мешки с них сняты, поверх застланы деревянные щиты и торжествующий генерал-майор со товарищи вталкивал в камеру сперва по пятьдесят человек, а после всемирно-исторической победы над гитлеризмом и по семьдесят пять, что опять-таки не затрудняло надзирателей, знавших, что в коридоре теперь шестьсот голов, за что им выплачивалась премиальная надбавка.

В такую густоту уже не имело смысла давать книг, шахмат и домино, ибо их всё равно не хватало. Со временем уменьшалась врагам народа хлебная пайка, рыбу заменили мясом амфибий и перепончатокрылых, а капусту и крапиву – кормовым силосом. И страшная Пугачёвская башня, где императрица держала на цепи народного героя, теперь получила мирное назначение башни силосной.

А люди текли, приходили всё новые, бледнела и искажалась изустная арестантская традиция, люди не помнили и не знали, что их предшественники нежились на парусиновых мешках и читали запрещённые книги (только из тюремных библиотек их и забыли изъять). Вносился в камеру в дымящемся бачке бульон из ихтиозавра или силосная окрошка – арестанты забирались с ногами на щиты, из-за тесноты поджимали колени к груди и, опершись ещё передними лапами около задних, в этих собачьих телоположениях с оскаленными зубами зорко, как дворняжки, следили за справедливостью разливки хлёбова по мискам. Миски разыгрывали, отвернувшись, – «от параши к окну» и «от окна к радиатору», после чего жители нар и поднарных конур, едва не опрокидывая хвостами и лапами мисок друг другу, в семьдесят пять пастей жвакали живительною баландою – и только один этот звук нарушал философское молчание камеры.

И все были довольны. И в профсоюзной газете «Труд» и в «Вестнике Московской патриархии» – жалоб не было.

Среди прочих камер была и ничем не примечательная 72-я камера. Она была уже обречена, но мирно дремавшие под её нарами и матюгавшиеся на её нарах арестанты ничего не знали об ожидавших их ужасах. Накануне рокового дня они, как обычно, долго укладывались на цементном полу близ параши, лежали в набедренных повязках на щитах, обмахиваясь от застойной жары (камера не проветривалась от зимы до зимы), били мух и рассказывали друг другу о том, как хорошо было во время войны в Норвегии, в Исландии, в Гренландии. По внутреннему ощущению времени, выработавшемуся долгим упражнением, зэки знали, что оставалось не более пяти минут до того момента, когда дежурный вертухай промычит им в кормушку: «Ну, ложись, отбой был!»

Но вдруг сердца арестантов вздрогнули от отпираемых замков! Распахнулась дверь – и в двери показался стройный, пружинящий капитан в белых перчатках, чрез-вы-чайно взволнованный. За ним гудела свита лейтенантов и сержантов. В гробовом молчании зэков вывели с вещами в коридор. (Шёпотом зэки тут же родили промеж собой парашу, что их ведут на расстрел.) В коридоре отсчитали из них пять раз по десять человек и втолкнули в соседние камеры как раз вовремя, так что они успели там захватить себе кусочек спального плаца. Эти счастливцы избежали страшной участи двадцати пяти остальных. Последнее, что видели оставшиеся у своей дорогой 72-й камеры, – была какая-то адская машина с пульверизатором, въезжавшая в их дверь. Потом их повернули через правое плечо и под звяканье надзирательских ключей о пряжки поясов и щёлканье пальцами (то были принятые в Бутырках надзирательские сигналы «веду зэка!») повели через многие внутренние стальные двери и, спускаясь по многим лестницам, – в холл, который не был ни подвалом расстрелов, ни пыточным подземельем, а широко был известен в народе зэков как предбанник знаменитых бутырских бань. Предбанник имел коварно-безобидный повседневный вид: стены, скамьи и пол, выложенные шоколадной, красной и зелёной метлахской плиткой, и с грохотом выкатываемые по рельсам вагонетки из прожарок с адскими крючками для навешивания на них вшивых арестантских одежд. Легко ударяя друг друга по скулам и по зубам (ибо третья арестантская заповедь гласит: «Дают – хватай!»), зэки разобрали раскалённые крючки, повесили на них свои многострадальные одеяния, полинявшие, порыжевшие, а местами и прогоревшие от ежедекадных прожарок, – и разгорячённые служанки ада – две старые женщины, презирая постылую им наготу арестантов, с грохотом укатили вагонетки в тартар и захлопнули за собой железные двери.

Двадцать пять арестантов остались запертыми со всех сторон в предбаннике. Они держали в руках только носовые платки или заменяющие их куски разорванных сорочек. Те из них, чья худоба всё же сохранила ещё тонкий слой дублёного мяса в той непритязательной части тела, посредством которой природа наградила нас счастливым даром сидеть, – те счастливчики сидели на тёплых каменных скамьях, выложенных изумрудными и малиново-коричневыми изразцами. (Бутырские бани по роскоши оформления далеко оставляют позади себя Сандуновские, и, говорят, некоторые любознательные иностранцы специально предавали себя в руки ЧеКа, чтобы только помыться в этих банях.)

Другие же арестанты, исхудавшие до того, что не могли уже сидеть иначе как на мягком, – ходили из конца в конец предбанника, не закрывая своей срамоты и жаркими спорами пытаясь проникнуть за завесу происходящего.

Давно уж их воображенье
Алкало пи-щи роковой.

Однако их столько часов продержали в предбаннике, что споры утихли, тела покрылись пупырышками, а желудки, привыкшие с десяти часов вечера ко сну, тоскливо взывали о наполнении. Среди арестантов победила партия пессимистов, утверждавших, что через решётки в стенах и в полу уже втекает отравленный газ и сейчас все они умрут. Некоторым уже стало дурно от явного запаха газа.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *