Врата адовы не одолеют ее

«Созижду Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»(Мф. 16, 18)

Церковь пребудет на этой земле не на краткое время, но до конца века… Церковь не будет побеждена, не искоренится, не уступит никаким искушениям, пока не настанет конец мира. Блаженный Августин (113, 440).

Первое из таких свидетельств дает Сам Иисус Христос, «Свидетель верный и истинный» (Апок. 3, 14), когда говорит: «Создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16, 18).
Враги Ее будут восставать в некоторые времена, в некоторых местах, торжествовать, отторгая у нее члены, а она будет страдать и болезновать, но решительно «не одолеют Ее». Долго ли? Без сомнения, до скончания века. Ибо если бы могли одолеть когда-нибудь, то Провидящий времена до вечности не мог бы сказать решительно, что «не одолеют».

Второе свидетельство этой истины можно заимствовать из Апокалипсиса, или Откровения святого Иоанна Богослова, которое пророчески изображает судьбу Церкви Христовой до скончания века (Апок. 6, 7, 11, 12, 19-21 главы). Достойно примечания, что тайновидец, изображая самые опасные времена для Церкви, представляет ее невредимой от опасностей, чудесно сохраняемой. Например, змий, преследующий жену, ее не догоняет и не низлагает, потому что «даны были жене два крыла большого орла» и «земля помогла жене» (Апок. 12, 13-16). Провидение так управляет ходом событий, что и земные учреждения содействуют миру или безопасности Церкви; и крылья «большого орла»… благоговейно несут ее выше злобы и лукавства врагов ее, «в пустыно в свое место» (Апок. 12, 14), конечно, не просто в безлюдие внешнее, ибо Церковь сама есть многолюдство верующих, но преимущественно в «пустыню» внутреннюю, все дальше от мира, все ближе к Богу; ибо «свое место» для Церкви есть близость к Богу и соединение с Ним.

Третье свидетельство той же истины находим в словах святого Апостола Павла. На вопрос, долго ли будут в Церкви пастыри и учители, «к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Христова», он отвечает: «доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова» (Еф. 4, 11-13). Следовательно, пока есть на земле не достигшие единства веры, не пришедшие в совершенство духовного возраста, еще нуждающиеся в познании Сына Божия, до тех пор будут в Церкви пастыри и учители к совершению святых. Филарет, митрополит Московский (ИЗ, 441).

Церковь совершенно непреоборима, ибо Христос — ее основание и непоколебимая опора. Святитель Кирилл Александрийский (113, 445).

Блаженна ты, Церковь верных, ибо Царь царей утвердил в тебе Свое жилище. Твои основания никогда не поколеблются, ибо Господь — страж твой, и врата ада не одолеют тебя, и хищные волки не могут сокрушить или ослабить твоей крепости. О как велик ты, дом Божий! Как ты прекрасен! Преподобный Ефрем Сирин (113, 443).

– Вишь как! – промолвил Павел. – Чего ж он раскашлялся?

– Не знаю; может, от сырости.

Все помолчали.

– А что, – спросил Федя, – картошки сварились?

Павлуша пощупал их.

– Нет, еще сыры… Вишь, плеснула, – прибавил он, повернув лицо в направлении реки, – должно быть, щука… А вон звездочка покатилась.

– Нет, я вам что, братцы, расскажу, – заговорил Костя тонким голоском, – послушайте-ка, намеднись что тятя при мне рассказывал.

– Ну, слушаем, – с покровительствующим видом сказал Федя.

– Вы ведь знаете Гаврилу, слободского плотника?

– Ну да; знаем.

– А знаете ли, отчего он такой все невеселый, все молчит, знаете? Вот отчего он такой невеселый. Пошел он раз, тятенька говорил, – пошел он, братцы мои, в лес по орехи. Вот пошел он в лес по орехи, да и заблудился; зашел – Бог знает куды зашел. Уж он ходил, ходил, братцы мои, – нет! не может найти дороги; а уж ночь на дворе. Вот и присел он под дерево; давай, мол, дождусь утра, – присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-то его зовет. Смотрит – никого. Он опять задремал – опять зовут. Он опять глядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себе зовет, а сама помирает со смеху, смеется… А месяц-то светит сильно, так сильно, явственно светит месяц – все, братцы мои, видно. Вот зовет она его, и такая вся сама светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичка какая или пескарь, – а то вот еще карась бывает такой белесоватый, серебряный… Гаврила-то плотник так и обмер, братцы мои, а она знай хохочет да его все к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал, послушался было русалки, братцы мои, да, знать, Господь его надоумил: положил-таки на себя крест… А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы мои; говорит, рука просто как каменная, не ворочается… Ах ты этакой, а!.. Вот как положил он крест, братцы мои, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг как заплачет… Плачет она, братцы мои, глаза волосами утирает, а волоса у нее зеленые, что твоя конопля. Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и стал ее спрашивать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то как взговорит ему: «Не креститься бы тебе, говорит, человече, жить бы тебе со мной на веселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней». Тут она, братцы мои, пропала, а Гавриле тотчас и понятственно стало, как ему из лесу, то есть, выйти… А только с тех пор он все невеселый ходит.

– Эка! – проговорил Федя после недолгого молчанья, – да как же это может этакая лесная нечисть хрестиянскую душу спортить, – он же ее не послушался?

– Да вот поди ты! – сказал Костя. – И Гаврила баил, что голосок, мол, у ней такой тоненький, жалобный, как у жабы.

– Твой батька сам это рассказывал? – продолжал Федя.

– Сам. Я лежал на полатях, все слышал.

– Чудное дело! Чего ему быть невеселым?.. А, знать, он ей понравился, что позвала его.

– Да, понравился! – подхватил Ильюша. – Как же! Защекотать она его хотела, вот что она хотела. Это ихнее дело, этих русалок-то.

– А ведь вот и здесь должны быть русалки, – заметил Федя.

– Нет, – отвечал Костя, – здесь место чистое, вольное. Одно – река близко.

Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникают иногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленно разносятся наконец, как бы замирая. Прислушаешься – и как будто нет ничего, а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, и слабый, шипящий свист промчался по реке. Мальчики переглянулись, вздрогнули…

– С нами крестная сила! – шепнул Илья.

– Эх вы, вороны! – крикнул Павел. – Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийся картофель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? – сказал Павел.

Но он не вылез из-под своей рогожи. Котельчик скоро весь опорожнился.

– А слыхали вы, ребятки, – начал Ильюша, – что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?

– На плотине-то? – спросил Федя.

– Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах все казюли водятся.

– Ну, что такое случилось? сказывай…

– А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще был глубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так – бугорочек… Вот, на днях, зовет приказчик псаря Ермила; говорит: «Ступай, мол, Ермил, на пошту». Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих поморил: не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь он хороший, всем взял. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, но а едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот и едет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарь Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, – что ему так пропадать», да и слез, и взял его на руки… Но а барашек – ничего. Вот идет Ермил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однако он ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собой держит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, – говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…»

Не успел рассказчик произнести это последнее слово, как вдруг обе собаки разом поднялись, с судорожным лаем ринулись прочь от огня и исчезли во мраке. Все мальчики перепугались. Ваня выскочил из-под своей рогожи. Павлуша с криком бросился вслед за собаками. Лай их быстро удалялся… Послышалась беспокойная беготня встревоженного табуна. Павлуша громко кричал: «Серый! Жучка!..» Через несколько мгновений лай замолк; голос Павла принесся уже издалека… Прошло еще немного времени; мальчики с недоумением переглядывались, как бы выжидая, что-то будет… Внезапно раздался топот скачущей лошади; круто остановилась она у самого костра, и, уцепившись за гриву, проворно спрыгнул с нее Павлуша. Обе собаки также вскочили в кружок света и тотчас сели, высунув красные языки.

– Что там? что такое? – спросили мальчики.

– Ничего, – отвечал Павел, махнув рукой на лошадь, – так, что-то собаки зачуяли. Я думал, волк, – прибавил он равнодушным голосом, проворно дыша всей грудью.

Я невольно полюбовался Павлушей. Он был очень хорош в это мгновение. Его некрасивое лицо, оживленное быстрой ездой, горело смелой удалью и твердой решимостью. Без хворостинки в руке, ночью, он, нимало не колеблясь, поскакал один на волка… «Что за славный мальчик!» – думал я, глядя на него.

– А видали их, что ли, волков-то? – спросил трусишка Костя.

– Их всегда здесь много, – отвечал Павел, – да они беспокойны только зимой.

Он опять прикорнул перед огнем. Садясь на землю, уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу.

Ваня опять забился под рогожку.

– А какие ты нам, Илюшка, страхи рассказывал, – заговорил Федя, которому, как сыну богатого крестьянина, приходилось быть запевалой (сам же он говорил мало, как бы боясь уронить свое достоинство). – Да и собак тут нелегкая дернула залаять… А точно, я слышал, это место у вас нечистое.

– Варнавицы?.. Еще бы! еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старого барина видали – покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и все это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал: «Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь искать на земле?»

Испокон веков, спорят мудрецы,
В чем же смысл этой жизни и кто же мы…
А я разгадал истину еле дыша,
Прикоснувшись к пальчикам малыша…
Из роддома по бульвару вниз пошел,
Заморосило небо, скинул капюшон,
Голову подняв держать улыбки я не смог,
Ощущая на лице- слезы облаков.
Словно ЧУДО, ты появилось на земле,
Самых высоких чувств творение.
И понял я что стоял вниз головой,
Поднялся на ноги и понял мир какой.
Береги свою семью хлебом и мечом,
Пусть разорвет веревка плуга твое плече
Все свои силы в очаг свой положи,
Все остальное грязь, песок и пыль!!!
Припев:
Моя семья, моя святыня
Мой священный храм-не заслуженный
Дар что мне Богом дан.
В этом мире силуэтов и теней,
Бедней собаки Я, но богаче королей!!!
(2 раза)
Я пролистал свою книгу жизни
С первых лет.
С ошибками страницы
Перечеркивая где то.
И я решил что это шанс мне дан с небес,
Что бы я покинул наконец
Этот дремучий лес.
Говорят, людям жизнь дана одна,
Надо выпить нам ее до дна.
Но я верю, прав был Геродот:
«Кто вложил в ребенка душу не умрет».
Когда успешен ты,
Вокруг народ толпится…
Оступишься…
Останутся только родные лица.
Придут на клич беды из сотни единицы,
Запахнет порохом…
И те могут не появиться…
Не спеши время ход не повернуть,
Твое зеркало стоит направит путь.
И уйдешь ты, так же как и все ушли,
Кто пойдет искать тебя
Среди мраморных плит?!
Припев:
Моя семья, моя святыня
Мой священный храм-не заслуженный
Дар что мне Богом дан.
В этом мире силуэтов и теней,
Бедней собаки Я, но богаче королей!!!
(4 раза) From time immemorial , sages argue ,
What is the meaning of life and who we are …
And I guessed the truth panting
Palchikov touching baby …
From the hospital went down the boulevard ,
Drizzling sky, threw the hood
Lifting his head to keep a smile I could not ,
Feeling the tears on his face — clouds.
WONDER if you appeared on the earth ,
The highest sense of creation.
And I realized that I was upside down ,
Rose to his feet and realized what the world .
Take care of your family bread and a sword ,
Let the rope will break your arm plow
All the forces in your positive focus ,
Everything else is dirt, sand and dust !
Chorus:
My family , my shrine
My sacred temple — not honored
The gift that God gave me the data .
In this world of shadows and silhouettes ,
I am poor dog , but richer kings !
(2 times)
I flipped through the book of life
Since the early years .
With errors page
Draw a line somewhere .
And I decided that I have been given a chance from heaven ,
What I finally left
This dense forest .
They say that people given one life ,
We must drink it to the dregs.
But I believe Herodotus was right :
» Who put the child in the soul does not die.»
When successful you
People crowding around …
Stumbled …
Leaving only native person .
Come to cry woes of hundreds of units
Whiff of gunpowder …
And they may not appear …
Do not rush to move while not rotate,
Your mirror is to go way.
And leave you , as well as all gone,
Who’s going to look for you
Among the marbles ?
Chorus:
My family , my shrine
My sacred temple — not honored
The gift that God gave me the data .
In this world of shadows and silhouettes ,
I am poor dog , but richer kings !
(4x)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *