Восстановление патриаршества в России

Историческое и экклезиологическое значение встречи Сталина с тремя архиереями в Кремле и последовавшего собора до сих пор получает очень разные оценки. Одни усматривают в событиях 1943 года возрождение церкви (сам термин «второе восстановление патриаршества» отсылает к «первому восстановлению» в 1917 году). Другие с пренебрежением говорят об учреждении «сталинской церкви». Участники конференции, приуроченной к 70-летию «второго восстановления патриаршества», постарались увидеть это событие в исторической перспективе, поговорить о том, что ему предшествовало и к каким последствиям в современной жизни церкви оно привело.

Сейчас широко распространена точка зрения, что именно восстановление патриаршества стало главным деянием Собора 1917 года. Хотя на самом Соборе единогласия в этом вопросе не было, многие люди действительно связывали с патриаршеством надежду на самостоятельность церкви. Однако оно было скорее символом такой независимости и соборности. Так, 34 Апостольское правило, которое было использовано как аргумент для восстановления патриаршества в 1917 году, не даёт безусловных канонических оснований для введения этой формы управления. Сформулированное в Римской империи, оно лишь закрепляло за каждым из народов право иметь своего национального первого епископа, о чем и говорят слова: «епископам всякого народа подобает знати первого из них».

Решение об избрании патриарха, которое принималось в условиях государственного переворота и гражданской войны, не было безупречным и с процедурной точки зрения. В голосовании смогли принять участие меньшинство участников Собора, предварительно не были определены права и обязанности будущего патриарха.

«Патриаршество — неясный термин, который никак себя не проявил в истории Русской церкви», — сказал протоиерей Георгий Митрофанов, заведующий кафедрой церковной истории СПбДА. Каждое «патриаршество», начиная с 1589 года, имело новый смысл, а реальное значение патриархов мало чем отличалось от значения предстоятелей, не имевших такого титула. К XX веку у Русской церкви практически не было опыта независимого, канонически определенного в традиции предстоятельства и воплощённой в конкретных институтах или церковных постановлениях соборности.

1943 год узаконил тот тип церковно-государственных отношений, когда для легального существования церковной структуре нужно было беспрекословно слушаться всех рекомендаций власти, причём транслируя и обосновывая их от своего имени, не ссылаясь на светскую власть. События 1943 года были подготовлены и многовековой историей, и рядом тяжёлых компромиссов, на которые пошёл митрополит Сергий (Страгородский), после смерти патриарха Тихона в 1925 году ставший заместителем находившегося под арестом патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), а в конце 1936 года фактически сделавший себя патриаршим местоблюстителем. «Представитель церковной иерархии, присвоивший себе права её предстоятеля, пошёл на компромисс с властью, которая ставила своей задачей уже не просто уничтожение церкви, а использование недоуничтоженной церкви в своих антихристианских интересах, — охарактеризовал отец Георгий Митрофанов этот шаг митрополита Сергия. — При таком положении уже не нужно никаких внешних сил. В сознании многих священнослужителей начинает взращиваться свой внутренний уполномоченный, который в конечном итоге начинает менять церковную жизнь изнутри».

«Перевоспитание» уцелевших к 1943 году архиереев и священников ссылками и каторгами и непрестанная забота совета по делам РПЦ о подготовке новых церковных кадров в соответствии с потребностями советской власти принесли свои плоды. В облике церкви стали проступать советские черты. Появились табуированные темы, в число которых попали прежде всего те, с которыми в 1917 году связывалось обновление церковной жизни, — темы проповеди, языка богослужения, роли мирян в церкви. Была выстроена жёсткая «вертикаль власти» при полном недоверии к церковному народу.

Был ли митрополит Сергий родоначальником «сергианства» как особого типа отношений между церковью и государственной властью или он продолжал действовать в той логике, в которой столетиями развивалась церковная жизнь? Мог ли иерарх церкви, изначально воспринявшей византийскую модель взаимоотношений с государством, поступить по-другому? Был ли иной ответ на беспрецедентно жёсткие исторические условия внутри константиновской парадигмы церковной жизни? На протяжении веков Русская церковь существовала как бы в двух планах — реальном и символическом. Сама идея симфонии, идея христианского государства — символична, поскольку, как заметил заведующий кафедрой богословских дисциплин и литургики СФИ Давид Гзгзян, не может быть христианского государства, перед государством просто не стоит задача воплощения евангельской максимы, которая стоит перед церковью. Тогда как антихристианское государство, как показала история, вполне осуществимо.

Главное значение Собора 1917-1918 годов в том, что он стал едва ли не единственной в истории Русской церкви попыткой отреагировать на крах многовекового константиновского периода, связанного с определённым взглядом на её отношения с государством, убеждён ректор СФИ священник Георгий Кочетков. Собор впервые за много столетий вспомнил о церкви как о Церкви, попытался перевести стрелки часов на новую историческую эпоху. «Второе восстановление патриаршества» в 1943 году совершило разворот, стало страшной попыткой вернуться к идее симфонии, не оправданной реалиями жизни.

Характерен документ 1945 года, зачитанный заведующим кафедрой церковно-исторических дисциплин СФИ кандидатом исторических наук Константином Обозным, — статья митрополита Вениамина (Федченкова), в 1920-е годы резко критиковавшего советскую власть. Он пишет уже о Поместном соборе 1945 года, избравшем патриарха Алексия I, и даёт такую характеристику председателю совета по делам РПЦ генерал-майору НКГБ Георгию Карпову: «Это верный представитель государственной власти, как и подобает ему быть таковым. Но сверх сего и лично это — человек совершенно искренний, откровенный, прямой, твердый, ясный, почему он сразу внушает всем нам доверие к себе, а через себя и к советской власти… Он, как и вообще правительство, открыто желает помочь Церкви в устроении её на началах Советской Конституции и в согласии с нуждами и желаниями церковного народа. Горячо верю и желаю ему полного успеха». Отец Георгий Митрофанов сравнил подобное мироощущение со стокгольмским синдромом: «Государство, которое физически не уничтожает церковь и даёт ей почетное место, для неё уже самое лучшее, будь то Золотая Орда, Турецкий султанат или СССР».

Еще одним следствием «второго восстановления патриаршества» можно считать то, что появился новый для православия тип церковного устройства — крайний клерикализм. «Трудно сказать, возник он в 1943 или в 1993 году, — сказал отец Георгий Кочетков. — Он как будто призван показать, как не надо жить в церкви. Может быть, если люди это увидят, то зададутся вопросом: а как надо? Когда читаешь о церковной жизни в дореволюционных изданиях, возникает впечатление, что мы живем в разных церквях, на разных планетах, а когда читаешь о древней церкви, — это еще одна планета. Вроде вера та же, Господь один, крещение одно, а церкви совершенно разные».

«Второе восстановление патриаршества» запустило в действие механизм, приведший к изменению представлений о норме церковной жизни. В постсоветском православии как будто не осталось места вере в церковь как в сообщество людей, объединенных евангельским откровением, как в собрание, реально, а не символически возглавляемое самим Христом.

В результате утраты церковью основополагающих принципов своего бытия, в ней стали давать о себе знать явления, которые участники охарактеризовали как «тёмную силу». В 1990-е годы она соединилась с определенными политическими силами и выплеснулась на страницах одиозных антихристианских СМИ, на псевдонаучных конференциях в духе «православного большевизма», в клеветнических коллективных письмах против церковнослужителей и иерархов. Именно с необходимостью ограничить действие этой «тёмной силы», порождённой советской властью, многие современные специалисты связывают централизацию церковной власти.

Участники семинара размышляли и о возможных путях преодоления в церковной жизни черт, которые она обрела в эпоху «второго восстановления патриаршества», в частности агрессии, обскурантизма, национализма, клерикализма, внутреннего и внешнего сектантства, недоверия, неверия и цинизма. В связи с этим разговор вышел на проблему духовного просвещения. «Чем более просвещённым становится христианин, тем более цельной становится его церковная жизнь и тем больше он может противостоять агрессии», — убеждён доктор исторических наук, профессор Сергей Фирсов (СПбГУ).

Однако что понимать под христианским просвещением? Можно ли его напрямую связывать с увеличением числа дипломированных священнослужителей? Протоиерей Георгий Митрофанов считает, что просвещение несводимо к образованию. Главное, чего не хватает в современной церковной жизни, в том числе и в духовных школах, — это изменение отношений между людьми. В церкви нужна проповедь не только словом, но и жизнью. С ним солидарен отец Георгий Кочетков, он связывает основную задачу христианского просвещения с изменением отношения к жизни, к человеку, к церкви, к обществу. Именно этой цели служит и подлинная катехизация, оглашение, в нормальном случае предшествующая духовному образованию, добавил он.

Подлинное просвещение, связанное с возвращением к евангельским основаниям церковной жизни, с усвоением и осмыслением разных пластов церковной традиции, способно возродить не только отдельного человека, но и целые сообщества людей, создать среду, в которой возможно преодоление болезней и постсоветской церкви, и постсоветского общества. Таков один из выводов, к которым пришли участники разговора.

XX век, связанный для Русской церкви с окончанием константиновского периода, открыл перед ней новые возможности. Впервые лишенная опоры на государство, она была поставлена перед вопросом, в чем реальные основания её жизни. По пророческому слову монахини Марии (Скобцовой), это «безбожное и нехристианское время вместе с тем оказывается как бы преимущественно христианским и призванным раскрыть и утвердить христианскую тайну в мире». Именно по этому пути раскрытия и утверждения пошли немногочисленные духовные движения типа общин и братств. «Второе восстановление патриаршества», судя по его историческим последствиям для церкви и страны, стало во многом движением против хода истории, однако христианство по своей природе не может уйти от диалога с исторической реальностью, и его поражения, может быть, яснее всего обозначают перед церковью новые задачи.

Всероссийский Церковный Собор открылся в Москве в праздник Успения 1917 г. Делегатами Собора стали 564 человека – 80 архиереев, 129 священников, 10 диаконов, 26 псаломщиков, 20 монашествующих (архимандритов, игуменов и иеромонахов) и 299 мирян. Удаленные с кафедр архиереи, например, митрополиты Макарий (Невский) и Питирим (Окнов), участия в Соборе принять не могли. Уволенный с Харьковской кафедры архиепископ Антоний (Храповицкий) стал членом Собора от монашествующих, однако к началу его открытия был вновь избран на Харьковскую кафедру и принял участие в заседаниях как епархиальный архиерей. В состав Собора вошли все присутствующие в Синоде и правящие архиереи Российской Церкви, члены Предсоборного совета, наместники лавр и настоятели больших монастырей, глава военного духовенства протопресвитер Георгий Шавельский и настоятель Успенского собора протопресвитер Николай Любимов.

Основная часть Собора представляла собой делегатов от 66 епархий – от каждой избирался правящий архиерей, два клирика и три мирянина. Помимо того, в Москву съехались делегаты от монашествующих, от военного и морского духовенства, от действующей армии, от единоверцев, от духовных академий, от Академии наук и университетов, от Государственной думы и Государственного совета. В Соборе приняли участие представители Румынской и Сербской Церквей. По окончании Божественной литургии, совершенной митрополитами Киевским Владимиром, Петроградским Вениамином и Тифлисским Платоном, состоялся крестный ход и молебен на Красной площади. В этих торжественных службах принял участие и глава Временного правительства А.Ф.Керенский.

Следующее заседание Собора состоялось 16 августа в храме Христа Спасителя под председательством митрополита Владимира (Богоявленского). В этот день оглашались приветствия в адрес Собора. Рабочие заседания начались только 18 августа в Московском епархиальном доме. Председателем Собора был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин), почетным председателем – митрополит Владимир (Богоявленский).

Товарищами (заместителями) председателя стали архиепископы Арсений (Стадницкий) и Антоний (Храповицкий), протопресвитеры Г. Шавельский и Н.Любимов, а также представители мирян – профессор E.Н.Трубецкой и М.В.Родзянко. Поскольку последний на Собор не явился, его место в феврале 1918 г. занял бывший обер-прокурор А. Д. Самарин. Секретарем Собора стал В.П.Шейн (впоследствии архимандрит Сергий), а членами Соборного совета – митрополит Тифлисский Платон, протоиерей А.Рождественский и профессор П.П.Кудрявцев.

Собору предстояло ответить на множество накопившихся за долгие годы вопросов, для удобного решения которых был образован ряд рабочих отделов и комиссий. Всего при Соборном совете было создано 23 отдела и 3 совещания. Отдел Высшего церковного управления возглавил епископ Митрофан (Краснопольский), отдел епархиального управления – епископ Георгий (Ярошевский), церковного суда – архиепископ Сергий (Страгородский), богослужения, проповедничества и храмов – архиепископ Евлогий (Георгиевский), внешней и внутренней миссии – митрополит Платон (Рождественский), единоверия и старообрядчества – архиепископ Антоний (Храповицкий).

Собор не мог не откликнуться на происходившие в стране события. Видя массовое дезертирство и падение дисциплины в армии, делегаты обратились к воинам с призывом продолжать исполнение своего долга. Еще один вопрос был связан с подготовкой выборов в Учредительное собрание. В стране развернулась предвыборная борьба, заявления некоторых кандидатов носили явно антицерковный характер. В связи с этим Собор решил обратиться к народу с посланием, где говорилось, что критерием для избрания должна быть не принадлежность кандидата к той или иной партии, а его преданность отечеству и Церкви.

Собор предпринял попытку воспрепятствовать изъятию у Церкви церковно-приходских школ. Однако эти школы ассоциировались у новых властей со «старым режимом», а потому старания православных ревнителей закончились неудачей.

Наиболее известным деянием Собора стало избрание патриарха. Изначально в повестку дня вопрос восстановления патриаршества не входил, однако нараставшая в стране напряженность постепенно меняла настроение соборян – необходимость в зримом символе единства Российской Церкви и символе исторической православной России ощущалась многими.

11 октября с предложением восстановить патриаршество выступил епископ Астраханский Митрофан (Краснопольский). По мнению святителя, патриаршество существовало в Русской Церкви всегда – в первые века после крещения она подчинялась Вселенскому патриарху, а в 1589 г. получила своего патриарха. Упразднение патриаршества при царе Петре I епископ Митрофан назвал нарушением канонов – прежде всего 34-го апостольского правила и 9-го правила Антиохийского Собора.

Священномученик Митрофан был не одинок – мысль о восстановлении канонического управления Церковью была поддержана немалой частью Собора. Помимо канонических принципов приводились принципы исторические и идейные. Наиболее ярким было выступление архимандрита (впоследствии архиепископа) Илариона (Троицкого):

«Зовут Москву сердцем России. Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах? На Кузнецком мосту? Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В Окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа, должно биться русское православное сердце. Орел петровского, на западный манер устроенного самодержавия выклевал это русское православное сердце, святотатственная рука нечестивого Петра свела первосвятителя Российского с его векового места в Успенском соборе. Поместный Собор Церкви Российской от Бога данной ему властью поставит снова московского патриарха на его законное, неотъемлемое место».

Возражения против восстановления патриаршества сводились к тому, что избрание патриарха помешает соборности и приведет к деспотизму. Например, протоиерей Николай Добронравов (будущий архиепископ и священномученик) видел в единоначалии отголоски католицизма, говорил, что истории известны случаи недостойного поведения глав Поместных Церквей. Однако голоса противников патриаршества, поначалу настойчивые, с каждым заседанием встречали все меньше поддержки и постепенно утонули среди всеобщего подъема и воодушевления. Тем более что избрание первосвятителя не означало диктатуры одного лица и отмены соборности – высшая церковная власть должна была оставаться у Соборов.

28 октября Собор постановил:

«В Православной Российской Церкви высшая власть – законодательная, административная, судебная и контролирующая – принадлежит Поместному Собору, периодически в определенные сроки созываемому, в составе епископов, клириков и мирян.

Восстанавливается патриаршество, и управление церковное возглавляется патриархом.

Патриарх является первым между равными ему епископами. Патриарх вместе с органами церковного управления подотчетен Собору».

Была определена и процедура избрания. Члены Собора должны были подавать записки с именем кандидата. Если таковой набирал более половины голосов, то выборы считались состоявшимися. Если ни один из кандидатов не набирал должного количества, проводилось второе голосование. Теперь должны были подаваться записки с именами трех кандидатов. Получивший большинство голосов считался избранным в кандидаты. После того как три человека наберут должное количество баллов, пред полагалось выбрать одного из них жребием.

Многие полагали, что патриархом станет архиепископ Антоний (Храповицкий). Яркий публицист, он с дореволюционных времен пользовался в народе популярностью за свою последовательную православную позицию. На страницах печати иерарх высказывался по многим вопросам государственной и церковной жизни, например, по поводу реформ, единоверия, отношений с инославием. Архипастырь был известен и как монархист, как сторонник возвращения Константинополя православным царям. Задолго до Собора архиепископ популяризировал восстановление патриаршества, способствовал приглашению в Россию Патриарха Антиохийского Григория IV в 1913 г. Однако были у архиепископа Антония и недоброжелатели. Некоторые противники патриаршества признавались, что не хотели его восстановления из опасения, что патриархом станет консерватор и монархист. Однако тревога этой части Собора была напрасна – возглавить Российскую Церковь архиепископу Антонию не было суждено.

Первое голосование было назначено на 30 октября. Наибольшее число голосов (101) получил архиепископ Антоний. Остальные голоса распределились следующим образом. Архиепископ Кирилл (Смирнов) получил 27 голосов, митрополит Тихон (Беллавин) – 23, митрополит Платон (Рождественский) – 22, архиепископ Арсений (Стадницкий) – 14, митрополит Владимир (Богоявленский), архиепископ Анастасий (Грибановский), протопресвитер Георгий Шавельский – по 13, архиепископ Сергий (Страгородский) – 5, архиепископ Иаков (Пятницкий), архимандрит Иларион (Троицкий), А.Д.Самарин – по 3 голоса. Некоторые претенденты на патриаршество были предложены одним или двумя членами Собора.

После четырех туров голосования были избраны три кандидата – архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий), митрополит Московский Тихон (Беллавин). Говорили, что Собор избрал кандидатами самого умного, самого строгого и самого доброго из русских архиереев.

5 (18) ноября 1917 г. в храме Христа Спасителя состоялось избрание патриарха. Кандидаты на патриарший престол в храме не присутствовали – все они были на литургии в других церквах Москвы. А в храме Христа Спасителя готовились к великому событию. После литургии и молебна митрополит Владимир (Богоявленский) вынес на амвон ковчежец с жребиями и снял с него печати. Из алтаря вышел старец Зосимовой пустыни Алексий (Соловьев). Преподобный вынул один из жребиев и передал его митрополиту, который громко возгласил имя избранного патриарха: «Тихон, митрополит Московский – аксиос!»

Протодиакон Константин Розов возгласил многолетие избранному Патриарху Московскому и всея России: «Господину нашему высокопреосвященнейшему митрополиту Московскому Коломенскому Тихону, избранному и нареченному в патриархи богоспасаемого града Москвы и всея России».

Святитель Тихон совершал литургию на Троицком подворье. Об избрании ему сообщила делегация Собора во главе с митрополитами Владимиром, Вениамином и Платоном.

21 ноября в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы в Успенском соборе Московского Кремля состоялась интронизация нового патриарха. Для торжественного чина были взяты реликвии великих русских иерархов – жезл святителя Петра Московского, ряса священномученика патриарха Ермогена, мантия, митра и клобук патриарха Никона.

Восстановление патриаршества в Русской Церкви повысило статус ряда архиереев. Так, были возведены в сан митрополитов архиепископы Антоний (Храповицкий), Арсений (Стадницкий), Агафангел (Преображенский), Сергий (Страгородский), Иаков (Пятницкий).

Избрание патриархом святого Тихона было промыслительным. Даже противники патриаршества говорили, что примирились с этой идеей благодаря личности первосвятителя.

Избрание патриарха подразумевало и определение круга его прав и обязанностей: нести попечение о благополучии Российской Церкви и представлять ее перед государственной властью, сноситься с Автокефальными Церквами, обращаться к пастве с посланиями, заботиться о замещении архиерейских кафедр. Патриарх являлся правящим архиереем патриаршей области, в которую входила Московская епархия и ставропигиальные обители.

В непосредственном подчинении Святейшего находились кремлевские соборы, храмы и монастыри, Троице-Сергиева лавра, ставропигиальные монастыри и патриаршие учреждения. Остальной частью Московской епархии должен был управлять патриарший наместник.

Высшей властью в Российской Церкви являлись Поместные Соборы, в промежутках между которыми действовали Священный Синод и Высший церковный совет (ВЦС). В ведении первого находились дела пастырского, вероучительного, богослужебного характера, в ведении второго – дела административно-хозяйственные и школьно-просветительские. Ключевые вопросы – защита прав Церкви, подготовка к Соборам, открытие епархий – подлежали совместному рассмотрению и Священного Синода, и Высшего церковного совета, состав Синода кроме патриарха входило 12 членов – киевский митрополит, шесть иерархов по избранию Собора на три года, пять иерархов, вызываемых по очереди на один год. В ВЦС входило 15 человек – патриарх, три архиерея, делегируемых от Синода, один монах, пять представителей белого духовенства, шесть мирян по избранию Собора.

Было разработано «Определение о правовом положении Церкви в государстве». Согласно документу, Православная Российская Церковь

занимает первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение;

независима от государства в учении веры и нравственности, богослужении, внутренней церковной дисциплине, отношениях другими Поместными Церквами;

постановления Российской Церкви и акты церковного управления признаются государством имеющими юридическое значение;

государственные законы, касающиеся Церкви, издаются по соглашению с церковной властью;

глава Российского государства, министр исповеданий, министр народного просвещения и их товарищ и (заместители) должны быть православными;

имущество Православной Церкви не подлежит конфискации.

Однако все эти постановления не могли иметь силы – к тому времени (25 октября 1917 г.) власть была захвачена большевиками. Беспорядки переместились в Москву, стрельба шла на улицах,

Кремль, где засели юнкера, большевики обстреливали из пушек. Ходатайства русских иерархов прекратить разрушение святыни ни к чему не привели. Проникнуть в Кремль делегации уда лось не сразу.

Со стороны Собора последовал призыв ко всеобщему покаянию. «Вместо обещанного лжеучителями нового общественного строения, – говорилось в послании, – кровавая распря строителей, вместо мира и братства народов – смешение языков и ожесточение, ненависть братьев. … К нашему несчастью, доселе не родилось еще власти воистину народной, достойной получить благословение Церкви Православной. Оставьте безумную и нечестивую мечту лжеучителей, призывающих осуществить всемирное братство путем всемирного междоусобия! Вернитесь на путь Христов».

Неврев Н.В. Пётр I в иноземном наряде
перед матерью своей царицей Натальей,
патриархом Андрианом и учителем Зотовым.
1903 г. С момента своего возникновения в 1589 г. институт патриаршества стал вторым после светской власти политическим центром Московского государства. Отношение Церкви к государству до Петра не было точно определено, хотя на церковном соборе 1666–1667 гг. было принципиально признано главенство светской власти и отрицалось право иерархов вмешиваться в светские дела. Московский государь считался верховным покровителем Церкви и принимал активное участие в церковных делах. Но и церковные власти призывались к участию в государственном управлении и влияли на него. Борьбы церковной и светской властей, знакомой Западу, Русь не знала (не было ее, строго говоря, и при патриархе Никоне). Громадный духовный авторитет московских патриархов не стремился заменить собой авторитет государственной власти, и если раздавался со стороны русского иерарха голос протеста, то исключительно с позиции нравственной.
Петр вырос не под таким сильным влиянием богословской науки и не в такой благочестивой обстановке, как росли его братья и сестры. С первых же шагов своей сознательной жизни он сошелся с «еретиками немцами» и, хотя остался православным по убеждениям человеком, однако свободнее относился к церковно-православной обрядности, чем обыкновенные московские люди. Петр не был ни ругателем Церкви, ни особенно набожным человеком, — в общем, «ни холоден, ни горяч». Как положено, знал круг церковной службы, любил попеть на клиросе, отхватать во всю глотку «Апостол», позвонить на Пасхе в колокола, отметить викторию торжественным молебном и многодневным церковным звоном; в иные минуты он искренне призывал имя Божие и, несмотря на непристойные пародии церковного чина, или, скорее, не любимой им церковной иерархии, при виде церковного нестроения, по его собственным словам, «на совести несуетный имел страх, да не будет безответен и неблагодарен Вышнему аще пренебрежет исправление духовного чина».
В глазах старозаветных ревнителей благочестия он казался зараженным иноземной «ересью». Можно с уверенностью сказать, что Петр от своей матери и консервативного патриарха Иоакима (ум. в 1690 г.) не раз встречал осуждение за свои привычки и знакомство с еретиками. При патриархе Адриане (1690–1700), слабом и несмелом человеке, Петр встретил не более сочувствия своим новшествам. И хотя Адриан не мешал явно Петру вводить те или иные новшества, молчание его, в сущности, было пассивной формой оппозиции. Незначительный сам по себе, патриарх становился неудобен для Петра, как центр и объединяющее начало всех протестов, как естественный представитель не только церковного, но и общественного консерватизма. Патриарх же, крепкий волею и духом, мог бы явиться могучим противником Петра, если бы стал на сторону консервативного московского мировоззрения, осуждавшего на неподвижность всю общественную жизнь.
Понимая эту опасность, Петр после смерти Адриана в 1700 г. не спешил с избранием нового патриарха. «Местоблюстителем патриаршего престола» был назначен Рязанский митрополит Стефан Яворский, ученый малоросс. Управление же патриаршим хозяйством перешло в руки особо назначенных светских лиц. Едва ли Петр решился упразднить патриаршество уже тотчас после смерти Адриана. Вернее думать, что Петр тогда просто не знал, что делать с избранием патриарха. К великорусскому духовенству Петр относился с некоторым недоверием, потому что много раз убеждался в его неприятии реформ. Даже лучшие представители старой русской иерархии, которые сумели понять всю национальность внешней политики Петра и помогали ему, как могли (Митрофаний Воронежский, Тихон Казанский, Иов Новгородский), — и те восставали против культурных новшеств Петра. Выбрать патриарха из среды великорусов для Петра значило рисковать создать себе грозного противника. Малорусское духовенство держало себя иначе: оно само подверглось влиянию европейской культуры и науки и сочувствовало западным новшествам. Но поставить малоросса патриархом было невозможно потому, что во время патриарха Иоакима малороссийские богословы были скомпрометированы в глазах московского общества, как люди с латинскими заблуждениями. За это на них даже было воздвигнуто гонение. Возведение малоросса на патриарший престол вызвало бы поэтому волну протеста. В таких обстоятельствах Петр и решил оставить церковные дела без патриарха.
Установился временно такой порядок церковного управления: во главе церковной администрации стояли местоблюститель Стефан Яворский и особое учреждение, Монастырский приказ, со светскими лицами во главе. Верховным авторитетом в делах религии признавался собор иерархов. Сам Петр, как и прежние государи, был покровителем церкви и принимал живое участие в ее управлении. Но его чрезвычайно привлекал опыт протестантской (лютеранской) церкви Германии, основанной на главенстве монарха в духовных делах. И в конце концов, незадолго до окончания войны со Швецией, Петр решился провести Реформацию в Русской Церкви. Целительного воздействия на запутавшиеся церковные дела он и на сей раз ожидал от коллегий, вознамерившись учредить особую духовную коллегию — Синод.

Домашним, ручным Лютером русской Реформации Петр сделал малоросского монаха Феофана Прокоповича. Это был очень способный, живой и энергичный человек, склонный к практической деятельности и вместе с тем весьма образованный, изучивший богословскую науку не только в Киевской академии, но также в католических коллегиях Львова, Кракова и даже Рима. Схоластическое богословие католических школ поселило в нем неприязнь к схоластике и католичеству. Однако и православное богословие, тогда плохо и мало разработанное, не удовлетворяло Феофана. Поэтому от католических доктрин он перешел к изучению протестантского богословия и, увлекшись им, усвоил некоторые протестантские воззрения, хотя был православным монахом.
Петр сделал Феофана епископом Псковским, а впоследствии он стал архиепископом Новгородским. Человек вполне светский по направлению ума и темпераменту, Феофан Прокопович искренне восхищался Петром и — Бог ему судья — восторженно славил все без разбору: личное мужество и самоотверженность царя, труды по устройству флота, новую столицу, коллегии, фискалов, а также фабрики, заводы, монетный двор, аптеки, шелковые и суконные мануфактуры, бумагопрядильни, верфи, указы о ношении иноземной одежды, брадобритие, табакокурение, новые заграничные обычаи, даже маскарады и ассамблеи. Иностранные дипломаты отмечали в Псковском епископе «безмерную преданность благу страны, даже в ущерб интересам Церкви». Феофан Прокопович не уставал напоминать в проповедях: «Многие полагают, что не все люди обязаны повиноваться гocyдapственной власти и некоторые исключаются, а именно священство и монашество. Но это мнение — терн, или, лучше сказать, жало, змеиное жало, папский дух, неведомо как достигающий нас и касающийся нас. Священство есть особое сословие в государстве, а не особое государство».
Eму-то и поручил Петр составить регламент нового управления Церковью. Царь очень торопил псковского архиерея и все спрашивал: «Скоро ли поспеет ваш патриарх?» — «Да уж рясу дошиваю!» — отвечал в тон царю Феофан. «Добро, а у меня шапка для него готова!» — замечал Петр.
25 января 1721 года Петр обнародовал манифест об учреждении Святейшего Правительствующего Синода. В опубликованном чуть позже регламенте Духовной коллегии Петр был вполне откровенен насчет причин, заставивших его предпочесть синодальное управление патриаршему: «От соборного правления можно не опасаться Отечеству мятежей и смущения, каковые происходят от единого собственного правителя духовного». Перечислив примеры того, к чему приводило властолюбие духовенства в Византии и других странах, царь устами Феофана Прокоповича заканчивал: «Когда же народ увидит, что соборное правительство установлено монаршим указом и сенатским приговором, то пребудет в кротости и потеряет надежду на помощь духовного чина в бунтах». По существу, Синод мыслился Петром в качестве особой духовной полиции. Синодальными указами на священников были наложены тяжкие обязанности, не свойственные их сану, — они не только должны были славословить и превозносить все реформы, но и помогать правительству в сыске и ловле тех, кто враждебно относился к нововведениям. Наиболее вопиющим было предписание о нарушении тайны исповеди: услышав от исповедуемого о совершении им государственного преступления, его причастности к бунту или злоумышлении на жизнь государя, духовник обязан был донести о таком человеке светскому начальству. Кроме того, священнику вменялось в обязанность выявлять и раскольников.

Впрочем, к старообрядцам Петр относился терпимо. Говорят, купцы из них честны и прилежны, а раз так, пусть веруют, во что хотят. Мучениками за глупость быть — ни они этой чести не достойны, ни государство пользы иметь не будет. Открытые гонения на старообрядцев прекратились. Петр лишь обложил их двойными казенными поборами и указом 1722 года вырядил в ceрые кафтаны с высоким клееным «козырем» красного цвета. Однако, призывая архиереев словесно увещевать коснеющих в расколе, царь иной раз все же посылал на помощь проповедникам для вящего убеждения роту-другую солдат.
Среди староверов все шире распространялась весть, что далеко на востоке, где солнце восходит и «небо прилежит к земле» и где обитают рахманы-брахманы, коим известны все мирские дела, о которых им поведывают ангелы, пребывающие всегда с ними, лежит на море-окияне, на ceмидесяти островах чудесная страна Беловодье, или Опоньское царство; и был там Марко, инок Топозерского монастыря, и нашел 170 церквей «асирского языка» и 40 pycских, построенных бежавшими из Соловецкого монастыря от царской расправы старцами. И вслед за счастливым Марко на поиски Беловодья, в сибирские пустыни, устремлялись тысячи охотников увидеть своими глазами всю древлюю красоту церковную.
Учредив Синод, Петр вышел из того затруднения, в каком стоял много лет. Его церковно-административная реформа сохранила в Русской Церкви авторитетный орган власти, но лишила эту власть политического влияния, каким мог пользоваться патриарх.
Но в исторической перспективе огосударствление Церкви пагубным образом сказалось и на ней самой, и на государстве. Видя в Церкви простую служанку государства, растерявшую свой нравственный авторитет, многие русские люди стали явно и тайно выходить из церковного лона и искать удовлетворение своих духовных запросов вне православного учения. Например, из 16 выпускников иркутской семинарии 1914 г. только двое изъявили желание остаться в духовном звании, а остальные были намерены пойти в вузы. В Красноярске ситуация была ещё хуже: никто из 15 её выпускников не захотел принять священнический сан. Подобная ситуация была и в костромской семинарии. А поскольку Церковь стала теперь частью государственной системы, то критика церковной жизни или полное отрицание Церкви по логике вещей заканчивалась критикой и отрицанием государственного порядка. Вот почему в русском революционном движении было так много семинаристов и поповичей. Самые известные из них — Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, И.В. Джугашвили (Сталин), А.И. Микоян, Н.И. Подвойский (один из руководителей захвата Зимнего дворца), С.В. Петлюра, но полный список намного длиннее.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *