Волк во тьме

Название: Волк во тьме
Аннотация: Приключения волколака в современном городе. В тексте только один выдуманный персонаж – волк, в остальном, сюжет я подслушал из разговоров в электричке.
Возрастная маркировка: 12+
Комментарии автора: Написав черновик, я не стал добавлять тексту красивостей, а удалил все лишние слова, чтобы уложить на одну страницу MSWord-a. Читатель может добавить их по вкусу.

Волк во тьме
Чем дальше в лес, тем уже тропа и толще стволы елей и сосен. А между ними сгущается сумрак. И солнце остается где-то недосягаемо высоко. Еще не поздно вернуться. Куда? Домой, пустое холодное слово, как взгляд волка из-за растущей впереди прямо на дороге сосны. Остановиться? А что подумает волк?
Когда Он уехал в Город на заработки Она провожала его. Получала скромные весточки и деньги. И становилось все холоднее в доме, и наступил момент, когда Она ушла в лес.
К вечеру из лесу выскользнул волк.
Ночью Она уехала в Город. Проснулась от крика проводника: «Сдавайте белье!» Кругом суетятся незнакомые люди, шелестят простыни, так что на пол со второй полки не соскочить. Сырой и темный перрон. Куда дальше идти? Где здесь Он?
Через час поисков Город находит Ее: «Предьявите документы! Цель визита! Пройдемте в отделение!».
Дежурный офицер Ее чем-то пугает и требует деньги. Заводит в разгороженную решеткой комнату. Звенят ключи. А вечером из отделения черной тенью выбегает волк. Зверь мчится по улицам города без малейших сомнений в правильности пути. Ему нужно успеть!
Городские собаки жмутся к своим помойкам, но разноголосо лают наперебой – Волки в городе! Лай и визг вместе с черной тенью удаляются от центра.
Она голосует на Выезде из Города в неизвестном Ей направлении. Почему-то запомнила 63-й километр. Одна из машин останавливается и послушно везет Ее туда. Водитель с сомнением останавливает машину в поле и высаживает Ее. Вы уверены, что Вам здесь выходить?
Свежий асфальт в слабо захламленный лес. Он другой, нет деревьев великанов и совсем нет волков. Ее догоняет свет фар, и Она сходит с дороги. Два автобуса с серыми людьми обгоняют Ее. Она торопится, но впереди бетонный забор и колючая проволока – охраняемая территория.
Коротко разбежавшись волк перепрыгивает забор и несется вперед. Ему нужно спешить! Здесь другие собаки. Огромные, сытые псы. Сбившись сворой они заливисто лают призывая хозяев и догоняют незваного гостя. До второй колючки не успеть, и волк останавливается на неприметной высотке. Несколько секунд он вглядывается в лающую темноту позади, затем с разбега ныряет в нее. Лай словно смятый сменяется визгом. Чьи-то оторванные уши, прокушенные лапы, кровь у кого-то из горла. Сколько не назови собаку волкодавом, а на нее найдется настоящий волк. Свора рассыпается, собаки поджав хвосты улепетывают. Волк преодолевает второй барьер.
Двое охотников с дробовиками, как в сказке – маленький полный и высокий худой. Только они не на волков идут. Они охотники на людей и лицензии у них есть! А сегодня им будет потеха. Обьект сдан, все кто его строил уволены без выходного пособия. Увещевать недовольных приехал ОМОН. Кто-то уже полез через колючку. Только собаки странно визжат и жмутся к ногам. А вот и еще одна. Как-то быстро бежит.
С разбегу волк опрокидывает одного охотника, затем другого и бежит дальше.
Она идет по новому дачному поселку, среди пахнущих свежей краской богатых замков. Как здесь хорошо! Но все это чужое, какое-то дикое. Голоса. ОМОНовцы дубинками запихивают в автобус тех у кого нет гражданства. Депортируют их недалеко, до границы области.
Ее замечают. Спрашивают – откуда взялась. Ведут в один из автобусов к офицеру. Снова спрашивают. Вертят в руках ее паспорт. Наконец офицер взмахом руки отпускает приведших ее. Чужое, пьяное дыхание у лица. Взгляд волка из-за сосны.
Волк выбегает из автобуса и видит Его. Среди тех нескольких человек, которые недовольны произволом. Их не депортируют – им просто не заплатят. Но они недовольны происходящим, их друзей дубинками изгоняют с рабочих мест, и еще не заплатив.
Это бунт! ОМОНовец поднимает складной автомат с коротким, как у бульдога рылом и направляет на Него. Он ждет приказа!
А волк не ждет! ОМОНовец замечает волка лишь когда клыки смыкаются на его горле.
Они идут по лесу. Сзади суматоха и еще стреляют. Что-то горит. Кто-то зовет помощь. Скорую, пожарных, «Беркута» и «Дельту». В ночном небе стрекочет вертолет.
Утро. На вьезде в столицу молодой лейтенант проверяет все машины. Ищут не то парня с волком, не то девицу с собакой. Кто найдет – получит повышение.
На заднем сидении «Тойоты» сероглазая девушка с улыбкой подает паспорт. Тот самый! Его номер записан в циркулярке. Она, а где волк? Он обращается к ней, но слово «пройдемте» застревает на языке. Из ее лучистых серых глаз, на него внимательно смотрит волк. Лейтенант отдает паспорт обратно – повышение подождет. Машет палочкой – проезжайте и от волнения не может запомнить номер.

Олег Васильевич Волков

Погружение во тьму

Белая книга России

Выпуск 4

…Я поздно встал, и на дороге Застигнут ночью Рима был.

Ф. И. Тютчев. Цицерон.

И я взглянул, и вот, конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть, и ад следовал за ним…

Откровение св. Иоанна (гл. 6, стих, 8)

Ольге, дочери моей, посвящаю

НЕСКОЛЬКО ВВОДНЫХ ШТРИХОВ (вместо предисловия)

…Голые выбеленные, стены. Голый квадрат окна. Глухая дверь, с глазком. С высокого потолка свисает яркая, никогда не гаснущая лацпочка, В ее слепящем свете камера особенно пуста и стерильна; все жестко и четко. Даже складки одеяла на плоской постели словно одеревенели.

Этот свет — наваждение. Источник неосознанного беспокойства. От него нельзя отгородиться, отвлечься. Ходишь ли маятником с поворотами через пять шагов или, закружившись, сядешь на табурет, — глаза, уставшие от знакомых потеков краски на параше, трещинок штукатурки, щелей между половицами, от пересчитанных сто раз головок болтов в двери, помимо воли обращаются кверху, чтобы тут же, ослепленными, метнуться по углам. И даже после вечерней поверки, когда разрешается лежать и погружаешься в томительное ночное забытье, сквозь проносящиеся полувоспоминания-полугрезы ощущаешь себя в камере, не освобождаешься от гнетущей невозможности уйти, избавиться от этого бьющего в глаза света. Бездушного, неотвязного, проникающего всюду. Наполняющего бесконечной усталостью…

Эта оголенность предметов под постоянным сильным освещением рождает обостренные представления. Рассудок отбрасывает прочь затеняющие, смягчающие покровы, и на короткие мгновения прозреваешь все вокруг и свою судьбу безнадежно трезвыми очами. Это — же луч прожектора, каким пограничники вдруг вырвут из мрака темные береговые камни или вдавшуюся в море песчаную косу с обсевшими ее серокрылыми, захваченными врасплох морскими птицами.

Я помню, что именно в этой одиночке Архангельской тюрьмы, где меня продержали около года, в один из бесконечных часов бдения при неотступно сторожившей лампочке, стершей грани между днем и ночью, мне особенно беспощадно и обнаженно открылось, как велика и грозна окружающая нас «пылающая бездна…» Как неодолимы силы затопившего мир зла! И все попытки отгородиться от него заслонами веры и мифов о божественном начале жизни показались жалкими, несостоятельными.

Мысль, подобная беспощадному лучу, пробежала по картинам прожитых лет, наполненных воспоминаниями о жестоких гонениях и расправах. Нет, нет! Невозможен был бы такой их невозбранный разгул, такое выставление на позор и осмеяние нравственных основ жизни, руководи миром верховная благая сила. Каленым железом выжигаются из обихода понятия любви, сострадания, милосердия — а небеса не разверзлись…

x x x

В середине тридцатых годов, во время генеральных репетиций кровавых мистерий тридцать седьмого, я успел пройти через круги двух следствий и последующих отсидок в Соловецком лагере. Теперь, находясь на пороге третьего срока, я всем существом, кожей ощущал полную безнаказанность насилия. И если до этого внезапного озарения — или помрачения? — обрубившего крылья надежде, я со страстью, усиленной гонениями, прибегал к тайной утешной молитве, упрямо держался за веру отцов и бывал жертвенно настроен, то после него мне сделалось невозможным даже заставить себя перекреститься… И уже отторженными от меня вспоминались тайные службы, совершавшиеся в Соловецком лагере погибшим позже священником.

То был период, когда духовных лиц обряжали в лагерные бушлаты, насильно стригли и брили. За отправление любых треб их расстреливали. Для мирян, прибегнувших к помощи религии, введено было удлинение срока — пятилетний «довесок». И все же отец Иоанн, уже не прежний благообразный священник в рясе и с бородкой, а сутулый, немощный и униженный арестант в грязном, залатанном обмундировании, с безобразно укороченными волосами — его стригли и брили связанным, — изредка ухитрялся выбраться за зону: кто-то добывал ему пропуск через ворота монастырской ограды. И уходил в лес.

Там, на небольшой полянке, укрытой молодыми соснами, собиралась кучка верующих. Приносились хранившиеся с великой опаской у надежных и бесстрашных людей антиминс и потребная для службы утварь. Отец Иоанн надевал епитрахиль и фелонь, мятую и вытертую, и начинал вполголоса. Возгласил и тихое пение нашего робкого хора уносились к пустому северному небу; их поглощала обступившая мшарину чаща…

Страшно было попасть в засаду, мерещились выскакивающие из-за деревьев вохровцы — и мы стремились уйти всеми помыслами к горним заступникам. И, бывало, удавалось отрешиться от гнетущих забот. Тогда сердце полнилось благостным миром и в каждом человеке прозревался «брат во Христе». Отрадные, просветленные минуты! В любви и вере виделось оружие против раздирающей людей ненависти. И воскресали знакомые с детства легенды о первых веках христианства.

Чудилась некая связь между этой вот горсткой затравленных, с верой и надеждой внимающих каждому слову отца Иоанна зэков и святыми и мучениками, порожденными гонениями. Может, и две тысячи лет назад апостолы, таким же слабым и простуженным голосом вселяли мужество и надежду в обреченных, напуганных ропотом толпы на скамьях цирка и ревом хищников в вивариях, каким сейчас так просто и душевно напутствует нас, подходящих к кресту, этот гонимый русский попик. Скромный, безвестный и великий…

Мы расходились по одному, чтобы не привлечь внимания.

Трехъярусные нары под гулкими сводами разоренного собора, забитые разношерстным людом, меченным страхом, готовым на все, чтобы выжить, со своими распрями, лютостью, руганью и убожеством, очень скоро поглощали видение обращенной в храм болотистой поляны, чистое, как сказание о православных святителях. Но о них не забывалось…

Ведь не обмирщившаяся церковь одолевала зло, а простые слова любви и прощения, евангельские заветы, отвечавшие, казалось, извечной тяге людей к добру и справедливости. Если и оспаривалось в разные времена право церкви на власть в мире и преследование инакомыслия, то никакие государственные установления, социальные реформы и теории никогда не посягали на изначальные христианские добродетели. Религия и духовенство отменялись и распинались евангельские истины оставалидь неколебимыми. Вот почему faK ошеломляли и пугали открыто провозглашенные принципы пролетарской «морали», отвергавшие безотносительные понятия любви и добра.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *