Живи и помни о чем

Повесть «Живи и помни» Распутина была впервые опубликована в 1974 году. Произведение написано в рамках традиций деревенской прозы – направления в русской литературе 1950 – 1980-х годов. Центральной темой повести является тема дезертирства во время Великой Отечественной войны. Распутин рассказывает о судьбе русской женщины Настены, которая скрывала сбежавшего из армии мужа, разделив с ним весь трагизм последствий этого проступка.

На нашем сайте можно читать онлайн краткое содержание «Живи и помни» по главам.

Главные герои

Настена – женщина 30-ти лет, жена Андрея, «длинная, тощая», «с застывшей болью на лице».

Андрей Гуськов – муж Настены, дезертир; заставил жену врать, что она ничего не знает о его месте пребывания.

Другие персонажи

Федор Михеич – отец Андрея, свекор Настены.

Семеновна – мать Андрея, свекровь Настены.

Надька – подруга Настены, у которой было трое детей и погиб муж.

Глава 1

«Зима на сорок пятый, последний военный». В бане Гуськовых пропал плотницкий топор Михеича, лежавший под половицей, и старые лыжи. Настена почти сразу поняла, что вор – ее муж.

Женщина отнесла в баню хлеб, и вскоре его кто-то забрал. Растопив через несколько дней баню, Настена решила подождать, и вскоре туда действительно пришел Андрей.

Глава 2

Семья Гуськовых жила в деревне Атамановка, находившейся у реки Ангары. Настена была сиротой. После смерти матери девушка устроилась работать в колхоз, где и познакомилась с Андреем Гуськовым. Они быстро поженились и переехали в Атамановку. Девушка «кинулась в замужество, как в воду, – без лишних раздумий». У свекрови Семеновны «характер выказался несладкий», но с годами женщина ворчала на невестку все меньше. Свекровь болела, поэтому Настена «почти одна везла на себе хозяйство».

За четыре года семейной жизни у Андрея и Настены не было детей. Как-то мужчина начал сильно попрекать жену за бездетность. Настена ответила, «что неизвестно еще, кто из них причина», и Андрей избил ее до полусмерти.

Началась война, Гуськова взяли в первые же дни. «Андрей долго воевал удачно», но был ранен, попал в госпиталь. Находясь в госпитале, прислал письмо, что скоро приедет в отпуск. Однако поздней осенью пришла весточка, что его сразу после госпиталя отправят обратно на фронт.

Перед рождеством в Атамановку приехали председатель сельсовета и участковый милиционер: они искали пропавшего Андрея.

Глава 3

Пришедший в баню Андрей строго запретил Настене рассказывать, что она с ним виделась, пригрозив, что в случае чего убьет – ему терять нечего. Андрей распорядился, чтобы женщина принесла ему ружье и патроны, но так, чтобы никто не заметил.

Глава 4.

Находясь в госпитале в Новосибирске, Гуськов был уверен, что скоро попадет домой. Однако новость, что после выписки нужно ехать сразу в часть, его оглушила. В последний момент Гуськов решил заехать домой. Но дорога заняла намного больше времени, чем он думал. Решив пересидеть в Иркутске, Андрей поселился у Тани – «чистенькой, гладенькой немой женщины». Через месяц он сбежал от нее и, скрываясь, добрался до Атамановки.

Глава 5

Андрей скрывался в Андреевском нижнем зимовье. Чтобы свекор со свекровью не догадались о возвращении сына, Настена придумывала всяческие отговорки о том, куда подевались из дому вещи: «вот и научилась ты, Настена, врать, научилась воровать».

Главы 6 – 7

Настена приехала к Андрею в зимовье. Он рассказал, что решил поехать не на фронт, а домой, потому что «невмоготу стало. Дышать нечем было – до того захотелось увидеть вас». Андрей отдал Настене часы, которые он забрал у немецкого офицера.

Возвращаясь домой, женщина думала, что «убежать от судьбы она не может», теперь придется «жить наособь, под секретом».

Глава 8

К зимовью начал прибегать волк и выть по ночам. Как-то Гуськов приоткрыл двери зимовья и, «передразнивая, ответил» животному. «Ответил и поразился: так близко его голос сошелся с волчьим».

Глава 9

В середине марта в Атамановку вернулся первый фронтовик – Максим Вологжин. Настена пошла праздновать со всеми односельчанами, но, «затаившись, молчала», она поняла, что не имеет права «ни говорить, ни плакать, ни пить вместе со всеми».

Глава 10

В сильную метель, чтобы никто не заметил, Настена снова пошла к Андрею. Муж угощал ее рыбой, которую якобы поймал, но на самом деле украл у рыбаков. Женщина рассказала о том, что забеременела. Андрей был очень рад, но не понимал ее страха: Настена боялась, что скажут люди, когда заметят ее беременность.

Глава 11

«Война надолго задержала Настенино счастье, но Настена и в войну верила, что оно будет».

Глава 12

Через три дня после встречи с Настеной Андрей пошел в Атамановку. Затаившись в ельнике, мужчина наблюдал за своим домом: как вышел из хомутарки Михеич, как вывел кобылу. Проходя мимо Андрея, отец посмотрел на него, но не узнал сына и пошел дальше.

Глава 13

Возвращаясь назад, Андрей думал о том, что без Настены ему жизни нет: «Настена тебе дышать дает, и, может быть, далеко-далеко вперед, даже после твоей смерти».

Глава 14

В апреле Михеич заметил пропажу ружья Андрея. Настена соврала, что обменяла его на немецкие часы. Михеич заподозрил, что Настена знает, где Андрей, и пытался ее расспросить, но девушка ничего не сказала.

Глава 15

Река таяла, и Андрей уже не мог приходить к бане за едой. Вскоре он перебрался в верхнее зимовье.

Глава 16

Закончилась война. Настена думала о том, «что это не ее день, не ее победа, что она к победе никакого отношения не имеет».

Глава 17

Настене казалось «что теперь, раз кончилась война, вот-вот должно что-то решиться в его судьбе, а значит, и в ее судьбе тоже». Они не виделись несколько недель. За это время у Настены появился живот.

Глава 18

Настена наконец смогла выбраться к Андрею. «Лицо его сильно заострилось и высохло», «глаза застыли и смотрели из глубины с пристальной мукой».

Настена, спросила, что теперь с ними будет. Андрей ответил, что ей нужно рожать: «умри, но роди: в этом вся наша жизнь», «я знаю: тебе придется ходить по раскаленным углям… вытерпи».

Глава 19

Через несколько дней Настена снова приплыла к Андрею. Женщина попыталась заговорить о том, что им стоит выйти к людям. Андрей был непреклонен, говорил, что она «надумала от него избавиться» – дезертиров расстреливали.

Глава 20

Семеновна заметила, что Настена беременная и выгнала ее из дома. Женщина ушла к своей подруге Надьке. Подруге Настена соврала, что ребенок от заезжавшего к ним в деревню мужика.

Поздно вечером Настену позвал Михеич. Старик пытался уговорить женщину: «Он здесь, Настена. Не отказывайся, я знаю. Никому не говори, откройся мне одному». Но женщина, держа данное мужу слово, так ничего и не рассказала.

Глава 21

Настена перестала скрывать свою беременность. В деревне появился слух, что у нее ребенок «от родного мужика».

Настену охватил страх, и она этой же ночью решила навестить Андрея. Отплыв от берега, она услышала, что кто-то следует за ней. Женщина тут же вернулась назад, но случайно причалила к кладбищу утопленников. Испуганная Настена вернулась домой.

Глава 22

Весь следующий день Настена «совсем потерялась», «в душе засела пустая, противная тяжесть». Михеич рассказал, что «мужики что-то задумали» и попросил предупредить Андрея. Вечером в деревню приехал милиционер.

Ночью Настена снова поплыла к Андрею. Неожиданно услышала позади себя голоса догоняющих ее односельчан. «Устала она. Знал бы кто, как она устала и как хочется отдохнуть! Не бояться, не стыдиться, не ждать со страхом завтрашнего дня, на веки вечные сделаться вольной, не помня ни себя, ни других, не помня ни капли из того, что пришлось испытать».

Настена встала на лодке и бросилась в реку. «После похорон собрались бабы у Надьки на немудреные поминки и всплакнули: жалко было Настену».

В повести «Живи и помни» автор изображает нравственное величие Настены, которая ради спасения мужа выбрала для себя заведомо трагический путь. Ее самоубийство является очищением от всех тех грехов, которые ей пришлось взять на себя ради временного спасения мужа. Андрей изображается совершенно другим – к концу повести он теряет свою нравственность, все больше походит на дикого зверя. Гибель жены и неродившегося ребенка – наказание за то, что мужчина переступил через моральные законы, пошел на дезертирство, кражи, обман.

Рекомендуем не ограничиваться кратким пересказом «Живи и помни», а прочитать произведение полностью.

Тест по повести

Проверьте запоминание краткого содержания тестом:

Рейтинг пересказа

Валентин Распутин

Живи и помни

Сборник

Живи и помни

Зима на сорок пятый, последний военный год в этих краях простояла сиротской, но крещенские морозы свое взяли, отстучали, как им полагается, за сорок. Прокалившись за неделю, отстал с деревьев куржак, и лес совсем помертвел, снег по земле заскрип и покрошился, в жестком и ломком воздухе по утрам было трудно продохнуть. Потом снова отпустило, после этого отпустило еще раз, и на открытых местах рано затвердел наст.

В морозы в бане Гуськовых, стоящей на нижнем огороде у Ангары, поближе к воде, случилась пропажа: исчез хороший, старой работы, плотницкий топор Михеича. Сроду, когда надо было что-то убрать от чужих глаз, толкали под непришитую половицу сбоку от каменки, и старик Гуськов, крошивший накануне табак, хорошо помнил, что он сунул топор туда же. На другой день хватился — нет топора. Обыскал все — нет, поминай как звали. Зато, облазив вдоль и поперек баню, обнаружил Михеич, что топор — не единственная его потеря: кто-то, хозяйничавший здесь, прихватил заодно с полки добрую половину листового табаку-самосаду и позарился в предбаннике на старые охотничьи лыжи. Тогда-то и понял старик Гуськов, что вор был дальний и топора ему больше не видать, потому что свои, деревенские, лыжи не взяли бы.

Настена узнала о пропаже вечером, после работы. Михеич за день не успокоился: где теперь, в войну, возьмешь такой топор? Никакого не возьмешь, а этот был словно игрушечка — легкий, бриткий, как раз под руку. Настена слушала, как разоряется свекор, и устало думала: чего уж так убиваться по какой-то железяке, если давно все идет вверх тормашками. И лишь в постели, когда перед забытьем легонько занывает в покое тело, вдруг екнуло у Настены сердце: кому чужому придет в голову заглядывать под половицу? Она чуть не задохнулась от этой нечаянно подвернувшейся мысли, сон сразу пропал, и Настена долго лежала в темноте с открытыми глазами, боясь шевельнуться, чтобы не выдать кому-то свою страшную догадку, то отгоняя ее от себя, то снова подбирая ближе ее тонкие, обрывающиеся концы.

В эту ночь Настена не выспалась, а утром чуть свет решила сама заглянуть в баню. Она не пошла по телятнику, где в снегу была вытоптана дорожка, а по общему заулку спустилась к Ангаре и повернула вправо, откуда над высоким яром виднелась за городьбой крыша бани. Постояв внизу, Настена осторожно поднялась по обледенелым ступенькам вверх, перелезла, чтобы не скрипнуть калиткой, через заплот, потопталась возле бани, боясь войти сразу, и лишь тогда тихонько потянула на себя низенькую дверку. Но дверка пристыла, и Настене пришлось дергать ее изо всех сил. Нет, значит, никого тут нет, да и не может быть. В бане было темно, маленькое окошечко, выходящее на Ангару, на запад, только-только начинало заниматься блеклым, полумертвым светом. Настена села на лавку у окошечка и чутко, по-звериному стала внюхиваться в банный воздух, пытаясь найти новые и непривычные, знакомые когда-то давно запахи, но ничего, кроме резкого и горьковатого духа подмерзшей прели, отыскать не смогла. «Выдумала, дура, чего-то», — упрекнула она себя и поднялась, не понимая толком, зачем она сюда приходила и что тут хотела найти.

Днем Настена возила с гумна солому на колхозный двор и всякий раз, спускаясь с горы, как завороженная, посматривала на баню. Одергивала себя, злилась, но пялилась на темное и угловатое пятно бани снова и снова. Солому приходилось выколупывать из-под снега железными вилами, набрасывая на сани по жвачке, и за три ездки терпеливая к любой работе Настена умаялась так, что хоть веди под руки. Сказалась, видно, к тому же бессонная ночь. Вечером, едва поев, Настена упала в постель как убитая. То ли ей что ночью приснилось, да она заспала и забыла, то ли на свежую голову пало само, но только, проснувшись, она уже точно знала, что делать дальше. Выбрала в амбаре самую большую ковригу хлеба, завернула ее в чистую холстину и тайком отнесла в баню, оставив хлеб на лавке в переднем углу. Посидела еще, подумала, размышляя, в своем она уме или нет, и ушла, притворив за собой дверку с тайным, заклинающим вздохом.

Два утра после этого проверяла Настена — ковригу никто не тронул. Тогда она обменяла ее на другую, свежей выпечки, и положила туда же, на видное место. Она уже ни на что не надеялась, но какая-то неспокойная, упрямая жуть в сердце заставляла ее искать продолжения истории с топором. Не мог чужой догадаться, что под плахой тайник, — вот она, плаха, намертво лежит рядом с другими, не шевельнется, не дрогнет, хоть пляши на ней. Или кто подглядел? Хлеб, хлеб должен указать, кто это был, против хлеба устоять трудно.

Еще через два дня коврига исчезла. Не найдя ее на месте, Настена испугалась. Бессильно, со стоном опустилась она на лавку и покачала головой: нет, не может быть. Не может этого быть! Наверно, зашли свекор или свекровь, увидели тут ковригу и прибрали домой. Вот и все объяснение. Настена кинулась на колени — на полу валялись хлебные крошки. Нет, не свекор и не свекровь, кто-то другой. В каменке, в холодной золе, Настена разворошила окурок.

С этого часа она словно бы выглядывала из себя: что же будет дальше? Справляла домашнюю работу, ходила на работу колхозную, оставаясь на людях такой же, какой была всегда, а сама все время озиралась, пугаясь каждого стороннего звука. Но ждать, когда не знаешь как следует, чего ждешь, было больше невмоготу, и на субботу Настена затеяла баню. Семеновна отговаривала, ссылаясь на морозы, но Настена настояла на своем: она сама натаскает воды, сама протопит, им останется только помыться.

Она могла бы спроворить баню быстро, дело нехитрое, но нарочно не стала торопиться. Наколола пополам с сосновыми негарких березовых дров, позже обычного растопила каменку. День был холодный — морозы только еще начинали сдавать, — но спокойный и ясный. Поднимаясь от Ангары с водой, Настена невольно всякий раз посматривала на дым из трубы: его черный от березы, прямой столб уходил без ветра высоко и был виден издалека. Она нагрела полный, сверх надобности, чан воды, помыла пол и полок, прикрыла трубу и уже в сумерках пошла звать стариков, не забыв сказать им, чтобы они прихватили с собой керосину для лампы.

Она была как во сне, двигаясь почти ощупью и не чувствуя ни напряжения, ни усталости за день, но делала все точно так, как и задумала. Дождалась стариков, собрала белье и на вопрос Семеновны, с кем пойдет мыться, соврала, что пойдет с Надькой. Обычно Настена звала с собой в баню кого-нибудь из соседок; смотреть на свое голое закисающее тело было больно и горько, на глаза наворачивались слезы. Но сегодня ей предстояло обойтись без подружки. В темноте, когда ночь еще не выстоялась и не посветлела, Настена добралась до бани, занавесила изнутри тряпкой окошечко и разделась, решив похлюпаться наскоро, потому что ее загаданный час, по всей видимости, должен был наступить позже.

Помывшись, Настена вернулась домой, прибрала при лампе перед зеркалом волосы и сказала старикам, что пойдет посидеть к Надьке, с которой будто бы ходила в баню. К Надьке Настена и правда заскочила, но ненадолго и без всякого дела, лишь бы показаться на глаза. Она торопилась обратно в баню. Тихонько, по-воровски, подкралась к двери, опасаясь, что опоздала, и прислушалась, нет ли кого внутри, потом осторожно вошла. Баня еще не выстыла, и, чтобы не взопреть, Настена пристроилась на порожке. Если кто и появится, она успеет подняться и посторониться, а пока оставалось только ждать.

Из деревни доносились последние слабые голоса, лай собак, затем все стихло. На Ангаре изредка с тугим бегущим звоном покалывало лед, да вздыхала, остывая, баня. Настена сидела в полной темноте, едва различая окошко, и чувствовала себя в оцепенении маленькой несчастной зверюшкой. Что бы человеку здесь среди ночи делать? Она попыталась о чем-нибудь думать, что-нибудь вспомнить и не смогла: то, что просто было среди людей, здесь оказалось невозможным.

Позже, когда от двери стало сильно поддувать, она перешла на лавку.

Видно, она все-таки задремала, потому что не слышала шагов. Дверь вдруг открылась, и что-то, задевая ее, шебурша, полезло в баню. Настена вскочила.

— Господи! Кто это, кто? — крикнула она, обмирая от страха.

Большая черная фигура на мгновение застыла у двери, потом кинулась к Настене.

— Молчи, Настена. Это я. Молчи.

В деревне взнялись и затихли собаки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *